Люси Дейн
Вечер в переулке Грез

1

   Потянув носом воздух, Мерси с омерзением поморщилась. Снова этот отвратительный запах!
   В последний год он превратился для Мерси в наваждение. Расползаясь по дому, проникал в малейшие щели, охотно присоединялся к сквознякам и прочим потокам воздуха и всюду курсировал с ними. От него не было спасения. Появляясь, он тут же отравлял собой всю домашнюю атмосферу вне зависимости от того, где находился его источник – на кухне, в гостиной, в столовой, спальне или снаружи, скажем в палисаднике, – и даже захватывал примыкающую к коттеджу часть переулка Грез, на котором тот стоял. Порой измученная этой гадостью, Мерси чувствовала тошнотворный душок, даже если в действительности он отсутствовал. Впрочем, следы ненавистного запаха – скорее вони, если уж называть вещи своими именами, – полностью никогда не исчезали. Миазмы оказались на удивление въедливыми, а их живучести оставалось лишь позавидовать: сколько Мерси ни проветривала помещения, особых успехов достигнуть не удалось. Да и что толку от подобных усилий, если искоренить источник запаха невозможно? Он появляется регулярно, по нескольку раз в день, причем в разных концах дома. И бороться с ним бесполезно.
   Впрочем, бесплодное сражение могло бы прекратиться в один момент, если бы Доррис, мать Мерси, согласилась расстаться со своим дурацким увлечением.
   Если бы!
   Мерси грустно вздохнула. Если бы мать вообще смогла перебороть себя и стать прежней милой, остроумной и веселой Доррис Бэкинсейл!
   Что толку думать об этом, размышлениями делу не поможешь, проплыло в ее голове, пока она одевалась и прихорашивалась перед зеркалом.
   Последнее, как всегда, много времени не потребовало: Мерси повезло – она принадлежала к тому редкостному типу людей, которые хорошо выглядят всегда, в любое время суток и при каких угодно обстоятельствах, хоть растолкай их посреди ночи или крикни над ухом «Пожар!», они все равно будут радовать глаз своим внешним видом.
   У Мерси были светлые кудрявые волосы длиной до плеч, которые сами укладывались в прическу, стоило лишь тряхнуть головой. Ее загорелое лицо не требовало особого макияжа – румянец был естественным, а цвет кожи настолько приятным, что ей даже в голову не пришло бы воспользоваться, скажем, таким тяжелым косметическим средством, как тональный крем. Пудры в косметичке Мерси также не было. Присутствовала лишь губная помада в двух вариантах – бесцветная, так называемая гигиеническая, и приглушенного вишневого оттенка. Находилась там еще тушь для ресниц, но ее Мерси тоже применяла нечасто. Дело в том, что у нее отсутствовала еще одна проблема, часто досаждающая блондинкам, – светлые брови и ресницы. У Мерси упомянутые детали внешности были темными. И если ей случалось подкрашивать ресницы, то изредка и лишь чуть-чуть, одни кончики.
   Вот и сейчас она накинула летнее трикотажное платье – одежку, требующую идеальной фигуры, которой Мерси, к счастью, обладала, – раза два провела расческой по волосам, и на том приготовления к выходу завершились.
   Настроение же ее так и не улучшилось. Как почти каждая красивая девушка, Мерси частенько вертелась перед зеркалом, и лицезрение собственного отражения порой действовало на нее как сеанс психотерапии. Иной раз у нее мелькала мысль, что, когда она войдет в возраст и лишится большей части привлекательности, эффект от подобного времяпрепровождения изменится в худшую сторону. Но старость в настоящий момент казалась такой далекой…
   И вот сегодня, едва ли не впервые за всю свою, впрочем не такую уж и долгую жизнь – потому что в этом году ей исполнилось всего двадцать три, – Мерси не испытала привычных позитивных ощущений при виде своего зеркального отражения. Виной тому был ненавистный запах, лишь усиливший накопившееся за последний год раздражение. Да и усталость тоже, ведь сражаться с трудностями приходилось почти в одиночку. А ведь для девушки ее возраста это не такая легкая задача.
   Продолжая морщиться, но, тем не менее, поминутно принюхиваясь, Мерси спустилась в коридор. Здесь запах ощущался сильнее, однако определить, откуда он идет, по-прежнему было трудно.
   Она двинулась вперед, заглядывая в каждую комнату. В гостиной никого не оказалось, в столовой тоже, следующим был холл, который пустовал. Кабинет, где когда-то работал отец, Мерси сознательно пропустила – искать в этом заброшенном помещении означало напрасно тратить время. Дальше находилась так называемая утренняя комната, где все обычно собирались – особенно по уик-эндам – на совместный завтрак в те времена, когда еще представляли собой семью. Не особенно надеясь, Мерси все же заглянула и сюда, но также никого не обнаружила.
   Осталась только кухня – подсобные помещения не в счет, – куда Мерси все равно зашла бы, потому что собиралась перехватить какой-нибудь сандвич, прежде чем отправиться в студию. Сообразив, что именно оттуда, из кухни, дверь которой практически никогда не закрывалась, и плывет в коридор струйка ненавистного запаха, Мерси гневно стиснула кулаки.
   Снова! Как будто не было просьб, уговоров, упреков, обид… И как будто с ней, с Мерси, вообще можно не считаться!
   Перешагнув порог, она остановилась. Кухня была большая, но не настолько, чтобы в ней можно было затеряться. Поэтому взгляд Мерси сразу остановился на сидящей за квадратным дубовым столом матери. Вернее, на ее руке, левой – потому что, как особа утонченная, мать Мерси, Доррис Бэкинсейл, обычно держала эту гадость именно в левой руке, усматривая в подобной манере какой-то особый шик. Сейчас мерзкая вонючка – иначе ее Мерси про себя и не называла – была изящно зажата между указательным и средним пальцами Доррис. И от нее струйкой вился вверх дымок – да-да, разумеется, речь идет о сигарете! О ненавистном Мерси продукте, изобретенном человечеством ради сомнительного удовольствия вдыхать дым. Что тут приятного, она хоть убей не понимала. Тем не менее независимо от ее желаний ей приходилось регулярно этим заниматься – дышать дымом, который распространяла по дому Доррис.
   О, как Мерси ненавидела табачный дух!
   Кроме того, она абсолютно не могла постичь – вероятно, в силу того что сама никогда не курила, – как можно быть таким эгоистом, чтобы ради дурацкого пристрастия отравлять существование другим людям. И меньше всего ожидала подобного от собственной матери. А фраза вроде «Потерпишь, ничего с тобой не случится» и вовсе была выше ее понимания. Однако раза два ей уже довелось услышать от Доррис эти слова.
   Один только факт, что произносила их собственная мать, приводил Мерси в состояние растерянности. Если бы речь шла о постороннем человеке – о, тут бы она за словом в карман не полезла! Но грубить матери, даже в ответ на ее собственную резкость, Мерси не могла, во всяком случае пока. Что будет дальше, как станут развиваться их отношения, если Доррис не изменит взгляд на жизнь, Мерси не знала.
   В данный момент ее интересовало не будущее, а самое что ни на есть настоящее.
   – Мама! – воскликнула она, гневно блеснув глазами. – Ну сколько можно просить!
   Доррис медленно подняла голову и повернулась к двери.
   – А, Мерси… Уже встала? Рановато ты сегодня…
   Сказано это было без всякого выражения, взгляд Доррис тоже оставался апатичным. Словом, та демонстрировала привычное для нее в последнее время состояние.
   – Ничего не рановато, даже поздно, давно пора отправляться в студию, – раздраженно ответила Мерси, не сводя взгляда с сигареты и едва сдерживая желание выхватить мерзкую вонючку из материнской руки, швырнуть на пол и растоптать.
   – Да? – безучастно произнесла Доррис. – Наверное, я сегодня потеряла чувство времени. – С этими словами она неспешно поднесла сигарету к губам и затянулась.
   Ты не только чувство времени потеряла, с горечью подумала Мерси, наблюдая, как та выпускает дым. Ты утратила ощущение реальности.
   В следующую минуту она закашлялась, потому что клуб дыма подплыл к ней.
   – Ну мама!
   – Что?
   Взгляд Доррис по-прежнему оставался тусклым, и Мерси поняла, что мать даже не заметила ее недовольства. Впрочем, ничего удивительного в этом не было, в последнее время их беседы именно так и протекали: Мерси горячилась, а Доррис пребывала словно за незримой стеной отчуждения, которой отгородилась от всех еще в прошлом году. То же самое происходило и сейчас.
   Глядя на Доррис, Мерси испытала прилив тихой ярости с примесью сразу двух чувств – бессилия и обиды. Первое относилось к ней самой, потому что у нее не осталось никаких идей относительно того, как вывести мать из затянувшегося ступора. Второе – к отцу. По мнению Мерси, он мог бы облечь историю с аборигенкой в какую-то иную форму.
   – Что! Ты еще спрашиваешь… Неужели нужно все начинать сначала?
   Доррис откинулась на спинку стула.
   – О чем это ты?
   Ноздри Мерси гневно раздулись.
   – Все о том же! О твоем пристрастии к табаку! Я уже не говорю, что тебе давно пора бросить курить – видно, ты не сделаешь этого, пока какая-нибудь хворь не заставит, – но ты могла бы хоть не курить на кухне!
   Доррис посмотрела на находящуюся в ее руке сигарету с таким видом, будто лишь сейчас осознала, что курит. Впрочем, может, так оно в действительности и было. Наблюдая за Доррис, Мерси не раз замечала, что мать действует как сомнамбула. Во всех ее движениях и жестах присутствовала странная медлительность.
   – На кухне? – переспросила Доррис.
   Затем все так же безучастно обвела взглядом помещение, и в ее глазах появилось такое выражение, будто она хотела сказать: «И правда кухня… Надо же, я и не заметила, как очутилась здесь».
   – Именно! – сердито кивнула Мерси.
   Сморщив лоб, Доррис несколько мгновений недоуменно смотрела на нее, прежде чем произнести:
   – Ты чем-то недовольна?
   Господи, дай мне силы выдержать это и не сорваться! – мысленно взмолилась Мерси.
   – Да, мама. Мне не нравится, что ты куришь на кухне, то есть в помещении, где я обычно завтракаю.
   – А… – протянула Доррис, опуская взгляд на стол. – Но ведь здесь достаточно места. Располагайся. Если хочешь, я передвинусь на другой край.
   Она даже не понимает, о чем я говорю! – вспыхнуло в мозгу Мерси.
   Тем временем Доррис вновь поднесла сигарету ко рту.
   – Мама! – вновь раздраженно воскликнула Мерси, испепеляя мать взглядом.
   С тем же успехом она могла взывать к совести кухонных шкафов или газовой плиты.
   – Мм? – вопросительно произнесла Доррис, выпуская изо рта очередную струю дыма.
   – О чем мы, по-твоему, говорим?! – почти крикнула Мерси. Одновременно она слегка попятилась от нового надвигающегося на нее сизоватого облака, но потом, словно не желая отступать перед обстоятельствами, остановилась, схватила первое, что попалось под руку – лежавшую на холодильнике газету, – и принялась яростно размахивать перед лицом.
   – О чем? – С каким-то вялым, не до конца проявившимся интересом Доррис наблюдала за ее действиями. По-видимому, они вызвали в ее голове некое движение мысли, потому что она добавила: – Почему ты не включишь вентилятор, если тебе жарко?
   Мерси швырнула газету обратно.
   – Хорошая мысль! – Потянувшись к настенному выключателю, она щелкнула им, и под потолком медленно двинулись по кругу лопасти большого вентилятора.
   По лицу Доррис скользнула тень улыбки.
   – Видишь, так гораздо лучше. Не переживай, скоро станет прохладнее.
   – Да мне не жарко, мама! – почти взвизгнула Мерси. – Пойми ты наконец!
   Доррис поморщилась.
   – Что ты так кричишь? Я не глухая.
   – Почему же тогда не слышишь меня?
   Мерси направилась к плите, чтобы проверить, насколько горяч кофе. Его почти каждое утро варила Доррис и – надо отдать ей должное – делала это отменно, даже несмотря на свою затянувшуюся апатию. А в качестве сосуда неизменно использовала пузатый стеклянный кофейник, из-за высокого узкого горлышка в котором пена могла подняться на значительную высоту.
   Хоть что-то приятное с утра, подумала Мерси, осторожно дотронувшись до стенки кофейника, содержимое которого было вполне приемлемой температуры. Мерси в равной степени не любила и чуть теплый, и остывший, а затем заново подогретый кофе. Изменение температуры в ту или иную сторону пагубно сказывалось на вкусовых качествах благородного напитка. Мерси была убеждена, что кофе нужно пить или почти сразу по приготовлении, или не пить вовсе. Уж лучше налить чашечку чая, который предпочитала она сама, особенно со сливками.
   – Почему не слышу? – Похоже, Доррис немного удивилась последней фразе Мерси.
   Та вернулась к холодильнику, распахнула дверцу и принялась рассматривать содержимое, выбирая ингредиенты для сандвича.
   – Уж не знаю почему! – сердито буркнула она через плечо. – А только не слышишь.

2

   Доррис вновь попыталась затянуться, но неожиданно выяснилось, что сигарета докурена почти до конца. Погасив ее в пепельнице, Доррис потянулась за пачкой с намерением извлечь следующую, и это увидела отвернувшаяся от холодильника с ветчиной и сыром в руках Мерси.
   – Мама, не кури здесь! – резко произнесла она.
   Похоже, ее тон вывел наконец Доррис из состояния безучастности.
   – А ты не дерзи! Это мой дом, и я вправе делать все, что мне заблагорассудится. И вообще, что-то ты в последнее время пренебрежительно относишься ко мне.
   – Это и мой дом тоже, – напомнила ей Мерси, беря доску и нож. – И я имею право позавтракать без того, чтобы рядом курили.
   Доррис прищурилась.
   – Что за чушь, чем я тебе мешаю? И что за капризы? Стол свободен – кроме пепельницы и пачки сигарет, на нем ничего нет!
   – Не в этом дело, как ты не понимаешь!
   Повисла короткая пауза.
   – А в чем же? – спросила Доррис.
   Не выдержав, Мерси со звоном швырнула нож на стол.
   – В сигаретном дыме!
   В устремленном на нее взгляде Доррис отразилось недоумение.
   – В дыме? А что он тебе…
   – Я не могу есть, когда он витает над столом! – с надрывом произнесла Мерси, выплескивая застарелое раздражение. – Меня от него тошнит!
   В глазах Доррис вновь промелькнуло какое-то выражение, однако относилось оно явно не к теме разговора.
   – Тошнит? Хм… Утренняя тошнота у женщин часто является признаком…
   Подобного вынести Мерси уже не смогла.
   – Беременности? – крикнула она, не дослушав фразы. – На это намекаешь?
   – Ну…
   – Брось, мама! Тебе прекрасно известно, что я утратила возможность иметь детей. – Почувствовав подступающие к глазам слезы, она добавила: – Ты знаешь, как ранят меня подобные разговоры, и тем не менее заводишь их!
   – Я? – воскликнула Доррис. – Это ты явилась сюда с какими-то непонятными претензиями. Я сидела себе спокойно и…
   – И курила!
   – Да. А ты начала упрекать меня в том, что я якобы мешаю тебе завтракать.
   – Конечно, мешаешь. Я не могу есть, когда рядом кто-то дымит. Это производит на меня тошнотворный эффект.
   Доррис обиженно поджала губы.
   – Странно, меня почему-то от дыма не тошнит! А тебя…
   – Не только меня. Тебе не хуже моего известно, что во всех кафе и ресторанах курить категорически запрещено! Именно потому, что люди принимают там пищу.
   – Мы ведь не в ресторане, – обронила Доррис.
   Замечание было вполне резонным, но данное обстоятельство еще больше подстегнуло возмущение Мерси.
   – Это вовсе не означает, что мы можем не считаться друг с другом!
   – Я тоже так думаю, – неожиданно согласилась Доррис.
   Мерси посмотрела на нее – сначала удивленно, потом с надеждой. В ее голове промелькнула мысль, что, возможно, еще не все потеряно, мать можно усовестить.
   – Правда? – осторожно произнесла она.
   Доррис с вздохом кивнула.
   – В последнее время ты совершенно со мной не считаешься.
   Мерси только рот разинула. Оказывается, мать истолковала ее слова по-своему!
   – Я?! – воскликнула она, обретя утраченный было дар речи. – Наоборот, это ты отравляешь мне жизнь! Весь дом пропитался никотином, просто спасения от него нет.
   Доррис поморщилась.
   – Не преувеличивай, пожалуйста. Так уж и пропитался…
   – Ты просто не чувствуешь, как, наверное, всякий курильщик. Но в действительности впечатление такое, будто эта гадость сочится из стен. Да что там! – хмыкнула Мерси. – Наверняка так и есть. За столько времени и обои, и шторы, и обивка мягкой мебели – все пропиталось этой…
   – Я курю всего год или около того, – перебила ее Доррис. – С тех пор как твой папа…
   Договорить ей не удалось, потому что ее прервал телефонный звонок.
   – Я отвечу, – мрачно произнесла Мерси, поворачиваясь в сторону стоящего на специальной подставке телефона.
   Но Доррис уже поднялась со стула. На удивление быстро.
   – Не нужно, это мне. – Приблизившись к телефону и сняв трубку, она произнесла с интонациями, совсем не похожими на те, которые у нее присутствовали в течение предыдущего разговора: – Да? Ронни! Да, это я, дорогой. Что сегодня делаю? Как тебе сказать… Собственно, я ничем особенно не занята.
   Ронни! Новый ухажер Доррис. И, по мнению Мерси, самый опасный из всех предыдущих, потому что он, похоже, тянет из Доррис деньги. Мерси заметила, что та несколько раз снимала с их общего делового счета довольно крупные суммы, которые уходили куда угодно, но только не в бизнес. До сих пор Мерси доводилось видеть этого самого Ронни лишь мельком, но периодически она становилась свидетелем телефонных бесед, подобных настоящей, поэтому имела возможность – и основания – делать некоторые выводы.
   – В четыре? – произнесла Доррис в трубку, окидывая Мерси таким взглядом, будто удивлялась, что та до сих пор находится на кухне.
   Не нравится, когда мешают! – мрачно усмехнулась про себя Мерси. А сама только тем и занимаешься…
   – Хорошо, подъезжай, к этому времени я буду готова, – сказала Доррис, изобразив в адрес невидимого собеседника не очень яркую, но все же улыбку.
   – Разве ты и сегодня не наведаешься в студию? – нарочито громко спросила Мерси. – Я уже забыла, когда ты заглядывала туда последний раз.
   – Тсс! Тише, – прошептала Доррис, накрыв микрофон телефонной трубки ладонью. – Тебя, наверное, слышно на другом конце провода!
   И очень хорошо, подумала Мерси. Для того я и повысила голос! Пусть Ронни знает, что отвлекает тебя от дел.
   – Ну извини, мама.
   – Чем извиняться, лучше бы дала мне спокойно поговорить! – напряженным шепотом произнесла Доррис.
   Мерси с вздохом посмотрела на сыр и ветчину, затем взяла их и отнесла обратно в холодильник. Видно, спокойно поесть сегодня не суждено.
   Перехвачу что-нибудь по дороге, в «Зеленом гноме», промелькнуло в ее голове. Подразумевалось кафе, расположенное за квартал от студии или за пять кварталов от дома – смотря откуда считать. В последнее время Мерси зачастила в упомянутое заведение, потому что завтракать в отравленной сигаретным дымом атмосфере действительно было невыносимо. В этом смысле кафе «Зеленый гном» было отдохновением души – курить там строжайше запрещалось.
 
   Но так уж получилось, что позавтракала Мерси лишь в студии. В кафе не оказалось свободных мест, поэтому она купила еду на вынос и вернулась к своему «вольво» с бумажным пакетом, в котором находились четыре фирменные слойки с разной начинкой – с ветчиной, творогом, джемом и яблоком. В ассортименте присутствовали еще слойки с копченым лососем, овощами, луком и яйцом. Мерси перепробовала все, но в конце концов остановила выбор на перечисленных выше четырех вариантах.
   Положив пакет с едой на свой рабочий стол, она направилась в смежное служебное помещение, где находился электрический чайник и сухая заварка. Мерси с предвкушением улыбнулась, взглянув на чудесный цейлонский чай в немного старомодной по нынешним полимерным временам упаковке – пестро раскрашенной жестяной коробке. В отличие от многих любителей чая Мерси не признавала заварочных пакетиков. У нее вызывал подозрение тот факт, что она не видит содержимого бумажного мешочка. Кроме того, ей нравился крупнолистовой чай, а в пакетиках, как правило, находилась субстанция, больше напоминающая пыль. А уж пристрастия некоторых к ароматизированным чаям Мерси не понимала вовсе. Что может быть лучше естественного вкуса, цвета и запаха натурального, без всяких «улучшающих» добавок чая?
   Любимый напиток Мерси заварила прямо в большой чашке, на боку которой красовалась надпись «Бэкинсейл-рум-кондишн». Это было название совместного ее с Доррис бизнеса – компьютерной студии по оформлению интерьера жилых и официальных помещений.
   Скользнув взглядом по упомянутой надписи, Мерси вздохнула, затем взяла чашку и двинулась к своему рабочему столу.
   Вздох ее относился к воспоминанию о тех счастливых временах, когда имя Доррис Бэкинсейл было на слуху, потому что сама она являлась модным дизайнером в области интерьера как жилых помещений, так и всякого рода присутственных мест, начиная от офисов и заканчивая огромными выставочными залами.
   Студия Доррис «Бэкинсейл-рум-кондишн» находилась отнюдь не в центре Лондона, скорее даже на окраине, правда в живописном районе, за которым среди местных жителей закрепилось название Аббатский лес. За последними коттеджами действительно начинался тянущийся вдоль берегов Темзы лес. В нем попадались вековые деревья, росшие, наверное, еще с тех времен, когда на водившуюся здесь живность охотились с луком и стрелами.
   Так вот, несмотря на удаленность от центра, студия «Бэкинсейл-рум-кондишн» являлась едва ли не наиболее посещаемым местом в округе. Причем перед ней останавливались почти исключительно дорогие автомобили, что конечно же свидетельствовало не только о достатке их владельцев, но также о статусе заведения.
   И все благодаря Доррис. В те благодатные деньки она блистала оригинальными идеями. По ее проектам были оформлены апартаменты богатейших людей Англии, нередко знатных фамилий. И, разумеется, все это способствовало росту доходов самой Доррис.
   Мерси с юных лет присматривалась к бизнесу матери и даже помогала чем могла, в частности выполняла мелкие поручения, скажем подчищала «грязь» на компьютерном макете чьей-нибудь гостиной, спальни или холла. Когда же Мерси повзрослела, окончила колледж, Доррис начала всерьез учить дочь профессии. Через год она приняла первый в жизни заказ – на оформление дорогого и элегантного косметического салона.
   Разумеется, не будь она дочерью Доррис Бэкинсейл, никто не решился бы предложить ей выполнить подобную работу, но в данном случае гарантировалась подстраховка со стороны главного специалиста – матери, – что сводило потенциальный риск к минимуму.
   Но помощи не потребовалось. К девятнадцати годам Мерси не только постигла тонкости дизайнерской профессии, но и успела выработать собственный стиль, что не осталось незамеченным. Так и к ней – в очень раннем по всем меркам возрасте – пришел успех. Тот проект она разработала безупречно, заказчики остались довольны, и вскоре в определенных кругах потянулся слушок, что дочь Доррис Бэкинсейл способна выдавать идеи не хуже матери.
   К Мерси потянулись заказы, она стала много работать, одновременно развиваясь как художник, и у нее, что называется, появилось собственное имя. Когда заработки Мерси почти сравнялись с доходами Доррис, та сделала ее своим официальным партнером по бизнесу…
   Устроившись за рабочим столом, Мерси включила компьютер и, пока он загружался, вынула из бумажного пакета первую слойку – с ветчиной.
   Хорошее было время, проплыло в ее голове. Мы с матерью года три так славно работали вместе. А потом…
   Она вновь невольно вздохнула.
   Потом отец Мерси, Эзра Бэкинсейл, этнограф, профессор Лондонского университета – до того словно находившийся в тени успехов жены и дочери, – вдруг проявил себя очень ярко и с совершенно неожиданной стороны.
   Мерси прекрасно помнила, как все это началось. Вернее, как пришло в их семью.
   Когда Эзра Бэкинсейл вернулся с островов Центральной Полинезии, где он находился в очередной этнографической экспедиции, Мерси зашла к нему в кабинет и случайно увидела на письменном столе какие-то красочные снимки. Один сразу привлек ее внимание. На нем была изображена хорошенькая аборигенка с обтянутыми куском пестрой ткани стройными бедрами. На этом одежда заканчивалась, полная красивая грудь девушки была обнажена. В руке она держала плетеную из лозы корзинку, из которой высовывался длинный французский батон. Кроме того, Мерси различила нечто, больше всего напоминавшее сверкающие упаковки чипсов или чего-то в этом роде. Набор продуктов плохо сочетался с экзотическим видом улыбчивой красотки. Мерси прыснула, представив, как та в подобном виде входит в местный супермаркет и делает покупки в обществе других таких же полуобнаженных красавиц.
   А что, супермаркеты на островах есть? – хотела было спросить Мерси у отца, но вовремя остановилась, заметив, с какой сосредоточенностью тот углубился в какие-то бумаги.
   Через мгновение она и вовсе забыла о своем вопросе, потому что увидела следующую фотографию. На ней вместе с улыбчивой островитянкой был изображен не кто иной, как Эзра Бэкинсейл!
   На сей раз бедра девушки обтягивала ткань другого рисунка, однако одежда по-прежнему ограничивалась лишь этим пестрым лоскутом. Грудь оставалась обнаженной – по-видимому, в тех краях подобное считалось нормой.
   Но не это удивило Мерси – суть местных привычек она успела отчасти постичь, еще разглядывая первый снимок, – а тот факт, что ее отец обвивал рукой талию прелестной аборигенки. И даже не столько сам жест, сколько сквозящая в нем привычность.