- Анна Тимофеевна, уж вы через край хватили! - сказал Олег.
   А Вячеслав, вскочив, как ужаленный, гаркнул:
   - Проституток в Советском Союзе нет, запомните, Анна Тимофеевна! В комсомоле же нас учат, что женщина в чувствах своих свободна, и выказывать их для нее не зазорно! Ясно? - и снова сел, словно урок ответил.
   Речь Вячеслава вызвала в Олеге бурю сарказма:
   - Неужто советская власть покончила с проституцией? Видит Бог, более могучей власти не знала история! Вчера я позднее обычного возвращался домой; так вот, три или четыре раза неизвестные особы заговаривали со мной. Одна попросила закурить, другая осведомлялась, как пройти на какую-то улицу, третья поинтересовалась, нет ли у меня билета в кино. Я, грешным делом, подумал, что это... Кто же были эти ночные тени на тротуарах, как по-вашему?
   - Кто они были? - и глаза Вячеслава сверкнули искренней ненавистью. Наследие проклятого царского режима, вот кто!
   Взгляды их скрестились - насмешливый Олегов и гневно-идейный Вячеслава. Олег решил уйти, чтобы не продолжать ссоры. В эту минуту кто-то очень энергично постучал в дверь. Принесли повестку для Катюши.
   - Мама родная! - вскрикнула она, распечатав конверт, и выронила повестку, как будто бумага обожгла ей пальцы.
   - Что такое? - спросила Аннушка.
   Олег, уже выходивший, обернулся.
   - В ГПУ вызывают! В ГПУ, меня! Уж, кажется, я своя! Уж, кажется, советскую власть я завсегда уважаю! Я - дочь рабочего! Никто никогда не слыхал, чтобы я...
   Вячеслав строго осадил ее:
   - Дура ты, что ли, Катя? Что ты орешь-то? Если советский гражданин нужен по какому-либо делу органам политуправления, он должен прежде всего сохранять это в тайне, а не трепаться направо и налево. Тебя и вызывают-то, может быть, только для того, чтобы собрать о ком-нибудь сведения.
   Неприятное чувство внезапно шевельнулось в душе Олега. В самом деле, может быть, только для сведений, но вот о ком?
   Едва успел он выйти в коридор, как из кухни послышался испуганный вскрик Вячеслава и вопль Аннушки. Олег ринулся назад, в кухню: Вячеслав опрокинул свой примус, и на полу уже растекался вспыхивающий керосин. Аннушка и Вячеслав бросились с ведрами к крану.
   - Нельзя воду! - закричал на них Олег и сильным толчком повалил на пол шкаф. Все вздрогнули от грохота и замерли в ожидании. Огонь не показывался.
   - Всё, - сказал Олег и подошел было подымать шкаф, но из коридора выскочила Надежда Спиридоновна с двумя картонками, а за ней по пятам Катюша с узлом и подушкой.
   - Куда вы, сумасшедшие? Паникерши несчастные! - заорал Вячеслав.
   - Остановитесь, огня уже нет! - крикнул Олег и подхватил Надежду Спиридоновну, которая чуть не упала.
   Обе женщины трусливо озирались. Потревоженные мальчики вбежали в кухню и в свою очередь оглядывались, не понимая, что случилось. Олег и Вячеслав стали подымать шкаф.
   - Эк меня угораздило! Чуть было беды не наделал. Ну, спасибо вам, Казаринов. - бормотал Вячеслав.
   - Запомните, что керосин нельзя заливать водой, - сказал ему Олег.
   - Господи-батюшки! Уж и напужалась же я! Ажио ноженьки мои затряслися! - заголосила Аннушка, опускаясь на стул.
   - Мой шкаф! - завопила Надежда Спиридоновна, только теперь получившая способность ориентироваться. - Почему на полу мой шкаф? Там простокваша, суп на завтра, фарфоровая посуда...
   Несчастный шкаф поставили на место и, когда открыли дверцы, обнаружили следы катаст-рофы: великолепные кузнецовские блюда были разбиты. Старая дева схватилась за голову.
   - Мои блюда! И мясные, и рыбные! Все пять штук! А я как раз намеревалась отнести их в комиссионный! У других, небось, все цело! Такой уж в этой квартире порядок завелся, чтобы обязательно подгадить старому человеку - Она с ненавистью покосилась на Вячеслава.
   - Виноват я! - вступился Олег. - Но преднамеренности никакой у меня не было: я не знал, чей это шкаф, но если б и знал - медлить было нельзя!
   - Мне здесь урону рублей на триста, а ведь я на продажу вещей только и живу! - не унималась старая дева.
   - Успокойтесь, Надежда Спиридоновна! Я вам верну эти деньги из следующей получки... - начал было Олег, но Вячеслав яростно обрушился на обоих:
   - Посмеет эта старая ехидна получить их с вас - шею ей сверну! Еще немного - и нам не выскочить, а она блюда свои старые жалеет! Запрудила тут все углы своим хламом! Старая барыня! Крыса царская! Сидит на своем добре, и ни единому человеку ни от нее, ни от ее добра пользы нет! Завтра же все пораскидаю, чтобы ни единой вещи ее на общей площади не осталось!
   Надежда Спиридоновна расширившимися, обезумевшими глазами уставилась на Вячеслава:
   - Крыса?! Это я крыса?! Мои вещи пораскидать? - пролепетала она, вся дрожа.
   - Ваши! Ишь, какая персона! Чтобы человеку спасибо сказать, ан нет ругается! Видно, мозги заплесневели!
   - Вячеслав, прекратите! - резко сказал Олег. - Как вам не стыдно!
   - Господи, Микола Милостивый! - вступилась в свою очередь Аннушка. Богом, видно, проклята наша квартира! Нет у нас никакого порядку, никакого ладу! Руготня одна с утра до ночи! Всяк-то тянет в свою сторону! Да нешто этак жить можно? Я давно говорю: с той самой поры, как домовой вышел, одни только беды и напасти!
   - Как домовой? Почему вышел? - и все повернулись к Аннушке, ожидая объяснений.
   - А вестимо как. не житье ему у нас стало. Домовой, он может, в которых домах десятками лет держался, ну, а при советской власти вмиг повывелся. Нешто он - сударь-батюшка - станет в коммунальной квартире гнездиться? Он должен с хозяином душа в душу жить. Он другой раз любит котом прикинуться, придтить на груди помурлыкать, да незаметно, за мурлыканьем, смотришь, что и присоветует и дело скажет. Ему любовь да уважение нужны. А у нас что? Кто у нас хозяин? Где порядок? Уж вы мне поверьте: ни в единой коммунальной квартире домового не будет. Оттого и жисть в них не ладится, оттого и тошно в них кажинному, и квартиры разваливаются, и во всем обиходе безобразие. Эти домоуправления ничего-то не смыслят, а послушать старых людей не хотят.
   Олег и Нина с улыбкой переглянулись. Прелесть эта Аннушка! Катюша и мальчики откровенно фыркали, а Вячеславу было не до домового - он угрюмо собирал поломанные части своего примуса.
   На следующий день Нина, вернувшись из Капеллы, прилегла на диване, чтобы отдохнуть перед концертом, в котором ей предстояло петь. Едва она задремала, как к ней постучался дворник, муж Аннушки.
   - К вам я, барыня-матушка! Уж простите, потревожу. Дело больно важное. Попрошу только я вас ни единой душе о нашем разговоре не сказывать, даже его сиятельству без нужды не говорите.
   - Егор Власович, - Нина, приподымаясь, усталым движением поправила волосы. - Не надо титуловать Олега, дорогой мой. Сколько раз мы говорили это.
   - Так ведь мы, кажись, вдвоем, барыня-матушка! При посторонних я в жисть не скажу. Я человек верный, сами знаете.
   - Знаю, голубчик. Садись и говори, в чем дело.
   - Видите ли, барыня-голубушка, вызывали меня сегодня в ихнюю гепеушную часть...
   - Что?! - Нина похолодела. - Обо мне? Об Олеге? Говори, говори!
   - Дознавались все больше про супруга вашего, про князя Дмитрия Андреевича покойного. Взаправду ли убит князь Дашков, али, может, только так показываете? Как же, говорю, не взаправду? Убит. Когда известие получено было, и сам он с той поры ровно бы в воду канул. При мне, говорю, и известие пришло, сам я тоже свидетель, присягнуть могу. Сколько слез Нина Александровна пролила, цельный год траур носила. Откуда же ему живому быть? Потолковали они меж собой и сызнова ко мне приступили: а кто этот молодой человек Казаринов, что в вашей квартире проживает? Кем он гражданке Дашковой приходится? Может, он и есть ейный муж князь Дмитрий Дашков? Да Господь, говорю, с вами! Я мужа Нины Александровны в лицо хорошо знал. Жилец у нас всего-навсего этот Казаринов. К Нине Александровне касательства не имеет. Как так не имеет, говорят, если меж собой он и по имени, и ужинают, и чай пьют вместе, и все это у нас уже установлено свидетельскими показаниями. Из вашей же квартиры люди подтверждают, что же ты, старик, будешь нас уверять в противном? Стал я тогда втолковывать, как вы в домоуправлении при прописке отвечать изволили: молодой, говорю, человек, сын столяра, молочный брат Дмитрия Андреевича. Его очень, говорю, любили в семье их превосхо-дительнейшего папеньки. Он в Белой армии с Дмитрием Андреевичем вместе был, и как из лагеря ослобонился, пришел к Нине Александровне рассказать про кончину Дмитрия Андреевича, а так как жить ему было негде, Нина Александровна по доброте своей и прописала его в комнате со своим братцем, там он и спит. Все это я доподлинно знаю, а коли кто другое что говорит, тому должно быть стыдно, семейных делов не знаючи, чернить напрасно Нину Александровну, потому как она дама гордая и благородная.
   - Спасибо, Егор Власович, что вступились за мою честь. Так они его за Дмитрия приняли? Стало быть, им неизвестно, что молодых князей Дашковых было двое?
   - Да видать, неизвестно, барыня! Это счастье еще, болезная вы моя. И кто это наговорил им, что вы с Олегом Андреевичем так коротко знакомы? Уж не Катенька ли эта паскудная? Коли Олега Андреевича вызовут, пусть он говорит то же, что я, точь-в-точь. Думаю я, обойдется это дело. Не тревожьтесь, барыня милая! Побелели вы, ровно бумага.
   - Спасибо, Егор Власович, родной мой! Сколько раз вы уже выручали меня. И отца помогли похоронить, и из Черемушек выбраться, и прописку мне устроили, а потом и Олегу. И теперь выручаете... Все вы! А мне вот вас и поблагодарить нечем.
   - Что вы, Нина Александровна! Я и слушать таких речей не хочу. Я довольно милостей видел от покойного барина Александра Спиридоновича. Ввек не забуду, как задарили они нас с Аннушкой на нашей свадьбе и посаженным отцом ейным соизволили стать - этакую честь оказали. Хоть тому уже скоро тридцать лет, да ведь для благодарности нет срока. Всегда у меня мой барин перед глазами, как они в своей чесучовой толстовке, с бородкой, с тросточкой по аллее идут, а за ними ихний таксик Букашка плетется. А коли завидят Александр Спиридонович окурок брошенный или бумажку конфетную, сейчас концом тросточки в песок зароют - не выносили они ничего такого в своем саду. Коли норка кротовая али сухой лист на дорожке - это пускай, это ничего, лишь бы не след человеческого присутствия, так и втолковывали они и садовнику, и мне. Поди, Мика уж и не помнит отца-то? Теперь, когда оба вы сиротинушками остались, сам Бог велит мне о вас позаботиться. Не кручиньтесь, барыня, Бог милостив. Минует чаша сия, как в церкви читают. Вы вот, барышня, в церкву ходить не желаете, а теперь дни такие подходят страстная седмица...
   - Я на Бога обижена, Егор Власович. Стоя у гроба отца, я сказала себе, что никогда больше не пойду к причастию.
   - Напрасно, барыня! Ох, напрасно! Великое это утешение - церковь Божия. Как войдешь в храм - ровно душ принял, только душ не для тела, а для духа нашего. Ну, я пошел, барыня. Отдыхайте покамест.
   И дверь за стариком затворилась.
   Нина сидела не шевелясь. Как близко! Рядом ходят! Протянули свои щупальца! Эта версия с молочным братом не слишком удачна... Теперь придется держаться именно ее, если начнут трепать по подробностям.
   Она решила поговорить с Олегом, предупредить его, до концерта оставалось слишком мало времени. Вечером она вернулась поздно и, проходя мимо комнаты Олега и Мики, увидела, что свет у них уже погашен, и решила не будить.
   Утром, во время чая, оба торопились на работу, к тому же в комнате был Мика, и она отложила разговор до вечера. Вернувшись из Капеллы, она собралась с духом и пошла к Олегу. Он был в шинели с фуражкой в руках.
   - Я к Бологовским, - с огоньком в глазах, с улыбкой он показался ей юношей - так изменилось его лицо! Сердце Нины болезненно сжалось при мысли, что она должна омрачить эту радость. "Потом, попозже! За два часа ничего не изменится!"
   Библиотека Надежды Спиридоновны принадлежала, в сущности, отцу Нины, старая дева перевезла ее во время гражданской войны из опустевшей квартиры брата к себе и этим спасла от расхищения. Поэтому Надежда Спиридоновка считала библиотеку своей собственностью и без всякого угрызения совести запрещала Мике притрагиваться к книгам своего отца. Для Нины и Олега она делала исключение. Книги уже не помещались в шкафы, стоящие в гостиной, и частично были расположены на стеллажах в коридоре.
   Вернувшись в этот вечер домой, Олег остановился перед одной из полок, чтобы выбрать себе книгу на ночь. Он стоял около самой двери в кухню и услышал слова, произнесенные голосом Вячеслава:
   - А ты зачем на Казаринова наплела? С досады, что ль, что в свою постель его затащить не удалось? Слишком уж несознательно сводить свои счеты этаким образом.
   Олег невольно замер на месте.
   - А ты почем знаешь, что я говорила? - сказал голос Катюши.
   - Как почем знаю? Следователь мне весь разговор про балерин привел от слова до слова. Только ты да я, да он тут были - кто ж кроме тебя?
   - Почему ж "наплела"? Я одну правду сказала.
   - Правду! Порасписала: столбовой дворянин и офицер и в родстве с Ниной Александров-ной, а ведь ничего ты про это не знаешь. Ну, а следователь, конечно, ко мне как с ножом к горлу: что да что вы о нем знаете? Как так "не осведомлены", когда другие в вашей квартире все знают? Вот и прочел: "Казаринов держит себя не по-советски, постоянно нападает на наши порядки, все повадки изобличают в нем бывшего гвардейца. С гражданкой Дашковой бывшей княгиней - он явно в родстве..." Вон сколько понаписала! А я что должен делать? За тобой повторять или прослыть за укрывателя классового врага? Нет, я свою правду выложил. Коли это показание Катерины Фоминичны Бычковой, говорю, - грош ему цена, она за этим Казарино-вым гонялась, да успеха не имела, вот и отплатила ему по-своему, по-бабьи. Учтите, товарищ следователь. Получила? Другой раз осторожней показывай. Следователь руку мне пожал, отпуская.
   Олег повернулся и пошел к себе, закурил и стал ходить по комнате. "С какого же конца они меня выследили? С чего началось? Опасно не то, что наговорила очаровательная Катюша, опасно, что они заинтересовались мной. Честный, хороший мальчик этот Вячеслав! Я правильно рассчитал, что лучше самому сказать все - благородного человека это больше свяжет". Он ходил, курил и чувствовал, что радостное восприятие жизни, которое появилось у него после праздника у Аси, улетает безвозвратно! Как будто он легко плыл по красивой, залитой солнцем реке, но вдруг что-то схватило за ноги и тянет его вниз, под воду! Сквозь сетку безрадостных соображений - как миновать расставленную западню и какие пустить в ход уловки - просачивалась убийственная мысль, та, прежняя: он должен уйти от Аси, и чем скорей, тем лучше, чтобы не затянуть и ее в эту пучину.
   Вошел Мика, говоря, что Нина зовет к чаю. Дашков вспомнил, как панически боится Нина гепеу, а между тем переговорить с ней совершенно необходимо. Когда он сел за стол и, принимая из ее рук чашку чая, взглянул ей в лицо, то обратил внимание на темные круги под глазами и тревожный опечаленный взгляд.
   Несколько раз он взглядывал на нее и всякий раз встречался с тем же озабоченным взглядом... Мика начал было что-то рассказывать, но скоро тоже смолк. Вставая из-за стола и свертывая в кольцо салфетку, он сказал:
   - Удивительно веселые собеседники вы оба! - и убежал.
   - Вы ничего не имеете мне сообщить, Нина? - спросил тогда Олег.
   - Имею.
   - Я тоже имею кое-что и уже вижу, что сведения эти одного порядка. Говорите же, Нина, не жалейте меня.
   Они проговорили до полуночи, сопоставляя все данные и разрабатывая детали на случай, если вызовут одного или обоих.
   Вставать раньше других настолько вошло в привычку Олега, что даже по свободным дням он подымался первым, желая избегнуть общей суеты на кухне. Но в это воскресенье он не встал, а, лежа на своем диване, курил папиросу за папиросой, тоже против обыкновения. В этот день у него была назначена и рушилась теперь встреча с Асей.
   - Вы больны, Олег Андреевич? - спросил Мика.
   - Здоров, - сумрачно ответил он.
   В дверь постучали.
   - Вам повестку принесли, выйдите расписаться, - окликнул голос Вячеслава.
   Он хмуро усмехнулся и, накинув на плечи старый китель, вышел. Никто из женского населения квартиры еще ни разу не видел его таким - небритым, в подтяжках... Молча расписался и повернулся уходить, но увидел Катюшу, которая стояла около своего примуса, наблюдая его. Прищурившись, он смерил ее пристальным насмешливым взглядом. Отомстила? Довольна?
   Она покраснела и отвернулась.
   - On ne perd pas du temps en notre troisieme bureau*,- сказал он Нине, показывая повестку.
   * А в нашем Третьем отделении времени зря не теряют (франц.)
   После чая Олег подошел взять горячей воды для бритья. Нина удержала его руку:
   - Не брейтесь ни сегодня, ни завтра... Этот ваш джентльменский вид..
   - Думаете, лучше будет, если обрасту щетиной?
   - Ну, все-таки! Хоть одичалым, что ли, покажетесь...
   На следующее утро она вернулась к той же теме:
   - Олег, вы уходите прямо туда, в пасть?
   - Нет, сначала еду в порт. В ГПУ к двум часам.
   - Олег, этот ваш джентльменский облик, когда вы кланяетесь, когда берете папиросу... Это все слишком, слишком гвардейское! Это во сто раз убедительней Катюшиной болтовни.
   - Ну, что поделать, Нина? Я ведь себя со стороны не вижу.
   - А все-таки постарайтесь, хотя бы в отношении жестов. Вы хорошо помните, что надо говорить?
   - Урок зазубрен раз и навсегда. Все дело в том, какими данными располагают "они". Я ведь не знаю, какой мне сюрприз преподнесут, быть может, имеется кто-то из прежних слуг или прежних солдат, с кем мне будет устроена очная ставка. Быть может, имеются сведения о ранениях или моя фотокарточка. Я ничего не знаю.
   - Олег, я сегодня вернусь только вечером. Чтобы мне не изводиться от тревоги весь день, позвоните мне в Капеллу, как только выберетесь оттуда. Скажите мне... ну, скажете мне что-нибудь.
   - Слушаюсь. - Он двинулся уходить, но она опять остановила:
   - Олег, будьте начеку! Все время будьте начеку, умоляю!
   На службе для того, чтобы уйти с половины дня, пришлось предъявить повестку. Моисей Гершелевич, всегда с ним очень приветливый, сказал только:
   - Что там? Ага, так. В час можете уйти, - но лицо его как-то вытянулось, и во всех последующих разговорах с Олегом он был подчеркнуто официален, даже обращался к нему по фамилии, а не по имени и отчеству.
   "Трус! Вот и выявилась вся твоя жидовская натура!" - подумал Олег и в свою очередь начал склонять по всем падежам: "товарищ Рабинович"...
   Перед тем как войти в мрачное здание, он остановился взглянуть на залитую солнцем улицу, на весеннее небо... "Ну, да что там! При товарищах мне все равно нет счастья!"
   И князь Дашков исчез в дверях ОГПУ.
   Глава двадцать пятая
   Черных ангелов крылья остры,
   Скоро будет последний суд
   - Вот, явился по вызову, - сказал он, входя в указанный ему кабинет и протягивая повестку следователю. Тот зорко оглядел его.
   - Садитесь.
   Олег сел и, стараясь подражать манерам Вячеслава, стал трепать свои густые волосы, угрюмо и равнодушно уставившись на следователя. Полицейские приемы сказались тотчас: следователь сидел спиной к окну, а Олега посадил против света.
   - Казаринов? Так. Расскажите кратко свою биографию,- и, откинувшись на спинку стула, следователь закурил.
   - Обо мне уже все известно. Я ведь из лагеря, а там не один раз проверяли все сведения. Был в Белой армии, не скрываю.
   - Не скрываете? Очень хорошо, что не скрываете. А все-таки расскажите, я хочу послушать.
   Олег стал повторять заученный рассказ, но следователь очень скоро перебил его:
   - Скажите, а каким образом вы, пролетарий по рождению, так хорошо владеете иностран-ными языками? Вот у нас есть сведения, что вы свободно говорите и по-французски, и по-английски.
   - Ну, свободно не свободно, а говорю. Видите ли, я в детстве... - и он выложил версию, которая была ему невыгодна из-за близости к аристократическим сферам и своему собственному имени, но она уже была вплетена в его рассказ другими людьми, и ее никак не обойти.
   - Мальчиком я постоянно слышал французскую и английскую речь, когда учили молодых господ, а я к языкам очень способен, меня постоянно в пример господским детям ставили, - закончил он.
   - Допустим, что так, - сказал следователь, - но вот нас как раз очень интересует семья Дашковых. Расскажите все, что вы о них знаете.
   - Да какие ж такие Дашковы? В живых ведь осталась одна только молодая княгиня, и та неурожденная - перед самой революцией княгиней стала.
   Недобрые глаза пристально уставились на него.
   - Из кого состояла семья Дашковых? - твердо отчеканил следователь.
   Олег подавил невольный вздох.
   - Ну, говорите же. Перечисляйте членов семьи.
   - Сам князь, генерал, командир корпуса, Андрей Михайлович, - он остановился. Ему показалось, что какая-то рука сжала ему горло.
   - Дальше.
   - Княгиня, жена его, - он опять остановился.
   - Имя княгини! Что же вы молчите? Не знаете, что ли?
   - София Николаевна, - тихо сказал Олег.
   - София Николаевна? Так... так. Запишем, София Николаевна...
   - А вы зачем повторяете? - вырвалось у Олега с нетерпеливым жестом.
   Ему показалось кощунственным, что святого имени матери касается этот язык, привыкший к ругательствам, угрозам и лжи.
   - А почему же я не могу повторить? Или надо было спросить разрешения у вас? Да ведь она вам не мать родная? Или, может быть, я должен был прибавить "ее сиятельство"?
   Олег молчал.
   - Ну, дальше! Кто еще? - сказал следователь.
   - Сын их, Дмитрий.
   - Еще какие дети?
   Пауза в долю секунды.
   - Была еще девочка Надя, она умерла в детстве от воспаления легких.
   Скажет или не скажет: "А второй сын, Олег?"
   Но следователь сказал совсем другое и как бы невзначай, по пути:
   - Этот корпусной генерал был, говорят, отчаянный мерзавец и собственноручно избивал денщиков...
   - Что? - вспыхнул Олег. - Этого не было, это неправда, этого не было и быть не могло... Наша армия... Генерал был строг, но справедлив, и за это очень любим солдатами. С офицеров он взыскивал гораздо строже, чем с рядовых, - это было его правило. А всего строже он был... - он остановился, едва не выпалив: с нами, с сыновьями.
   Следователь все так же пристально всматривался в него.
   - А он, видно, дорог вам, этот генерал, если вы так горячо заступаетесь.
   Олег спохватился, что проявил излишнюю горячность, - эти слова были, очевидно, просто ловушкой, в которую он и попался тотчас. Он постарался принять равнодушный вид:
   - Не то чтобы дорог, а все-таки... Я ведь привык с детства к этой семье - худого не видел. Денщики у них живали годами, никогда не жаловались, их задаривали. Отчего не сказать правду?
   - Вот правду-то я и хотел бы услышать. А какова, скажите, конечная судьба этого генерала?
   - Расстрелян в Петрограде в девятнадцатом году. - Говоря это, Олег поставил локоть на стол и положил лоб на ладонь. Он понимал, что с точки зрения конспирации этот жест вовсе неудачен, но, предвидя следующий вопрос, чувствовал себя не в состоянии выдержать взгляд допросчика.
   - А княгиня? Что же вы молчите? У вас голова, кажется, болит? Хотите, дадим порошок?
   - Не надо, - и Олег отвел руку.
   - Ну, тогда отвечайте.
   - Когда молодой князь уезжал в добровольческую армию, была еще жива. Я только недавно узнал, что ее нет в живых. Подробностей не знаю.
   - Так-таки совсем не знаете? Да неужели же? А до меня вот дошли некоторые подробности. Была расстреляна неподалеку от поместья на железнодорожном полустанке. Дамочка, по-видимому, задумала ускользнуть из-под чекистского надзора, который был учрежден над ней в имении. Однако не удалось! Находившийся на полустанке отряд комиссара Газа задержал беглянку. Во время ареста горничная, задержанная с княгиней, выходила из себя, кричала и грозила красноармейцам, но сама княгиня не произнесла за все время ни слова. Не слышали об этом? Ходил слух, что обе были изнасилованы конвойными, прежде чем расстреляны. Княгиня ведь была красивая бабенка, несмотря на свои сорок пять лет, и горничная приманчивая такая. Об этом тоже не слышали?
   Олег молчал... Следователь, сощурившись, пристально всматривался в него:
   - Там была еще княжеская собака. Говорят, она выла всю ночь над трупом княгини, пришлось прикончить ее и бросить там же, на мусорной куче... Что вы так повернулись вдруг? - Внезапно он перешел в участливый тон: - Вы очень нервны, Казаринов. Вам не худо бы полечиться.
   - Посидите столько лет в Соловках, так, полагаю, будете нервны и вы, отрезал Олег.
   - Весьма вероятно. Допускаю также, что сама тема разговора вам слишком небезразлична. Ну-с, а что вы можете нам сказать про молодого князя?
   - Дмитрий Дашков окончил Пажеский корпус в тысяча девятьсот тринадцатом году. Гвардейский офицер.
   - Какого полка?
   - Вышел в кавалергардский. В пятнадцатом году попал на фронт, в конце шестнадцатого, после контузии, получил отпуск и приехал в Петербург, в январе семнадцатого женился...
   - Что вы можете сказать о его жене?
   - Я видел Нину Александровну мельком еще в семнадцатом году. Когда в настоящее время меня выпустили из лагеря, я пришел к ней, намереваясь сообщить ей о гибели мужа. Кроме того, я надеялся, что она разрешит мне у себя остановиться, так как мне негде было жить, а никого из прежних друзей я не мог отыскать. Она и в самом деле согласилась прописать меня в комнате со своим братом-мальчиком. Пока все еще живу там.
   - Что вы можете нам сообщить об этой женщине?
   - Сообщить? Да право не знаю... Это талантливая певица, артистка Государственной Капеллы. Она, кроме того, постоянно выступает в рабочих клубах...