- Лаврушка зверя подбил, - уверенно сказал Майборода. Он как выстрелит, так шкура есть. Вот я вам расскажу... Петяшка! Гляди! Гляди! Стреляй, милай! Прямо у них над головой, лениво помахивая крыльями, летел большой, тяжелый пеликан. Мальчик выстрелил по пеликану в упор, прямо в его широкую белую грудь. Больше под выстрел ничего не попадалось. Зато издалека, с той стороны, куда ушел Лаврентий Кулибаба, один за другим прогремели еще два выстрела. Камыши становились гуще, и продираться сквозь них было все труднее. Васька Лелюх совсем приуныл. Все брели по колено в воде. Неожиданно камыши расступились, и участники экспедиции оказались на берегу большого чистого озера, в центре которого возвышался круглый островок, поросший большими ивами и кустарником. - Вот и Атаманский, - объявил Петяшка. Он отыскал брод и провел своих спутников на остров. Под одной из плакучих ив сидел Лаврентий Кули-баба. У его ног лежал небольшой кабан. Перегоняя друг друга, все бросились к нему: рассматривали свирепую морду, щупали жесткую, как проволока, щетину, удивлялись страшным клыкам. - Вот это да! - воскликнула Ольга. - Хорош кабанчик, - поддержал Жмуркин. - Подсвинок-то? - довольно безразлично ответил Лаврентий. - Нет, худой. Вот к осени, тогда бы он жиру нагулял, а то сейчас бить зверя или птицу одно баловство. Подсвинок для стоящего охотника не добыча. У меня тут настоящая добыча есть. Он поднял с земли тужурку. Под ней лежал пушистый, величиной с большую собаку, зверь. Его шерсть, чуть подпорченная кровью, шелковистая на ощупь, была серо-бурого цвета. На ногах и шее - темные полосы. Острые уши украшены пушистыми кисточками. Четыре черные полосы тянутся от лба к затылку. Черные кольца на хвосте. - Болотная рысь!.. Это хаус!.. Камышовый кот!.. - Раздалось сразу несколько возгласов. Все щупали мускулистые лапы кота, пытались по хвосту и зубам определить его возраст, рассматривали место, куда попала пуля. Лаврентий был доволен. - Этих камышовых котов, или по-нашему хаусов, надо бить во всякое время, говорил он, - как и волка. Каждая такая гадюка за месяц столько яиц и птиц истребит, что человек и в год не съест. А сильный, дьявол! Как кукуруза поспевает, он на поля пробирается мышей ловить. Ну, бывает, собаки кота и прихватят. Так ведь уходит, дьявол. От целой своры отобьется и уходит. Самым сильным псам животы повспарывает, глаза выцарапает и уйдет. - А на людей нападает, дядя Лаврентий? - спросил Васька, на всякий случай отодвигаясь от мертвого кота. - На человека? Раненый кот нападает, а так - нет. Я только один случай знаю. Да и то не с хаусом, а с лесным котом. Такие у нас на Кубани в горных лесах водятся. Он немного поменьше камышового кота, но тоже страшный: когти и зубы, как у этого. Так вот, раз в лесу кот с ветки на спину охотника кинулся и вцепился ему в шапку. На спине у охотника был привязан убитый заяц, он, видно, и привлек голодного кота. - Ну, а охотник что? - Да чего охотник? Известно. Схватил кота да об землю и убил. - И сильно поранил его кот? - спросил Проценко. - Поранил? - переспросил Кулибаба. - А вот гляди. Он поднял кверху свою неподпоясанную рубаху. От шеи через всю спину к поясу шли полосы глубоких рубцов. - Кхе! Кхе! - захихикал Майборода. - Лаврушка потому и невзлюбил хаусов. Бить, говорит, надо этих зверюг во всякое время. - Не болтай! - насупился Лаврентий. - Сам знаешь, что от хаусов уткам погибель, а лесные коты, того и гляди, фазанов начисто переведут. - Он демонстративно отвернулся от Христофора Ферапонтовича и, обращаясь к Проценко, предложил: - Давайте свежевать добычу да полдничать. - Нет, мы сначала остров осмотрим. Решетняк говорил, что здесь, на Атаманском, отряд Гудкова около месяца был, а потом, когда отряд ушел, здесь была тайная база. Оружие, патроны хранили, - сказал Проценко. - Было, было, - подтвердил Майборода. В центре острова стояла старая, в несколько обхватов ива. В ее дупле хранились когда-то гранаты и патроны, а на вершине помещался наблюдательный пост. Разыскивали полусгнившие остатки свай, на которых стоял выстроенный партизанами склад для винтовок. Были тщательно обследованы дуплистые ивы, но нигде ничего похожего на тайник не обнаружили. - Надо рыть землю, - предложила Ольга. - А ты попробуй, милашка, покопай, - засмеялся Майборода. Не понимая, почему он смеется, Ольга несколько раз ковырнула ножом мягкую, податливую почву. Небольшая ямка сразу же наполнилась водой. Ольга перешла на другое место и снова попробовала копать - опять вода. Не оставалось сомнений в том, что на Атаманском - главной базе отряда Гудкова - никакого тайника нет, - Пойдем завтракать, - нарушил тягостное молчание Кулибаба, - да и о шкурах нужно позаботиться, а то пропадут. - Вы идите, а я еще поищу, - сказал Жмуркин и стал снова выстукивать стволы и копать землю. Возня с охотничьими трофеями немного развлекла участников экспедиции. Только Проценко, раздосадованный первой неудачей, был хмур и, отойдя в сторону, уселся на полусгнивший ствол поваленной бурей ивы. Он думал о том, что же делать дальше. Где искать? Ракитина и ребята обступили Кулибабу, который, ловко орудуя охотничьим ножом, снимал с кабана шкуру. В это время, бормоча что-то себе под нос, Христофор Ферапонтович заканчивал потрошить утку. - Ну-ка, хлопчики, эвон под ивой накопайте глины, - скомандовал он. Ребята повиновались. - А зачем глина? - поинтересовался Васька. - Утку жарить, - пожалуй, даже с некоторым удивлением ответил Петяшка: неужели, дескать, таких простых вещей не знаешь! По виду Васьки нетрудно было догадаться, что он ничего не понял, но спрашивать не стал, чтобы Петяшка не зазнался, Христофор Ферапонтович спустился к воде, тщательно промыл утку. Потом развел глину и, к удивлению Васьки, начал обмазывать ею чистенькую тушку птицы. - А разве так можно? - усомнился Васька. - А я думал, что так только индейцы жарят, Я читал... - В каких книжках? - заинтересовался Петяшка. - Эх, ты! - торжествовал на этот раз Васька. - Не знаешь! У Майн Рида, у Купера. Обмазанную глиной утку Майборода положил на землю, засыпал слоем сухой глины, а сверху развел костер. Лаврентий Кулибаба принес кусок грудинки, ничем не отличавшейся от домашней свинины. Майборода нарезал мясо кабана на небольшие куски, сложил их в котелок, крепко посолил, положил туда два стручка красного перца и повесил над костром. Лаврентий Кулибаба, Петяшка и вызвавшаяся им помогать Ольга сняли шкурки с хауса и птиц. Наконец Христофор Ферапонтович объявил, что полдник готов. Подошел Жмуркин. Подсел поближе Проценко. Сначала ели жаренку. Впрочем, ели не все. Ольга Ракитина, Жмуркин и Васька, никогда не пробовавшие кавказской пищи, взяв по ложке, долго отдувались, пили воду и второй раз лезть в котелок не отважились. - Ну и перец! - вытирал выступившие слезы Васька. - Словно горячий примус проглотил! К их счастью, утка была без перца, а то бы сидеть им голодными. - Пища богов! - зажмурился от удовольствия Васька, проглотив первый кусок охотничьего блюда. - Никогда не ел ничего вкуснее. Шкуры хауса, кабана и птиц были обработаны, свернуты в аккуратные трубки. В таком виде они бу-дут отравлены в город, а там препараторы превратят их в чучела для музея. Делать на Атаманском было нечего. - Ну, Грицько, - предложил Кулибаба, - пошли на другие острова. Их тут богато. До вечера на трех-четырех побываем, Проценко несколько минут молчал, задумчиво смотря куда-то вдаль. Потом он снял очки, обвел всех взглядом добрых близоруких глаз и неожиданно сказал: - Нет, дядя Лаврентий, мы больше никакие острова осматривать не будем. Надо отправляться в горы Скалистого хребта и искать там. Жмуркин недоверчиво хмыкнул. Проценко обернулся к нему. - Я все думал, почему записка адресована именно мне. И вот я догадался, о какой решетке идет речь. Решетка - это шифр. У меня дома хранится одно письмо, вернее записка Натальи Гудковой, которая написана этим шифром. - А ключ к шифру, - оживился Жмуркин, - ключ есть? - Есть и ключ. Следование экспедиции по намеченному маршруту прервалось.
НОВАЯ ПРОПАЖА, НОВАЯ НЕОЖИДАННОСТЬ
Проценко выдвинул ящик письменного стола, вытащил объемистую папку и начал перебирать лежащие в ней бумаги. Не найдя того, что искал, он просмотрел их снова. Затем стал перелистывать с лихорадочной поспешностью и снова торопливо выдвигать один за другим ящики стола. - Украли! - растерянно обведя взглядом обступивших его участников экспедиции, проговорил он. - Нет ни письма, ни ключа к шифру. Украли. - Кто мог украсть? - зло закричал Жмуркин. - Ищите. Вы сами куда-нибудь засунули! Некому красть. Ольга что было силы сжала руку Жмуркина выше локтя: - Нельзя так волноваться. Очевидно, украл бумаги тот самый Ванька Каин, который взял и "Трех мушкетеров". Жмуркин что-то пробормотал, извинился, нервно закурил. Проценко подошел к телефону и набрал номер Решетняка. - Филипп, - сбиваясь заговорил он, - у меня новое несчастье... Я нашел решетку. Ну, то есть не решетку, а ключ к решетке. Но у меня украли шифр. А ты, видимо, прав, искать надо в горах, а не на Тамани. Но как быть? - Откуда ты говоришь? - спокойно перебил его Решетняк. Узнав, что экспедиция в полном Составе вернулась обратно, Решетняк минуту помолчал, обдумывая что-то, а потом предложил: - Вот что: детей оставь дома, а вы все приезжайте ко мне. Тут на месте и решим, как быть дальше... - Вот всегда так - как до интересного дойдет, так нашего брата по шапке! сетовал Васька, после того как взрослые уехали. Алла и Шура разом, как по команде, вздохнули. - А там небось что-нибудь новое, - продолжал ворчать Лелюх, - события развиваются. Сам того не подозревая, Васька Лелюх на этот раз оказался провидцем. В подъезде краевого управления милиции Проценко и его спутников встретила с заранее приготовленными пропусками Анечка Колесникова. - Вас просили зайти в комнату двадцать четыре, к завхозу, - обратилась она к Жмуркину, - там нужно что-то с машиной уточнить. Перерегистрация знаков, что ли. Вы прямо сейчас зайдите. Как раз и Филипп Васильевич отлучился. Разыскав комнату двадцать четыре, Жмуркин без стука толкнул дверь. Особенно церемониться с завхозом он не собирался. За столом сидели Решетняк и какой-то майор. На диванчике около стены расположились два молодых человека в штатском. - Входите, - повелительно произнес Решетняк, а когда опешивший Жмуркин сделал несколько шагов вперед, насмешливо добавил: - Что-то вы робки стали, Коршун. Жмуркин отпрянул к двери, но только что сидевшие на диване молодые люди оказались уже позади него. Один из них сдавил запястье правой руки Жмуркина, а второй быстро и ловко выхватил плоский пистолет из заднего кармана его брюк. - Значит, Ваньку Каина из этого пистолета прикончили? - Я не понимаю вас, - пробормотал Жмуркин. - Кого вы называете Коршуном? Какое отношение ко мне имеет Ванька Каин? Решетняк в упор посмотрел на него и сказал: - Чтоб вы не думали, что я вас беру "на пушку", сюда приведут вашего друга, который рассказал уже все. Давайте, Потапов. Один из державших Жмуркина молодых людей выглянул в коридор и крикнул: - Введите арестованного! Жмуркин не отрываясь смотрел на дверь. Два конвоира пропустили впереди себя невысокого, плотного человека с коротко остриженными черными волосами, сильно тронутыми проседью. - Слягавил, Князь! - бросился к нему с поднятыми кулаками Жмуркин. Но Потапов успел схватить его за руки. - Поганый болтун! - в бешенстве заорал арестованный, и его глаза налились кровью. - Подвяжи язык! - Уведите, - кивнул Решетняк конвоирам на арестованного, которого Жмуркин назвал Князем. - Опростоволосились, Коршун. Думаю, больше вам запираться не к чему. Знакомьтесь - майор Сомов, Поведет следствие по вашему делу. Ничего больше не добавив, Решетняк вышел и направился к себе в кабинет. Подавленное настроение Проценко невольно передалось Ольге. Они сидели с убитым видом. Решетняк весело посмотрел на них и спросил: - Почему такое уныние? Не поднимая головы, Проценко глухо ответил. - Несчастье, Филипп. Этот мерзавец Ванька Каин, оказывается, украл вместе с "Тремя мушкетерами" одно письмо Натальи, а в нем... Решетняк не дал ему докончить: - Если ты говоришь о шифрованном письме и ключе к шифру, то их взял я, а не Ванька Каин. - То есть как? - изумился Проценко. - Сейчас, сейчас, - засмеялся подполковник. - Этакий нетерпеливый народ! Все по порядку расскажу. - Нужно подождать Жмуркина, - остановил его Проценко, - он больше всех переживал. - Пожалуй, Жмуркина ждать не стоит, - улыбнулся Решетняк, - я его только что арестовал. Кстати, и фамилия его не Жмуркин. - Как? За что? Не может быть! - Придется запастись терпением, - ответил Решетняк, - нам пока еще тоже не все ясно, но думаю, что уже сегодня многое прояснится. Я уверен, что вечером смогу вам кое-что рассказать. Приходите ко мне сюда в двадцать один ноль ноль. Сейчас же прошу извинить меня, дорогие друзья, надо принять участие в допросе Жмуркина и еще одного его приятеля...
ТАЙНА "ТРЕХ МУШКЕТЕРОВ"
В девять часов вечера Проценко и Ольга снова были в кабинете Решетняка. Филипп Васильевич представил им немолодого майора милиции: - Знакомьтесь - старший следователь Степан Степанович Сомов. Вот он нам и расскажет то, что ему известно о Жмуркине, об убийстве Ваньки Каина и о тайне "Трех мушкетеров". Майор Сомов опустился в кресло, подождал, пока рассядутся его слушатели, и начал неторопливый рассказ. ...Вскоре после окончания войны в один из исправительных трудовых лагерей на Урале поступил новый заключенный. Фамилия его была Коршунов, звали его Максим. Осужден он был сроком на пять лет за мошенничество. Попав в тюрьму, Коршунов не утратил своего веселого, общительного нрава. Он был дисциплинирован, хорошо работал, а по вечерам развлекал заключенных то пением, то забавными рассказами о своих мошеннических проделках, которыми начал заниматься чуть ли не с десятилетнего возраста. Но чаще всего в свободное время Максим рисовал на листке бумаги углем или карандашом портреты своих товарищей по заключению. Портреты эти в лагере имели большой успех. Многие удивлялись тому, как Коршунов - в лагере его звали "Коршун" - ловко и быстро добивается в рисунке портретного сходства. - Чего ж вы хотите, - улыбался он, слыша возгласы одобрения, - я ведь в художественном училище занимался. Как раз бы в конце сорок первого окончил, да война помешала. В этом лагере отбывал наказание заключенный по кличке "Князь". Утверждали, что он действительно происходит из семьи каких-то кавказских князей. С первых же дней пребывания в лагере Коршунов заметил, что уголовники боятся немолодого, неразговорчивого Князя и сносят от него любые притеснения. А он с ними не церемонился: отбирал передачи, заставлял вместо себя убирать барак, нередко, срывая зло, награждал оплеухами и пинками. Других заключенных, не уголовников, Князь открыто презирал и ни в какие сношения, с ними не входил. Тем удивительнее показалось всем, что этот злобный, скрытный человек начал водить дружбу с Максимом Коршуном. Князь явно ухаживал за Коршуном, открыто пытался приблизить его к себе. Он всячески старался почаще оставаться с Коршуном один на один и подолгу о чем-то с ним разговаривал. Юркие проныры-карманники однажды решили подслушать, о чем же ведутся эти оживленные беседы. Удивлению их не было предела: Князь интересовался картинами. Втихомолку лагерники много смеялись. Интерес матерого бандита к живописи удивлял и Коршунова, но в конце концов он решил, что у каждого человека может проснуться интерес к искусству, даже в самом преклонном возрасте. Князь же внимательно приглядывался к Коршунову, расспрашивал о "деле", за которое тот попал в лагерь. Наконец он понял, что Коршун для него "свой" и таиться перед ним нечего. - Слушай, Коршун, правду говорят, что есть такие картины, которые десятки, а то и сотни тысяч стоят? Максим Коршунов подтвердил это. - Так вот слушай, Коршун, - продолжал Князь, - мы можем обделать хорошее дело. Срок и у меня и у тебя кончается почти в одно время. Я на месяц раньше тебя выйду. Тебя дождусь, и мы раздобудем десяток или там два таких картинок. Только вот куда их сбыть? На толкучке таких денег не дадут. - Сбыть не штука, - успокоил его Коршун: - иностранцам в Москве. Всякие там чины посольств. Они с удовольствием покупают. Это я бы обтяпал. Но картин не взять. Картинные галереи, где висят такие полотна, охраняют почище любого банка. Там, кроме сторожей, сигнализация, фотоэлементы. Да мало ли что. - А мы и не будем брать в галерее. У нас дело будет почти без риска. И Князь стал рассказывать: - В сорок втором году сидел я в ростовской тюрьме. Суда мне еще не было, но дело пахло керосином. Нас, меня и дружка моего, звали его Сенька Кривой, застукали на вооруженном налете. Банк один с Украины эвакуировался, ну, мы и решили его распотрошить. Дело-то было плевое. Банк этот временно помещался в какой-то школе. Ни тебе железных дверей, ни решеток на окнах. Мужчины на фронт ушли, охрана - две бабы-милиционерши. Одна снаружи, а другая: внутри здания. Ту, что снаружи, дружок мой без шума пришил финкой. Выставили мы раму и забрались в школу, но не в ту комнату, где сейф стоял, а рядом. Приоткрыли чуть дверь, видим милиционерша стоит и вроде прислушивается. А тут, как назло, у меня под ногой Половица скрипнула. Она за наган и командует: "Ни с места!" - а сама к телефону пятится, он у нее за спиной на столике стоял, а с нашей двери глаз не сводит. "Бросай пушку!" - кричу я ей. А она вместо этого из нагана - раз и другой. Ну, ей-то не видно, куда в темноту стрелять, а она у меня на свету как на ладони. Я ее враз снял. С первого выстрела. Наган у нее выпал из рук, и сама упала. Но еще живая была. Пришлось финкой кончить. Коршунов заинтересованно спросил: - Ну, а дальше? - У нас с собой какой надо инструмент был. Один сейф спокойно вскрыли, за другой принялись... Тут нас и взяли: патрули выстрелы услышали. Да меня и Кривого в Ростове знали по делам разным. Так что ждали мы - четыре сбоку, ваших нет. Князь затянулся папиросой и замолчал. Слушавший с огромным интересом Коршун начал его теребить! - Дальше! Дальше! Суд-то все-таки не дал высшую меру? - Суд-то бы дал, - усмехнулся Князь, - да не успел: фашисты подошли и нас из тюрьмы выпустили. Да не только выпустили, а и на службу определили. В полицию свою. Мы сперва думали утечь, а потом глядим - служба подходящая. Берем что хотим, а риску куда меньше. В Ростове мы пробыли недолго. Немцы Краснодар взяли, а я и Кривой - оба кубанцы, так нас в Краснодар перевели. Ну, а как мы там служили, это к делу не относится. Не в том суть. Однажды Кривого забрали в отряд по борьбе с партизанами. Не было его недели две. Вернулся он злой как черт. Партизаны ему руку прострелили, и поживиться он ничем не смог. Даже начальник карательной экспедиции капитан ОС Шульц всего-навсего заполучил какую-то маленькую картину и иконку.
Сомов вел рассказ так, что слушатели невольно забывали, что перед ними майор милиции. Казалось, сам Князь, матерый бандит-рецидивист, изменник и фашистский прихвостень, рассказывает о своих кровавых преступлениях. - Ты думаешь, - спросил Коршунов Князя, - что этот Шульц заполучил ценные полотна? - Какие полотна! - окрысился Князь. - Шульц привез из карательной экспедиции маленькую картину и иконку. - Ты не злись, Князь, - спокойно увещевал его Коршунов, - я тебя внимательно слушаю. Чем дальше, тем внимательнее. Полотнами художники называют любую картину, любое свое произведение, в том числе и иконы. - А, - осклабился Князь, - у них тоже, как у нас, свой жаргон. - Считай как знаешь. Жаргон так жаргон, - согласился Коршунов. - Словом, профессиональная терминология. Ну да наплевать на нее. Где этот самый Шульц и захваченные им картины? - Не торопись, - охладил его пыл Князь, - слушай по порядку. Шульц боялся партизан и около дома, где он жил, всегда ставили пост из одного эсэсовца и одного полицая. Однажды утром заступил я на этот пост. Мне уже не раз приходилось дежурить около шульцевской квартиры, и я знал всех, кто ходит к Шульцу. Только я заступил на пост, является соседка, Самойличиха. Вообще-то Шульц с русскими знакомства не водил. А с этой бабой у него были дела. Она ему продавала и меняла вещи, которые мы "организовывали" во время облав и обысков. Пробыла Самойличиха в доме не больше минут пятнадцати и вышла с каким-то большим узлом. Мы ее не трогали, поскольку она всегда от Шульца вещи выносила. Проходит часа два. Вдруг слышим в доме крик. Вылетает на крыльцо Шульц, подбегает ко мне, хватает за грудки и прямо в глаза пистолет тычет. Он по-русски умел неплохо говорить а тут со зла мешает немецкие слова с нашими, и я долго не мог попять, чего он вызверился. Но наконец разобрал. Оказывается, он спал, а в это время у него украли какую-то икону, картину и книгу. Я, по правде сказать, удивился. Немец хапуга был, но безалаберный. Мы с Кривым сколько раз у него тягали и деньги и вещи, и никогда он не бушевал, а тут из-за каких-то пустяков из себя выходит, Я ему так и скажи: - Не извольте, дескать, беспокоиться. Подумаешь, добро. Я вам через час сотню икон и машину книг организую. Он кричит: "Ты есть болван! Ты есть швайн!" - ну "свинья", значит. И опять в нос пистолет сует и требует, чтобы я отдал пропажу. Я вижу - стрельнет: не в себе немец. - Не брал я никаких икон. На кой они мне нужны. Не иначе, Самойличиха унесла. Насилу ему втолковал, что приходила его компаньонка и унесла какой-то узел. Тогда он нам приказал за ним идти и бросился как есть, неодетый, к дому Самойличихи. Та во дворе была. Нас увидела издали и, не дожидаясь, пока мы подойдем, бросилась бежать. Шульц - стрелять, да с третьего либо с четвертого выстрела и снял ее Когда мы подбежали, она уже мертвой была. Шульц, а за ним и мы - в дом. Более чем полсуток Шульц все обыскивал и ничего не нашел. Он на себе волосы рвал. Потом он нашего начальника полиции на помощь вызвал. Стали вместе искать и не нашли. Из их разговоров я понял, что икона какая-то особенная, а на книге "Три мушкетера" написано, где еще такие картины партизаны спрятали.
- Да, но книга-то пропала? - разочарованно протянул Коршунов. - А вот и нет. Слушай дальше. В аккурат на другой день Шульца прямо около дома партизаны убили. Кривой-то после ранения был как бы в отпуску. Ну, когда мы с ним увидались, я ему о всех происшествиях и рассказал. А Кривой с этой Самойличихой тоже кое-какие дела обтяпывал. Знакомы они были давно, еще до войны. Недели за две до того, как Шульц застрелил Самойличиху, Кривой был у нее в гостях. Выпили, разговорились. Между прочим, она советовала Кривому что поценней подальше прятать. Гитлеровцы-то с нами не стеснялись: понравится какая вещь, у полицаев отбирали так же, как и у иных прочих. Сама же Самойличиха похвасталась, что у нее в доме есть такие похоронки, что, если даже дом сгорит, они останутся и что спрятано уцелеет. - Искали вы? Нашли? - снова вскочил Коршунов. - Мы-то бы искали. Все б перерыли, а нашли, да не пришлось. - Почему? - удивился Коршунов. - Не от нас зависело. Через день фашисты тикать с Кубани начали. Ну, с ними и мы еле ноги унесли. Побыли мы на Украине. Глядим - дело табак. Хозяев наших лупят в хвост и в гриву, а нашему брату полицаю с каждым днем жить все опаснее. Да и выгодного стало мало. Ну, мы с Кривым и решили утечь, пока живы. Утекли. Спрятались. Дождались, когда русские вперед продвинулись, и оказались уже на советской территории. Решили мы подальше от родных мест подаваться. Туда, где нас знали меньше. Доехали до Свердловска. А тут нам враз и не повезло - засыпались. Опознал нас какой-то милицейский майор. Вот нам и пришлось за то ростовское дело отвечать... Все же получили за него высшую меру. Да тут, на наше счастье, победа над Гитлером. На радостях нам расстрел десятью годами замелили. ...Уставший рассказывать майор Сомов подошел к маленькому столику. Налил стакан воды и стал маленькими глотками пить. - Что же дальше? - не вытерпел Проценко. - А где же этот Кривой? - спросила Ольга. - Кривой был немолод. Он умер естественной смертью еще до знакомства Князя с Коршуновым. А дальше было вот как. Князь и Коршун быстро договорились о совместных действиях и начали разрабатывать детали своего плана. Все было решено, и вдруг жизнь перепутала их планы. Коршунов подпал под амнистию и был освобожден, Князю же оставалось отбывать еще несколько лет тюремного заключения: на осужденных за бандитизм амнистия не распространялась. Амнистия была объявлена настолько неожиданно, что Князь и Коршун даже поговорить как следует не смогли. Когда Коршунов оказался на свободе, все его мысли были заняты спрятанными картинами. Поэтому он направился в Краснодар. В Краснодар он хотел приехать "чистым", чтобы никто не знал о его судимости за жульничество. Это облегчило бы ему поиски партизанского клада. Кроме того, он решил, что лучше всего в Краснодаре ему было объявиться художником. Это давало возможность безопасно узнавать все о пропавших картинах. Князь назвал Коршунову одного своего старого приятеля, живущего в Одессе, специалиста по подделке документов. Фамилия его Круг. В лесу около Кишинева, собираясь убежать от немцев, Князь спрятал с полпуда золотых вещей. Он рассказал об этом Коршунову. Прежде чем пойти к Кругу, Коршунов разыскал тайник. В Кишиневе, Тирасполе и Одессе он продал несколько колец и браслетов, а после этого явился к Кругу. Круг выдавал себя за еврея, якобы чудом спасшегося во время оккупации Одессы. Князь же говорил, что Круг немец по национальности, и высказывал догадку, что он давнишний фашистский шпион. Круг, удосто-верившись, что Коршунов действительно пришел к нему от Князя, снабдил его паспортом на имя Жмуркина. За сходную цену Круг продал ему военный билет и справку о том, что он учился в художественном училище. Коршунов указал училище, в котором действительно учился. Это было безопасней: он мог назвать, если понадобится, преподавателей и студентов. Училище было маленькое, находилось оно в Сибири, следовательно, на Кубани у Коршунова была меньшая опасность встретиться с кем-либо из его питомцев.
НОВАЯ ПРОПАЖА, НОВАЯ НЕОЖИДАННОСТЬ
Проценко выдвинул ящик письменного стола, вытащил объемистую папку и начал перебирать лежащие в ней бумаги. Не найдя того, что искал, он просмотрел их снова. Затем стал перелистывать с лихорадочной поспешностью и снова торопливо выдвигать один за другим ящики стола. - Украли! - растерянно обведя взглядом обступивших его участников экспедиции, проговорил он. - Нет ни письма, ни ключа к шифру. Украли. - Кто мог украсть? - зло закричал Жмуркин. - Ищите. Вы сами куда-нибудь засунули! Некому красть. Ольга что было силы сжала руку Жмуркина выше локтя: - Нельзя так волноваться. Очевидно, украл бумаги тот самый Ванька Каин, который взял и "Трех мушкетеров". Жмуркин что-то пробормотал, извинился, нервно закурил. Проценко подошел к телефону и набрал номер Решетняка. - Филипп, - сбиваясь заговорил он, - у меня новое несчастье... Я нашел решетку. Ну, то есть не решетку, а ключ к решетке. Но у меня украли шифр. А ты, видимо, прав, искать надо в горах, а не на Тамани. Но как быть? - Откуда ты говоришь? - спокойно перебил его Решетняк. Узнав, что экспедиция в полном Составе вернулась обратно, Решетняк минуту помолчал, обдумывая что-то, а потом предложил: - Вот что: детей оставь дома, а вы все приезжайте ко мне. Тут на месте и решим, как быть дальше... - Вот всегда так - как до интересного дойдет, так нашего брата по шапке! сетовал Васька, после того как взрослые уехали. Алла и Шура разом, как по команде, вздохнули. - А там небось что-нибудь новое, - продолжал ворчать Лелюх, - события развиваются. Сам того не подозревая, Васька Лелюх на этот раз оказался провидцем. В подъезде краевого управления милиции Проценко и его спутников встретила с заранее приготовленными пропусками Анечка Колесникова. - Вас просили зайти в комнату двадцать четыре, к завхозу, - обратилась она к Жмуркину, - там нужно что-то с машиной уточнить. Перерегистрация знаков, что ли. Вы прямо сейчас зайдите. Как раз и Филипп Васильевич отлучился. Разыскав комнату двадцать четыре, Жмуркин без стука толкнул дверь. Особенно церемониться с завхозом он не собирался. За столом сидели Решетняк и какой-то майор. На диванчике около стены расположились два молодых человека в штатском. - Входите, - повелительно произнес Решетняк, а когда опешивший Жмуркин сделал несколько шагов вперед, насмешливо добавил: - Что-то вы робки стали, Коршун. Жмуркин отпрянул к двери, но только что сидевшие на диване молодые люди оказались уже позади него. Один из них сдавил запястье правой руки Жмуркина, а второй быстро и ловко выхватил плоский пистолет из заднего кармана его брюк. - Значит, Ваньку Каина из этого пистолета прикончили? - Я не понимаю вас, - пробормотал Жмуркин. - Кого вы называете Коршуном? Какое отношение ко мне имеет Ванька Каин? Решетняк в упор посмотрел на него и сказал: - Чтоб вы не думали, что я вас беру "на пушку", сюда приведут вашего друга, который рассказал уже все. Давайте, Потапов. Один из державших Жмуркина молодых людей выглянул в коридор и крикнул: - Введите арестованного! Жмуркин не отрываясь смотрел на дверь. Два конвоира пропустили впереди себя невысокого, плотного человека с коротко остриженными черными волосами, сильно тронутыми проседью. - Слягавил, Князь! - бросился к нему с поднятыми кулаками Жмуркин. Но Потапов успел схватить его за руки. - Поганый болтун! - в бешенстве заорал арестованный, и его глаза налились кровью. - Подвяжи язык! - Уведите, - кивнул Решетняк конвоирам на арестованного, которого Жмуркин назвал Князем. - Опростоволосились, Коршун. Думаю, больше вам запираться не к чему. Знакомьтесь - майор Сомов, Поведет следствие по вашему делу. Ничего больше не добавив, Решетняк вышел и направился к себе в кабинет. Подавленное настроение Проценко невольно передалось Ольге. Они сидели с убитым видом. Решетняк весело посмотрел на них и спросил: - Почему такое уныние? Не поднимая головы, Проценко глухо ответил. - Несчастье, Филипп. Этот мерзавец Ванька Каин, оказывается, украл вместе с "Тремя мушкетерами" одно письмо Натальи, а в нем... Решетняк не дал ему докончить: - Если ты говоришь о шифрованном письме и ключе к шифру, то их взял я, а не Ванька Каин. - То есть как? - изумился Проценко. - Сейчас, сейчас, - засмеялся подполковник. - Этакий нетерпеливый народ! Все по порядку расскажу. - Нужно подождать Жмуркина, - остановил его Проценко, - он больше всех переживал. - Пожалуй, Жмуркина ждать не стоит, - улыбнулся Решетняк, - я его только что арестовал. Кстати, и фамилия его не Жмуркин. - Как? За что? Не может быть! - Придется запастись терпением, - ответил Решетняк, - нам пока еще тоже не все ясно, но думаю, что уже сегодня многое прояснится. Я уверен, что вечером смогу вам кое-что рассказать. Приходите ко мне сюда в двадцать один ноль ноль. Сейчас же прошу извинить меня, дорогие друзья, надо принять участие в допросе Жмуркина и еще одного его приятеля...
ТАЙНА "ТРЕХ МУШКЕТЕРОВ"
В девять часов вечера Проценко и Ольга снова были в кабинете Решетняка. Филипп Васильевич представил им немолодого майора милиции: - Знакомьтесь - старший следователь Степан Степанович Сомов. Вот он нам и расскажет то, что ему известно о Жмуркине, об убийстве Ваньки Каина и о тайне "Трех мушкетеров". Майор Сомов опустился в кресло, подождал, пока рассядутся его слушатели, и начал неторопливый рассказ. ...Вскоре после окончания войны в один из исправительных трудовых лагерей на Урале поступил новый заключенный. Фамилия его была Коршунов, звали его Максим. Осужден он был сроком на пять лет за мошенничество. Попав в тюрьму, Коршунов не утратил своего веселого, общительного нрава. Он был дисциплинирован, хорошо работал, а по вечерам развлекал заключенных то пением, то забавными рассказами о своих мошеннических проделках, которыми начал заниматься чуть ли не с десятилетнего возраста. Но чаще всего в свободное время Максим рисовал на листке бумаги углем или карандашом портреты своих товарищей по заключению. Портреты эти в лагере имели большой успех. Многие удивлялись тому, как Коршунов - в лагере его звали "Коршун" - ловко и быстро добивается в рисунке портретного сходства. - Чего ж вы хотите, - улыбался он, слыша возгласы одобрения, - я ведь в художественном училище занимался. Как раз бы в конце сорок первого окончил, да война помешала. В этом лагере отбывал наказание заключенный по кличке "Князь". Утверждали, что он действительно происходит из семьи каких-то кавказских князей. С первых же дней пребывания в лагере Коршунов заметил, что уголовники боятся немолодого, неразговорчивого Князя и сносят от него любые притеснения. А он с ними не церемонился: отбирал передачи, заставлял вместо себя убирать барак, нередко, срывая зло, награждал оплеухами и пинками. Других заключенных, не уголовников, Князь открыто презирал и ни в какие сношения, с ними не входил. Тем удивительнее показалось всем, что этот злобный, скрытный человек начал водить дружбу с Максимом Коршуном. Князь явно ухаживал за Коршуном, открыто пытался приблизить его к себе. Он всячески старался почаще оставаться с Коршуном один на один и подолгу о чем-то с ним разговаривал. Юркие проныры-карманники однажды решили подслушать, о чем же ведутся эти оживленные беседы. Удивлению их не было предела: Князь интересовался картинами. Втихомолку лагерники много смеялись. Интерес матерого бандита к живописи удивлял и Коршунова, но в конце концов он решил, что у каждого человека может проснуться интерес к искусству, даже в самом преклонном возрасте. Князь же внимательно приглядывался к Коршунову, расспрашивал о "деле", за которое тот попал в лагерь. Наконец он понял, что Коршун для него "свой" и таиться перед ним нечего. - Слушай, Коршун, правду говорят, что есть такие картины, которые десятки, а то и сотни тысяч стоят? Максим Коршунов подтвердил это. - Так вот слушай, Коршун, - продолжал Князь, - мы можем обделать хорошее дело. Срок и у меня и у тебя кончается почти в одно время. Я на месяц раньше тебя выйду. Тебя дождусь, и мы раздобудем десяток или там два таких картинок. Только вот куда их сбыть? На толкучке таких денег не дадут. - Сбыть не штука, - успокоил его Коршун: - иностранцам в Москве. Всякие там чины посольств. Они с удовольствием покупают. Это я бы обтяпал. Но картин не взять. Картинные галереи, где висят такие полотна, охраняют почище любого банка. Там, кроме сторожей, сигнализация, фотоэлементы. Да мало ли что. - А мы и не будем брать в галерее. У нас дело будет почти без риска. И Князь стал рассказывать: - В сорок втором году сидел я в ростовской тюрьме. Суда мне еще не было, но дело пахло керосином. Нас, меня и дружка моего, звали его Сенька Кривой, застукали на вооруженном налете. Банк один с Украины эвакуировался, ну, мы и решили его распотрошить. Дело-то было плевое. Банк этот временно помещался в какой-то школе. Ни тебе железных дверей, ни решеток на окнах. Мужчины на фронт ушли, охрана - две бабы-милиционерши. Одна снаружи, а другая: внутри здания. Ту, что снаружи, дружок мой без шума пришил финкой. Выставили мы раму и забрались в школу, но не в ту комнату, где сейф стоял, а рядом. Приоткрыли чуть дверь, видим милиционерша стоит и вроде прислушивается. А тут, как назло, у меня под ногой Половица скрипнула. Она за наган и командует: "Ни с места!" - а сама к телефону пятится, он у нее за спиной на столике стоял, а с нашей двери глаз не сводит. "Бросай пушку!" - кричу я ей. А она вместо этого из нагана - раз и другой. Ну, ей-то не видно, куда в темноту стрелять, а она у меня на свету как на ладони. Я ее враз снял. С первого выстрела. Наган у нее выпал из рук, и сама упала. Но еще живая была. Пришлось финкой кончить. Коршунов заинтересованно спросил: - Ну, а дальше? - У нас с собой какой надо инструмент был. Один сейф спокойно вскрыли, за другой принялись... Тут нас и взяли: патрули выстрелы услышали. Да меня и Кривого в Ростове знали по делам разным. Так что ждали мы - четыре сбоку, ваших нет. Князь затянулся папиросой и замолчал. Слушавший с огромным интересом Коршун начал его теребить! - Дальше! Дальше! Суд-то все-таки не дал высшую меру? - Суд-то бы дал, - усмехнулся Князь, - да не успел: фашисты подошли и нас из тюрьмы выпустили. Да не только выпустили, а и на службу определили. В полицию свою. Мы сперва думали утечь, а потом глядим - служба подходящая. Берем что хотим, а риску куда меньше. В Ростове мы пробыли недолго. Немцы Краснодар взяли, а я и Кривой - оба кубанцы, так нас в Краснодар перевели. Ну, а как мы там служили, это к делу не относится. Не в том суть. Однажды Кривого забрали в отряд по борьбе с партизанами. Не было его недели две. Вернулся он злой как черт. Партизаны ему руку прострелили, и поживиться он ничем не смог. Даже начальник карательной экспедиции капитан ОС Шульц всего-навсего заполучил какую-то маленькую картину и иконку.
Сомов вел рассказ так, что слушатели невольно забывали, что перед ними майор милиции. Казалось, сам Князь, матерый бандит-рецидивист, изменник и фашистский прихвостень, рассказывает о своих кровавых преступлениях. - Ты думаешь, - спросил Коршунов Князя, - что этот Шульц заполучил ценные полотна? - Какие полотна! - окрысился Князь. - Шульц привез из карательной экспедиции маленькую картину и иконку. - Ты не злись, Князь, - спокойно увещевал его Коршунов, - я тебя внимательно слушаю. Чем дальше, тем внимательнее. Полотнами художники называют любую картину, любое свое произведение, в том числе и иконы. - А, - осклабился Князь, - у них тоже, как у нас, свой жаргон. - Считай как знаешь. Жаргон так жаргон, - согласился Коршунов. - Словом, профессиональная терминология. Ну да наплевать на нее. Где этот самый Шульц и захваченные им картины? - Не торопись, - охладил его пыл Князь, - слушай по порядку. Шульц боялся партизан и около дома, где он жил, всегда ставили пост из одного эсэсовца и одного полицая. Однажды утром заступил я на этот пост. Мне уже не раз приходилось дежурить около шульцевской квартиры, и я знал всех, кто ходит к Шульцу. Только я заступил на пост, является соседка, Самойличиха. Вообще-то Шульц с русскими знакомства не водил. А с этой бабой у него были дела. Она ему продавала и меняла вещи, которые мы "организовывали" во время облав и обысков. Пробыла Самойличиха в доме не больше минут пятнадцати и вышла с каким-то большим узлом. Мы ее не трогали, поскольку она всегда от Шульца вещи выносила. Проходит часа два. Вдруг слышим в доме крик. Вылетает на крыльцо Шульц, подбегает ко мне, хватает за грудки и прямо в глаза пистолет тычет. Он по-русски умел неплохо говорить а тут со зла мешает немецкие слова с нашими, и я долго не мог попять, чего он вызверился. Но наконец разобрал. Оказывается, он спал, а в это время у него украли какую-то икону, картину и книгу. Я, по правде сказать, удивился. Немец хапуга был, но безалаберный. Мы с Кривым сколько раз у него тягали и деньги и вещи, и никогда он не бушевал, а тут из-за каких-то пустяков из себя выходит, Я ему так и скажи: - Не извольте, дескать, беспокоиться. Подумаешь, добро. Я вам через час сотню икон и машину книг организую. Он кричит: "Ты есть болван! Ты есть швайн!" - ну "свинья", значит. И опять в нос пистолет сует и требует, чтобы я отдал пропажу. Я вижу - стрельнет: не в себе немец. - Не брал я никаких икон. На кой они мне нужны. Не иначе, Самойличиха унесла. Насилу ему втолковал, что приходила его компаньонка и унесла какой-то узел. Тогда он нам приказал за ним идти и бросился как есть, неодетый, к дому Самойличихи. Та во дворе была. Нас увидела издали и, не дожидаясь, пока мы подойдем, бросилась бежать. Шульц - стрелять, да с третьего либо с четвертого выстрела и снял ее Когда мы подбежали, она уже мертвой была. Шульц, а за ним и мы - в дом. Более чем полсуток Шульц все обыскивал и ничего не нашел. Он на себе волосы рвал. Потом он нашего начальника полиции на помощь вызвал. Стали вместе искать и не нашли. Из их разговоров я понял, что икона какая-то особенная, а на книге "Три мушкетера" написано, где еще такие картины партизаны спрятали.
- Да, но книга-то пропала? - разочарованно протянул Коршунов. - А вот и нет. Слушай дальше. В аккурат на другой день Шульца прямо около дома партизаны убили. Кривой-то после ранения был как бы в отпуску. Ну, когда мы с ним увидались, я ему о всех происшествиях и рассказал. А Кривой с этой Самойличихой тоже кое-какие дела обтяпывал. Знакомы они были давно, еще до войны. Недели за две до того, как Шульц застрелил Самойличиху, Кривой был у нее в гостях. Выпили, разговорились. Между прочим, она советовала Кривому что поценней подальше прятать. Гитлеровцы-то с нами не стеснялись: понравится какая вещь, у полицаев отбирали так же, как и у иных прочих. Сама же Самойличиха похвасталась, что у нее в доме есть такие похоронки, что, если даже дом сгорит, они останутся и что спрятано уцелеет. - Искали вы? Нашли? - снова вскочил Коршунов. - Мы-то бы искали. Все б перерыли, а нашли, да не пришлось. - Почему? - удивился Коршунов. - Не от нас зависело. Через день фашисты тикать с Кубани начали. Ну, с ними и мы еле ноги унесли. Побыли мы на Украине. Глядим - дело табак. Хозяев наших лупят в хвост и в гриву, а нашему брату полицаю с каждым днем жить все опаснее. Да и выгодного стало мало. Ну, мы с Кривым и решили утечь, пока живы. Утекли. Спрятались. Дождались, когда русские вперед продвинулись, и оказались уже на советской территории. Решили мы подальше от родных мест подаваться. Туда, где нас знали меньше. Доехали до Свердловска. А тут нам враз и не повезло - засыпались. Опознал нас какой-то милицейский майор. Вот нам и пришлось за то ростовское дело отвечать... Все же получили за него высшую меру. Да тут, на наше счастье, победа над Гитлером. На радостях нам расстрел десятью годами замелили. ...Уставший рассказывать майор Сомов подошел к маленькому столику. Налил стакан воды и стал маленькими глотками пить. - Что же дальше? - не вытерпел Проценко. - А где же этот Кривой? - спросила Ольга. - Кривой был немолод. Он умер естественной смертью еще до знакомства Князя с Коршуновым. А дальше было вот как. Князь и Коршун быстро договорились о совместных действиях и начали разрабатывать детали своего плана. Все было решено, и вдруг жизнь перепутала их планы. Коршунов подпал под амнистию и был освобожден, Князю же оставалось отбывать еще несколько лет тюремного заключения: на осужденных за бандитизм амнистия не распространялась. Амнистия была объявлена настолько неожиданно, что Князь и Коршун даже поговорить как следует не смогли. Когда Коршунов оказался на свободе, все его мысли были заняты спрятанными картинами. Поэтому он направился в Краснодар. В Краснодар он хотел приехать "чистым", чтобы никто не знал о его судимости за жульничество. Это облегчило бы ему поиски партизанского клада. Кроме того, он решил, что лучше всего в Краснодаре ему было объявиться художником. Это давало возможность безопасно узнавать все о пропавших картинах. Князь назвал Коршунову одного своего старого приятеля, живущего в Одессе, специалиста по подделке документов. Фамилия его Круг. В лесу около Кишинева, собираясь убежать от немцев, Князь спрятал с полпуда золотых вещей. Он рассказал об этом Коршунову. Прежде чем пойти к Кругу, Коршунов разыскал тайник. В Кишиневе, Тирасполе и Одессе он продал несколько колец и браслетов, а после этого явился к Кругу. Круг выдавал себя за еврея, якобы чудом спасшегося во время оккупации Одессы. Князь же говорил, что Круг немец по национальности, и высказывал догадку, что он давнишний фашистский шпион. Круг, удосто-верившись, что Коршунов действительно пришел к нему от Князя, снабдил его паспортом на имя Жмуркина. За сходную цену Круг продал ему военный билет и справку о том, что он учился в художественном училище. Коршунов указал училище, в котором действительно учился. Это было безопасней: он мог назвать, если понадобится, преподавателей и студентов. Училище было маленькое, находилось оно в Сибири, следовательно, на Кубани у Коршунова была меньшая опасность встретиться с кем-либо из его питомцев.