ДЕЛА ДАВНО МИНУВШИХ ДНЕЙ
Утром, после ухода Ольги, Алла принялась за уборку. Надо было подготовиться к семейному торжеству, для которого было немало поводов: ее четырнадцатилетие, окончание седьмого класса и успех картины отца. В первую очередь Алка решила вымыть окно. Стоя на подоконнике и протирая стекла, она громко пела. От вчерашних страхов не осталось и следа (сегодня утром они с Ольгой даже подтрунивали над всей историей с Шариком и ружьем. Ольга довольно решительно перевела ее из казаков в обыкновенные паникеры). Удивительно, до чего все просто и весело, когда светит солнце и нигде нет темных теней! Даже не приходит в голову мысль о том, что кто-то может прятаться в кухне или в соседней комнате. Алла продолжала петь. В дверь постучали. - Войдите! - крикнула она. - Не заперто. Чьи-то тяжелые шаги послышались в прихожей. В комнату вошел человек, одетый в милицейскую форму. - Здравствуйте, - глуховатым голосом произнес он, вытирая пот с покрытого оспинками лица. - Это квартира три? - Три, - спрыгивая с окна, ответила Алла. Она взволновалась при виде милиционера. Наверное, вчерашняя история не такой уж пустяк, если милиция начеку. Пришедший не торопился начинать разговор. Он внимательно вглядывался в Алкины синие чуть испуганные глаза, вздернутый маленький нос, позолоченный веснушками, разлетающиеся в разные стороны косички. Затем милиционер посмотрел на портреты, висящие на стене, и Алке показалось, что лицо у него погрустнело. Потом он снова внимательно посмотрел на нее и медленно, раздельно сказал: - Ну, здравствуй, Алла Натковна. У Аллы даже дух захватило. Откуда он знает ее имя, и почему Натковна? И вдруг она рванулась к нему. - Вы? Вы? - От волнения она глотала слова и не могла больше ничего произнести. - Вы Решетняк? - Да, девочка, - гладя широкой ладонью ее светловолосую голову, сказал он. - Я и есть Филипп Решетняк. Перед ним была дочь его самых дорогих друзей - Натальи и Николая Гудковых. Решетняк видел Аллу несмышленой, едва начавшей говорить малышкой. Сейчас он внимательно и грустно всматривался в задорное лицо девочки. - До чего же ты похожа на свою мать! Ты и впрямь не Алла Николаевна, а настоящая Алла Натковна. Решетняк был последним, кто видел в живых родителей Аллы, и он стал ей рассказывать о том, как все это было.
Больше двух недель отряд Николая Гудкова не мог оторваться от противника. Эсэсовская горно-альпийская дивизия "Эдельвейс" стягивала кольцо окружения. "Одержимый казак" - так называли эсэсовцы Николая Гудкова медленно отходил в глубь Скалистого хребта. Партизаны то обрушивали на головы егерей многопудовые лавины камней и снега, то, начав демонстративный отход, косили цепи противника внезапным шквальным огнем пулеметов и ротных минометов. Время от времени ему помогали прилетавшие из-за перевала штурмовики. Будь фашистов хотя бы в два раза меньше, Гудков наверняка прорвался бы к своим. Но их было очень много, и волей-неволей отряд отступал. Пока в руках партизан находилось несколько горных полян, почти каждую ночь из-за перевала к ним добирались легкие маленькие самолеты из полка ночных бомбардировщиков. Они доставляли боеприпасы, продукты и забирали тяжелораненых. Легкораненые, наскоро перевязавшись, возвращались в строй. Это стало боевой традицией отряда. Но вот осталась одна-единственная посадочная площадка - большое плоскогорье, с которого ветер начисто смел снег. На рассвете работающая на рации Наталья приняла шифровку. Штаб фронта и Северо-Кавказский штаб партизанского движения приказывали Гудкову в ближайшую ночь начать эвакуацию отряда на самолетах через линию фронта. Приказ был категорический. Но Гудков знал, что если он в течение дня сумеет найти другой выход, то приказ будет отменен. Дело в том, что с простреливаемой противником посадочной площадки за одну ночь вывезти всех было невозможно Если же вывезут значительную часть отряда, то оставшиеся будут обречены на гибель. Кроме того, было известно, что фронт должен вот-вот начать наступление на Кубань и тогда особенно понадобятся удары партизан по тылам и коммуникациям врага.
Надо было попытаться найти путь сквозь Скалистый хребет, выйти к Главному Кавказскому хребту и провести отряд в район озера Рица. Оттуда можно было бы снова спуститься в лесные дебри предгорий, а если понадобится, то и дальше - в степи, в джунгли кубанских плавней, которые так хорошо знал Гудков. Начальник разведки Решетняк с небольшой группой наиболее выносливых партизан ушел искать проход на Рицу. Гудков был уверен, что путь сквозь скалы будет найден, и начал готовиться к прорыву. Ему удалось связаться с отрядом "Бати", действовавшим внизу, в предгорьях, за спиной егерей "Эдельвейса". "Батя" обещал вечером нанести отвлекающий удар по эсэсовцам, чтобы помочь Гудкову оторваться от преследования. С середины дня Гудков начал будоражить противника внезапными короткими, но яростными контратаками. Затемно возвратились разведчики - всего трое из семи. У Решетняка автоматной очередью были перс-биты обе ноги. Партизаны вынесли его на себе. Они тащили своего командира на трофейной плащ-палатке по обледенелым, нависшим над пропастями тропам. Несмотря на тяжелое ранение, Решетняк нашел в себе силы и подробно доложил о результатах разведки: район Рица в руках врага, его захватили все те же егеря дивизии "Эдельвейс". Оставалось одно - эвакуация самолетами. Гудков отдал приказ. Первыми отправлялись раненые и захваченный утром в плен штабной немецкий офицер. Сам Гудков заявил, что он полетит последним и будет возглавлять группу прикрытия. В ней он оставлял лишь добровольцев, понимая, что мало кому из этой группы посчастливится выжить. Добровольцев было немало. Трусы в отряде "одержимого казака" не задерживались. В одной из дневных стычек была ранена Наталья. Разрывная пуля раздробила ей кисть левой руки. Отрядный фельдшер вовремя наложил жгут, остановил кровь, сделал перевязку. Несмотря на это, Наталье стало плохо. Ранение было очень болезненным. Фельдшер то и дело давал таблетки морфия. Сесть в самолет Наталья категорически отказалась, заявив, что либо полетит с мужем, либо не полетит совсем. Ее уговаривали, но она так яростно отругивалась, что в конце концов ее оставили в покое. Уговаривали ее все, кроме самого Гудкова. Они прожили друг с другом душа в душу около пятнадцати лет. И сейчас по молчаливому уговору приняли решение или пробиться вместе, или погибнуть. Ординарец Гудкова, неразговорчивый адыгеец Ахмет Чуноков, раненный в голову, тоже сказал, что остается с командиром. После полуночи раздалось знакомое гудение самолетов. Им начали сигналить электрическими фонарями. Две маленькие машины из фанеры и парусины одновременно сели на безукоризненно ровную площадку альпийского луга. - Принимаю груз, партизаны, - раздался хорошо знакомый им голос, лишь заглохли выхлопы моторов. - Живей, живей, хлопцы! Сегодня всю ночь летать. Это был командир звена, пятидесятилетний летчик майор Лавров, один из немногочисленных мужчин, служивших в полку ночных бомбардировщиков. В его звене, кроме него самого, были две молодые летчицы, студентки Московского университета. Обеих звали Клавами. Одна - маленькая, толстая, черная, как жук, а вторая - высокая, стройная, с белокурыми волосами и ясными голубыми глазами. Их так и звали: Клава Черная и Клава Белая. Вот эта-то тройка и поддерживала непрерывную связь отряда Гудкова с Большой землей. Лавров тяжело вылез из машины. Прикрыв огонь рукой, он зажег папиросу и жадно затянулся. Выпрыгнувшая из второго самолета Клава Белая стала с ним рядом. - Где же Жук? - опросил, подходя к летчикам, Гудков, наблюдавший за тем, как партизаны поспешно вытаскивают из машин тяжелые плоские ящики. Что-то она сегодня долго не летит. Клава Белая неожиданно всхлипнула, а Лавров еще яростней затянулся табачным дымом и отвернулся. Гудков понял, что Черная Клава уже никогда не прилетит. К машине Лаврова подвели пленного офицера. Лаврову не сто душе был этот пассажир. Особенно после того, как на его глазах объятая пламенем машина хохотушки Клавы со всего маху врезалась в вершину какого-то безымянного каменного пика. Правда, Лавров ничем не выказал своего неудо-вольствия. Он лишь не удержался от искушения и ткнул гитлеровца под ребра пудовым кулаком, когда тот, извиваясь, словно уж, попытался воспротивиться посадке в самолет. Самолет был рассчитан на трех пассажиров. Один должен был лежать в его хвостовой части, а двое других садились друг против друга в маленькой, тесной кабине. Лавров широкими шагами прошел из конца в конец посадочную площадку. Потом обошел вокруг машины, внимательно оглядывая ее. Наконец забрался на плоскость, посмотрел приборы, покопался в моторе и подошел к лежащему под кустом Решетняку, который распоряжался погрузкой раненых. - Давайте еще трех легкораненых, товарищ командир, - решительно проговорил он. - Вывезу двух на плоскостях, третьего втисну в кабину. Выполню за Клаву задание. То, что он предлагал, было очень рискованно. На перегруженной до отказа машине надо было преодолеть один из перевалов Кавказского хребта. Кроме звена Лаврова, послать к Гудкову было некого. Авиационный полк выполнял боевое задание. Тяжелые бомбардировщики, истребители и штурмовики помочь не могли: им не сесть на такой маленькой посадочной площадке. В последнее время отряд Гудкова поредел, но вывезти за ночь на двух маленьких машинах всех партизан все же было трудно. Надо было рисковать. Втиснулся в кабину еще один раненый партизан. Двое других стали на крылья. Повернувшись спиной к пропеллеру, они спрятали головы в кабине летчика. Ремнями и веревками их накрепко привязали к стойкам и растяжкам. Натужно ревя, самолет медленно покатился по площадке. Он набирал скорость почти незаметно, и наблюдавший за взлетом Решетняк заволновался - впереди огромная пропасть. Когда до пропасти осталось метров десять, самолет наконец оторвался от земли, и стал набирать высоту. Через пятьдесят минут с Адлеровского аэродрома открытым текстом передали по радио, что Лавров благополучно приземлился и сразу же вылетел обратно. Клава Белая в этот момент уже садилась на партизанский аэродром. Она тоже хотела взять трех человек сверх нормы, но вовремя прилетевший Лавров не разрешил ей этого. Он боялся, что Клава для такого трудного полета недостаточно опытна. За ночь они сделали несколько рейсов. К четырем утра положение партизан стало катастрофическим. Возглавляемая Гудковым группа прикрытия была оттеснена к самой поляне. Над плоскогорьем то и дело злыми шмелями пролетали пули. Когда егеря поднимались в атаку, Решетняк мог уже разобрать их крики. Вся группа прикрытия состояла теперь из расчетов двух станковых пулеметов и четырех автоматчиков, Остальные были или убиты, или ранены. Услышав шум садящегося самолета, Гудков и Наталья прибежали на поляну. Прилетела одна Клава Белая. Она выпрыгнула из машины и в голос заплакала. - Что? - односложно спросил Гудков. - Лавров... Вместе с вашими... - и заплакала еще громче. Понимая, что каждая минута на счету, Гудков приказал начать погрузку. В хвосте самолета положили партизана, раненного в живот. Решетняка и командира второго взвода с висящей, как плеть, правой рукой и перевязанной головой усадили в кабину. - Давайте двух на плоскости, - решительно сказала Клава. Теперь все звено состояло из нее одной, и она сама, на свой риск и страх, могла принимать решения. - Фельдшер, на крыло! - скомандовал Гудков и обернулся к своему неразлучному ординарцу: - Ахмет! - Нет, - спокойно отозвался адыгеец, - Ахмет мэсто знает. Гдэ командыр, Ахмэт тоже там. Показывая, что разговор на эту тему совершенно излишен, ординарец стал прощаться с Решетняком. На втором крыле, по приказу Гудкова, стал один из легкораненых автоматчиков группы прикрытия. - До свидания, Филипп, завтра разыщу тебя в госпитале, - и Гудков хотел сказать еще что-то, но в это время внизу замолчал один из пулеметов. Наскоро попрощавшись с Решетняком, Клавой и улетающими партизанами, он бросился к своей группе, на ходу вставляя запал в вытащенную из сумки гранату. Держа в обеих руках по гранате, вдогонку за ним бежал Ахмет. Наталья задержалась. Она нагнулась к Решетняку и несколько раз крепко поцеловала его в губы. - Прощай, Филипп, - прошептала она, - Алку мою... За меня... За Колю... поцелуй... Грише Проценко передашь, ему ее поручаю... - Да что ты, Натка, - попытался было успокоить ее Решетняк, - прилетит еще раз Клава... - Поздно, Филипп, - ответила она, - хоть бы вы успели улететь. Она помолчала и вдруг, вздохнув, проговорила: - Эх, утром пистолет, когда ранили, в пропасть уронила, а другого нет. Решетняк, не задумываясь, расстегнул плохо слушающимися замерзшими пальцами кобуру и протянул Натке свой маузер. При любых других обстоятельствах он ни за что бы не расстался со своим маузером. В его рукоятку была вделана золотая пластинка с надписью: "Филиппу Решетняку за отвагу в борьбе с бандитизмом от председателя ОГПУ Ф. Дзержинского 10. 1. 26 г." Где-то совсем рядом загрохотали разрывы гранат и сразу же вслед за этим вновь заработал замолкший было второй пулемет. С трудом оторвавшись от Решетняка, Наталья поцеловала сидящего рядом с ним командира взвода, фельдшера, уже привязанного к крылу, и автоматчика, которого еще привязывали. Потом она обнялась с Клавой, отошла немного в сторону и взволнованным, прерывающимся от подступающего к горлу рыдания голосом крикнула, размахивая вместо платка зажатым в руке маузером Решетняка: - Привет всем на Большой земле... Расскажите, как мы тут... до последнего... Она еще что-то кричала, но взревел мотор, и никто уже ничего не расслышал. ...Они сели на Адлеровском аэродроме, когда на востоке уже начало светать. Огромный бензозаправщик, похожий на неповоротливого бегемота, подкатил к машине. Казалось, он вот-вот подомнет под себя и раздавит утлый самолет. Техники со стремительностью спринтеров заливали машину горючим и осматривали мотор. Клаве же казалось, что они действуют недостаточно быстро, и она громко кричала простуженным, охрипшим голосом: - Скорей! Скорей! Чего еле двигаетесь! Быстрее! Девушки в халатах поверх военных шинелей захлопотали вокруг раненых. Среди них, мешая и все путая, с деловым видом бегал и громко распоряжался молоденький военврач, судя по чистенькой шинели и многочисленным скрипящим ремням, только что мобилизованный в армию после окончания мединститута. Унесли так и не пришедших в себя командира взвода и партизана, раненного в живот. Отвязанные фельдшер и партизан-автоматчик, топчась па месте, разминали затекшие и окоченевшие ноги, растирали обмороженные лица. Здесь, в Адлере, было по-весеннему тепло. Легкий морской ветерок ласкал лицо Решетняка. Около аэровокзала в свете занимающейся зари пламенели цветущие канны. Многие техники и летчики, несмотря на утренний час, работали в одних гимнастерках или легких комбинезонах. Две молодые, сильные девушки подняли Решетняка, положили на парусиновые носилки и понесли к аэровокзалу, около которого стояло несколько санитарных машин с широко раскрытыми дверцами, напоминавшими пасти каких-то сказочных чудовищ. Они подходили к небольшому цветничку перед вокзалом, когда Клавина машина ушла в воздух. Было уже почти светло. - Подождите, девчата! - громко, тоном приказа сказал Решетняк, не отрывая глаз от удаляющейся точки самолета. - Поставьте меня на землю. Девушки опустили носилки и склонились к Решетняку, думая, что раненому неудобно лежать. - Оставьте меня пока тут, - решительно проговорил он, - буду ждать возвращения самолета. Девушки нерешительно затоптались на месте. Этот грузный партизан, заросший густой бородой, внушал им беспредельное уважение, и они не хотели отказывать ему. Но подчиниться требованию раненого было нельзя. Это шло вразрез со всеми правилами. Увидев заминку, к ним вприпрыжку бросился молоденький доктор. - Сейчас же, немедленно грузите раненого в машину! - набросился он на санитарок. - Что за фокусы! Девушки хотели было снова поднять носилки, но Решетняк с таким бешенством рявкнул: "Отставить!" - что и санитарки и молоденький врач, перетянутый вдоль и поперек ремнями, оторопело отпрянули в сторону. В это время Решетняк увидел прилетевшего с ним автоматчика. Партизан был легко ранен и сейчас не знал, куда ему идти, к кому обращаться. Поэтому он очень обрадовался, когда услышал голос начальника разведки, зовущего его к себе. - Стань тут, - приказал Решетняк, - и не давай меня уносить. Будем ждать командира. - Есть ждать командира! - рявкнул автоматчик и, встав за носилками, положил руку на висящий на груди автомат. Своим независимым видом он как бы говорил: "Я человек дисциплинированный и готов выполнять приказ командира, а ранен он или не ранен, это не имеет никакого значения". Возмущенный таким оборотом дела, скрипучий доктор побежал жаловаться кому-то по телефону. Санитарки довольно посмеивались ему вслед. С полчаса Решетняка никто не беспокоил. Потом из подошедшей санитарной машины выпрыгнула молодая широкоплечая женщина в форме военного врача. Решетняк знал ее. Это была врач Краснодарской больницы Агапова. Отмахнувшись от подлетевшего к ней врача в ремнях, она твердой мужской походкой направилась прямо к стоящим посреди цветника носилкам. Она присела перед Решетняком на корточки. - Вы что, Агапова, уговаривать приехали? Возмущаться нарушением правил? спросил Решетняк. - Я решил дождаться самолета. Она молча сняла покрывающую его шинель и начала разбинтовывать ноги. - Валя! Сумку из машины, - бросила она одной из санитарок, несших Решетняка, и ответила ему устало и спокойно: - Нет. Я не буду уговаривать. Я сделаю перевязку и посмотрю, что у вас такое. Если понадобится, я вас без всяких уговоров, силой отвезу в госпиталь. А чего мне вас уговаривать? Она нисколько не удивилась, что этот незнакомый ей человек знает ее фамилию. Много лет кряду, учась в мединституте, Анна Агапова была рекордсменкой края по нескольким видам спорта. Ее многие знали. Часто на улице, в трамвае с ней заговаривали совершенно незнакомые люди. Окончив медицинский институт, она поступила работать в Краснодарскую больницу и в начале войны была призвана в армию. Она получила назначение в один из со-чинских госпиталей. Осмотрев рану на левой ноге Решетняка, она обильно посыпала ее каким-то белым порошком и забинтовала новым чистым бинтом. Ее лицо с темными кругами усталости под глазами было спокойно. Однако рана на правой ноге заставила Агапову нахмуриться. Наблюдавший за ней Решетняк, чувствуя, что у него сразу пересохло горло, настороженно спросил: - Что? Ампутировать? - Нет, - твердо ответила она, - но будем оперировать и придется полежать. Закончив перевязку, она расстегнула его грязную стеганку, из многочисленных дыр и дырочек которой во все стороны торчали ошметки коричневой ваты, затем находящийся под стеганкой трофейный китель и, наконец, донельзя заношенную, ставшую черной нижнюю рубашку. Откинув темно-бронзовые густые волосы, она сунула в уши наконечники резиновых трубок стетоскопа и прослушала сердце. Видимо, осмотр ее успокоил. Она тяжело опустилась на стоящую в двух шагах скамейку. - Вы от Гудкова? - опустив набрякшие веки, спросила она. - Как там? Решетняк вспомнил гранатные разрывы в нескольких десятках метров от готовящегося взлететь самолета, прощание с Наткой, ее прощальный крик: "Расскажите, как мы тут... до последнего..." - Плохо, - чистосердечно признался он, - очень плохо. - Да, да. Я уже знаю, - устало ответила Агапова, не открывая глаз, и откинулась на пологую спинку садовой скамейки. Она так и сидела, молча и не шевелясь. Можно было подумать, что Агапова опит, если бы ее тонкие, крепкие пальцы прирожденного хирурга не комкали снятую с головы пилотку. Прошло больше двух часов, как улетела Клава. Уже солнце вышло из-за синеющих вдали гор, а на горизонте так и не показалась точка самолета. Большой открытый, курортного вида автобус, переполненный летчиками, подошел к аэровокзалу и остановился рядом с санитарной летучкой, на которой приехала Агапова. Летчики спрыгивали на землю и растекались по аэродрому. Целая группа летчиков, человек восемь - десять, прошла мимо Решетняка, Агаповой и вставшего при их приближении по стойке "смирно" автоматчика. В центре этой группы шла невысокая женщина в меховом легком комбинезоне. У нее было правильное, миловидное лицо, гладкие блестящие волосы. Тяжелый, неуклюжий шлемофон она держала в руках. Решетняк сразу узнал эту женщину. Она командовала тем самым полком ночных бомбардировщиков, в который входило звено майора Лаврова. Да и трудно было не узнать эту отважнейшую советскую летчицу, которой одной из первых среди женщин было присвоено звание Героя Советского Союза. Рядом с ней шел молодой высокий летчик. Его Решетняк в лицо не знал, хотя под распахнутым на груди меховым комбинезоном были видны приколотые к гимнастерке две Золотые Звезды. - Совершенно не к чему лететь к Гудкову вам, товарищ майор, - горячо доказывал дважды Герой командиру полка, - можно же послать кого-нибудь другого. Преспокойно сядет, а мы и штурмовики прикроем. - Нет, Митя. Прекрасно сяду я. А вы и штурмовики прикроете меня. Они прошли дальше. Окончания разговора ни Решетняк, ни оживившаяся при появлении летчиков Агапова не расслышали. Летчики прошли на толе. Из замаскированных капониров появились самолеты и выстроились у стартовой дорожки. Рядом с "кукурузником", пли "этажеркой", как ласково называли фронтовики маленькие самолеты, которые официально громко именовались ночными бомбардировщиками, стали два горбатых штурмовика и два короткокрылых, тупоносых истребителя. Летчица натянула на голову шлемофон. - Товарищ майор, - обратился к ней один из техников, дежуривших на аэродроме, - тут человек от Гудкова. Раненый. Может, он вам что интересное скажет. Ну, там об ориентирах, о посадочной площадке. - Техник указал в сторону Решетняка. Летчица быстро направилась к раненому. - Здравствуйте, - проговорила она, опускаясь к носилкам и протягивая руку пытающемуся приподняться Решетняку. - Лежите, лежите. Решетняк осторожно пожал ее маленькую крепкую ладонь. - Вы от Гудкова? - Да. Я начальник разведки отряда Гудкова. - Тем лучше, - обрадовалась летчица и протянула ему свой большой планшет, в который была вставлена карта. - На какой поляне садились мои девушки? Какие есть по пути ориентиры? Митя! - громко крикнула она оставшемуся на поле летчику. - Иди сюда. Решетняк показал им плоскогорье, на которое садились Лавров и Клава. - Ориентир там есть прекрасный, - рассказывал он: - с севера над этой поляной возвышается небольшая гора правильной яйцеобразной формы. На самой верхушке ее веером растут четыре огромные пихты.
Утром, после ухода Ольги, Алла принялась за уборку. Надо было подготовиться к семейному торжеству, для которого было немало поводов: ее четырнадцатилетие, окончание седьмого класса и успех картины отца. В первую очередь Алка решила вымыть окно. Стоя на подоконнике и протирая стекла, она громко пела. От вчерашних страхов не осталось и следа (сегодня утром они с Ольгой даже подтрунивали над всей историей с Шариком и ружьем. Ольга довольно решительно перевела ее из казаков в обыкновенные паникеры). Удивительно, до чего все просто и весело, когда светит солнце и нигде нет темных теней! Даже не приходит в голову мысль о том, что кто-то может прятаться в кухне или в соседней комнате. Алла продолжала петь. В дверь постучали. - Войдите! - крикнула она. - Не заперто. Чьи-то тяжелые шаги послышались в прихожей. В комнату вошел человек, одетый в милицейскую форму. - Здравствуйте, - глуховатым голосом произнес он, вытирая пот с покрытого оспинками лица. - Это квартира три? - Три, - спрыгивая с окна, ответила Алла. Она взволновалась при виде милиционера. Наверное, вчерашняя история не такой уж пустяк, если милиция начеку. Пришедший не торопился начинать разговор. Он внимательно вглядывался в Алкины синие чуть испуганные глаза, вздернутый маленький нос, позолоченный веснушками, разлетающиеся в разные стороны косички. Затем милиционер посмотрел на портреты, висящие на стене, и Алке показалось, что лицо у него погрустнело. Потом он снова внимательно посмотрел на нее и медленно, раздельно сказал: - Ну, здравствуй, Алла Натковна. У Аллы даже дух захватило. Откуда он знает ее имя, и почему Натковна? И вдруг она рванулась к нему. - Вы? Вы? - От волнения она глотала слова и не могла больше ничего произнести. - Вы Решетняк? - Да, девочка, - гладя широкой ладонью ее светловолосую голову, сказал он. - Я и есть Филипп Решетняк. Перед ним была дочь его самых дорогих друзей - Натальи и Николая Гудковых. Решетняк видел Аллу несмышленой, едва начавшей говорить малышкой. Сейчас он внимательно и грустно всматривался в задорное лицо девочки. - До чего же ты похожа на свою мать! Ты и впрямь не Алла Николаевна, а настоящая Алла Натковна. Решетняк был последним, кто видел в живых родителей Аллы, и он стал ей рассказывать о том, как все это было.
Больше двух недель отряд Николая Гудкова не мог оторваться от противника. Эсэсовская горно-альпийская дивизия "Эдельвейс" стягивала кольцо окружения. "Одержимый казак" - так называли эсэсовцы Николая Гудкова медленно отходил в глубь Скалистого хребта. Партизаны то обрушивали на головы егерей многопудовые лавины камней и снега, то, начав демонстративный отход, косили цепи противника внезапным шквальным огнем пулеметов и ротных минометов. Время от времени ему помогали прилетавшие из-за перевала штурмовики. Будь фашистов хотя бы в два раза меньше, Гудков наверняка прорвался бы к своим. Но их было очень много, и волей-неволей отряд отступал. Пока в руках партизан находилось несколько горных полян, почти каждую ночь из-за перевала к ним добирались легкие маленькие самолеты из полка ночных бомбардировщиков. Они доставляли боеприпасы, продукты и забирали тяжелораненых. Легкораненые, наскоро перевязавшись, возвращались в строй. Это стало боевой традицией отряда. Но вот осталась одна-единственная посадочная площадка - большое плоскогорье, с которого ветер начисто смел снег. На рассвете работающая на рации Наталья приняла шифровку. Штаб фронта и Северо-Кавказский штаб партизанского движения приказывали Гудкову в ближайшую ночь начать эвакуацию отряда на самолетах через линию фронта. Приказ был категорический. Но Гудков знал, что если он в течение дня сумеет найти другой выход, то приказ будет отменен. Дело в том, что с простреливаемой противником посадочной площадки за одну ночь вывезти всех было невозможно Если же вывезут значительную часть отряда, то оставшиеся будут обречены на гибель. Кроме того, было известно, что фронт должен вот-вот начать наступление на Кубань и тогда особенно понадобятся удары партизан по тылам и коммуникациям врага.
Надо было попытаться найти путь сквозь Скалистый хребет, выйти к Главному Кавказскому хребту и провести отряд в район озера Рица. Оттуда можно было бы снова спуститься в лесные дебри предгорий, а если понадобится, то и дальше - в степи, в джунгли кубанских плавней, которые так хорошо знал Гудков. Начальник разведки Решетняк с небольшой группой наиболее выносливых партизан ушел искать проход на Рицу. Гудков был уверен, что путь сквозь скалы будет найден, и начал готовиться к прорыву. Ему удалось связаться с отрядом "Бати", действовавшим внизу, в предгорьях, за спиной егерей "Эдельвейса". "Батя" обещал вечером нанести отвлекающий удар по эсэсовцам, чтобы помочь Гудкову оторваться от преследования. С середины дня Гудков начал будоражить противника внезапными короткими, но яростными контратаками. Затемно возвратились разведчики - всего трое из семи. У Решетняка автоматной очередью были перс-биты обе ноги. Партизаны вынесли его на себе. Они тащили своего командира на трофейной плащ-палатке по обледенелым, нависшим над пропастями тропам. Несмотря на тяжелое ранение, Решетняк нашел в себе силы и подробно доложил о результатах разведки: район Рица в руках врага, его захватили все те же егеря дивизии "Эдельвейс". Оставалось одно - эвакуация самолетами. Гудков отдал приказ. Первыми отправлялись раненые и захваченный утром в плен штабной немецкий офицер. Сам Гудков заявил, что он полетит последним и будет возглавлять группу прикрытия. В ней он оставлял лишь добровольцев, понимая, что мало кому из этой группы посчастливится выжить. Добровольцев было немало. Трусы в отряде "одержимого казака" не задерживались. В одной из дневных стычек была ранена Наталья. Разрывная пуля раздробила ей кисть левой руки. Отрядный фельдшер вовремя наложил жгут, остановил кровь, сделал перевязку. Несмотря на это, Наталье стало плохо. Ранение было очень болезненным. Фельдшер то и дело давал таблетки морфия. Сесть в самолет Наталья категорически отказалась, заявив, что либо полетит с мужем, либо не полетит совсем. Ее уговаривали, но она так яростно отругивалась, что в конце концов ее оставили в покое. Уговаривали ее все, кроме самого Гудкова. Они прожили друг с другом душа в душу около пятнадцати лет. И сейчас по молчаливому уговору приняли решение или пробиться вместе, или погибнуть. Ординарец Гудкова, неразговорчивый адыгеец Ахмет Чуноков, раненный в голову, тоже сказал, что остается с командиром. После полуночи раздалось знакомое гудение самолетов. Им начали сигналить электрическими фонарями. Две маленькие машины из фанеры и парусины одновременно сели на безукоризненно ровную площадку альпийского луга. - Принимаю груз, партизаны, - раздался хорошо знакомый им голос, лишь заглохли выхлопы моторов. - Живей, живей, хлопцы! Сегодня всю ночь летать. Это был командир звена, пятидесятилетний летчик майор Лавров, один из немногочисленных мужчин, служивших в полку ночных бомбардировщиков. В его звене, кроме него самого, были две молодые летчицы, студентки Московского университета. Обеих звали Клавами. Одна - маленькая, толстая, черная, как жук, а вторая - высокая, стройная, с белокурыми волосами и ясными голубыми глазами. Их так и звали: Клава Черная и Клава Белая. Вот эта-то тройка и поддерживала непрерывную связь отряда Гудкова с Большой землей. Лавров тяжело вылез из машины. Прикрыв огонь рукой, он зажег папиросу и жадно затянулся. Выпрыгнувшая из второго самолета Клава Белая стала с ним рядом. - Где же Жук? - опросил, подходя к летчикам, Гудков, наблюдавший за тем, как партизаны поспешно вытаскивают из машин тяжелые плоские ящики. Что-то она сегодня долго не летит. Клава Белая неожиданно всхлипнула, а Лавров еще яростней затянулся табачным дымом и отвернулся. Гудков понял, что Черная Клава уже никогда не прилетит. К машине Лаврова подвели пленного офицера. Лаврову не сто душе был этот пассажир. Особенно после того, как на его глазах объятая пламенем машина хохотушки Клавы со всего маху врезалась в вершину какого-то безымянного каменного пика. Правда, Лавров ничем не выказал своего неудо-вольствия. Он лишь не удержался от искушения и ткнул гитлеровца под ребра пудовым кулаком, когда тот, извиваясь, словно уж, попытался воспротивиться посадке в самолет. Самолет был рассчитан на трех пассажиров. Один должен был лежать в его хвостовой части, а двое других садились друг против друга в маленькой, тесной кабине. Лавров широкими шагами прошел из конца в конец посадочную площадку. Потом обошел вокруг машины, внимательно оглядывая ее. Наконец забрался на плоскость, посмотрел приборы, покопался в моторе и подошел к лежащему под кустом Решетняку, который распоряжался погрузкой раненых. - Давайте еще трех легкораненых, товарищ командир, - решительно проговорил он. - Вывезу двух на плоскостях, третьего втисну в кабину. Выполню за Клаву задание. То, что он предлагал, было очень рискованно. На перегруженной до отказа машине надо было преодолеть один из перевалов Кавказского хребта. Кроме звена Лаврова, послать к Гудкову было некого. Авиационный полк выполнял боевое задание. Тяжелые бомбардировщики, истребители и штурмовики помочь не могли: им не сесть на такой маленькой посадочной площадке. В последнее время отряд Гудкова поредел, но вывезти за ночь на двух маленьких машинах всех партизан все же было трудно. Надо было рисковать. Втиснулся в кабину еще один раненый партизан. Двое других стали на крылья. Повернувшись спиной к пропеллеру, они спрятали головы в кабине летчика. Ремнями и веревками их накрепко привязали к стойкам и растяжкам. Натужно ревя, самолет медленно покатился по площадке. Он набирал скорость почти незаметно, и наблюдавший за взлетом Решетняк заволновался - впереди огромная пропасть. Когда до пропасти осталось метров десять, самолет наконец оторвался от земли, и стал набирать высоту. Через пятьдесят минут с Адлеровского аэродрома открытым текстом передали по радио, что Лавров благополучно приземлился и сразу же вылетел обратно. Клава Белая в этот момент уже садилась на партизанский аэродром. Она тоже хотела взять трех человек сверх нормы, но вовремя прилетевший Лавров не разрешил ей этого. Он боялся, что Клава для такого трудного полета недостаточно опытна. За ночь они сделали несколько рейсов. К четырем утра положение партизан стало катастрофическим. Возглавляемая Гудковым группа прикрытия была оттеснена к самой поляне. Над плоскогорьем то и дело злыми шмелями пролетали пули. Когда егеря поднимались в атаку, Решетняк мог уже разобрать их крики. Вся группа прикрытия состояла теперь из расчетов двух станковых пулеметов и четырех автоматчиков, Остальные были или убиты, или ранены. Услышав шум садящегося самолета, Гудков и Наталья прибежали на поляну. Прилетела одна Клава Белая. Она выпрыгнула из машины и в голос заплакала. - Что? - односложно спросил Гудков. - Лавров... Вместе с вашими... - и заплакала еще громче. Понимая, что каждая минута на счету, Гудков приказал начать погрузку. В хвосте самолета положили партизана, раненного в живот. Решетняка и командира второго взвода с висящей, как плеть, правой рукой и перевязанной головой усадили в кабину. - Давайте двух на плоскости, - решительно сказала Клава. Теперь все звено состояло из нее одной, и она сама, на свой риск и страх, могла принимать решения. - Фельдшер, на крыло! - скомандовал Гудков и обернулся к своему неразлучному ординарцу: - Ахмет! - Нет, - спокойно отозвался адыгеец, - Ахмет мэсто знает. Гдэ командыр, Ахмэт тоже там. Показывая, что разговор на эту тему совершенно излишен, ординарец стал прощаться с Решетняком. На втором крыле, по приказу Гудкова, стал один из легкораненых автоматчиков группы прикрытия. - До свидания, Филипп, завтра разыщу тебя в госпитале, - и Гудков хотел сказать еще что-то, но в это время внизу замолчал один из пулеметов. Наскоро попрощавшись с Решетняком, Клавой и улетающими партизанами, он бросился к своей группе, на ходу вставляя запал в вытащенную из сумки гранату. Держа в обеих руках по гранате, вдогонку за ним бежал Ахмет. Наталья задержалась. Она нагнулась к Решетняку и несколько раз крепко поцеловала его в губы. - Прощай, Филипп, - прошептала она, - Алку мою... За меня... За Колю... поцелуй... Грише Проценко передашь, ему ее поручаю... - Да что ты, Натка, - попытался было успокоить ее Решетняк, - прилетит еще раз Клава... - Поздно, Филипп, - ответила она, - хоть бы вы успели улететь. Она помолчала и вдруг, вздохнув, проговорила: - Эх, утром пистолет, когда ранили, в пропасть уронила, а другого нет. Решетняк, не задумываясь, расстегнул плохо слушающимися замерзшими пальцами кобуру и протянул Натке свой маузер. При любых других обстоятельствах он ни за что бы не расстался со своим маузером. В его рукоятку была вделана золотая пластинка с надписью: "Филиппу Решетняку за отвагу в борьбе с бандитизмом от председателя ОГПУ Ф. Дзержинского 10. 1. 26 г." Где-то совсем рядом загрохотали разрывы гранат и сразу же вслед за этим вновь заработал замолкший было второй пулемет. С трудом оторвавшись от Решетняка, Наталья поцеловала сидящего рядом с ним командира взвода, фельдшера, уже привязанного к крылу, и автоматчика, которого еще привязывали. Потом она обнялась с Клавой, отошла немного в сторону и взволнованным, прерывающимся от подступающего к горлу рыдания голосом крикнула, размахивая вместо платка зажатым в руке маузером Решетняка: - Привет всем на Большой земле... Расскажите, как мы тут... до последнего... Она еще что-то кричала, но взревел мотор, и никто уже ничего не расслышал. ...Они сели на Адлеровском аэродроме, когда на востоке уже начало светать. Огромный бензозаправщик, похожий на неповоротливого бегемота, подкатил к машине. Казалось, он вот-вот подомнет под себя и раздавит утлый самолет. Техники со стремительностью спринтеров заливали машину горючим и осматривали мотор. Клаве же казалось, что они действуют недостаточно быстро, и она громко кричала простуженным, охрипшим голосом: - Скорей! Скорей! Чего еле двигаетесь! Быстрее! Девушки в халатах поверх военных шинелей захлопотали вокруг раненых. Среди них, мешая и все путая, с деловым видом бегал и громко распоряжался молоденький военврач, судя по чистенькой шинели и многочисленным скрипящим ремням, только что мобилизованный в армию после окончания мединститута. Унесли так и не пришедших в себя командира взвода и партизана, раненного в живот. Отвязанные фельдшер и партизан-автоматчик, топчась па месте, разминали затекшие и окоченевшие ноги, растирали обмороженные лица. Здесь, в Адлере, было по-весеннему тепло. Легкий морской ветерок ласкал лицо Решетняка. Около аэровокзала в свете занимающейся зари пламенели цветущие канны. Многие техники и летчики, несмотря на утренний час, работали в одних гимнастерках или легких комбинезонах. Две молодые, сильные девушки подняли Решетняка, положили на парусиновые носилки и понесли к аэровокзалу, около которого стояло несколько санитарных машин с широко раскрытыми дверцами, напоминавшими пасти каких-то сказочных чудовищ. Они подходили к небольшому цветничку перед вокзалом, когда Клавина машина ушла в воздух. Было уже почти светло. - Подождите, девчата! - громко, тоном приказа сказал Решетняк, не отрывая глаз от удаляющейся точки самолета. - Поставьте меня на землю. Девушки опустили носилки и склонились к Решетняку, думая, что раненому неудобно лежать. - Оставьте меня пока тут, - решительно проговорил он, - буду ждать возвращения самолета. Девушки нерешительно затоптались на месте. Этот грузный партизан, заросший густой бородой, внушал им беспредельное уважение, и они не хотели отказывать ему. Но подчиниться требованию раненого было нельзя. Это шло вразрез со всеми правилами. Увидев заминку, к ним вприпрыжку бросился молоденький доктор. - Сейчас же, немедленно грузите раненого в машину! - набросился он на санитарок. - Что за фокусы! Девушки хотели было снова поднять носилки, но Решетняк с таким бешенством рявкнул: "Отставить!" - что и санитарки и молоденький врач, перетянутый вдоль и поперек ремнями, оторопело отпрянули в сторону. В это время Решетняк увидел прилетевшего с ним автоматчика. Партизан был легко ранен и сейчас не знал, куда ему идти, к кому обращаться. Поэтому он очень обрадовался, когда услышал голос начальника разведки, зовущего его к себе. - Стань тут, - приказал Решетняк, - и не давай меня уносить. Будем ждать командира. - Есть ждать командира! - рявкнул автоматчик и, встав за носилками, положил руку на висящий на груди автомат. Своим независимым видом он как бы говорил: "Я человек дисциплинированный и готов выполнять приказ командира, а ранен он или не ранен, это не имеет никакого значения". Возмущенный таким оборотом дела, скрипучий доктор побежал жаловаться кому-то по телефону. Санитарки довольно посмеивались ему вслед. С полчаса Решетняка никто не беспокоил. Потом из подошедшей санитарной машины выпрыгнула молодая широкоплечая женщина в форме военного врача. Решетняк знал ее. Это была врач Краснодарской больницы Агапова. Отмахнувшись от подлетевшего к ней врача в ремнях, она твердой мужской походкой направилась прямо к стоящим посреди цветника носилкам. Она присела перед Решетняком на корточки. - Вы что, Агапова, уговаривать приехали? Возмущаться нарушением правил? спросил Решетняк. - Я решил дождаться самолета. Она молча сняла покрывающую его шинель и начала разбинтовывать ноги. - Валя! Сумку из машины, - бросила она одной из санитарок, несших Решетняка, и ответила ему устало и спокойно: - Нет. Я не буду уговаривать. Я сделаю перевязку и посмотрю, что у вас такое. Если понадобится, я вас без всяких уговоров, силой отвезу в госпиталь. А чего мне вас уговаривать? Она нисколько не удивилась, что этот незнакомый ей человек знает ее фамилию. Много лет кряду, учась в мединституте, Анна Агапова была рекордсменкой края по нескольким видам спорта. Ее многие знали. Часто на улице, в трамвае с ней заговаривали совершенно незнакомые люди. Окончив медицинский институт, она поступила работать в Краснодарскую больницу и в начале войны была призвана в армию. Она получила назначение в один из со-чинских госпиталей. Осмотрев рану на левой ноге Решетняка, она обильно посыпала ее каким-то белым порошком и забинтовала новым чистым бинтом. Ее лицо с темными кругами усталости под глазами было спокойно. Однако рана на правой ноге заставила Агапову нахмуриться. Наблюдавший за ней Решетняк, чувствуя, что у него сразу пересохло горло, настороженно спросил: - Что? Ампутировать? - Нет, - твердо ответила она, - но будем оперировать и придется полежать. Закончив перевязку, она расстегнула его грязную стеганку, из многочисленных дыр и дырочек которой во все стороны торчали ошметки коричневой ваты, затем находящийся под стеганкой трофейный китель и, наконец, донельзя заношенную, ставшую черной нижнюю рубашку. Откинув темно-бронзовые густые волосы, она сунула в уши наконечники резиновых трубок стетоскопа и прослушала сердце. Видимо, осмотр ее успокоил. Она тяжело опустилась на стоящую в двух шагах скамейку. - Вы от Гудкова? - опустив набрякшие веки, спросила она. - Как там? Решетняк вспомнил гранатные разрывы в нескольких десятках метров от готовящегося взлететь самолета, прощание с Наткой, ее прощальный крик: "Расскажите, как мы тут... до последнего..." - Плохо, - чистосердечно признался он, - очень плохо. - Да, да. Я уже знаю, - устало ответила Агапова, не открывая глаз, и откинулась на пологую спинку садовой скамейки. Она так и сидела, молча и не шевелясь. Можно было подумать, что Агапова опит, если бы ее тонкие, крепкие пальцы прирожденного хирурга не комкали снятую с головы пилотку. Прошло больше двух часов, как улетела Клава. Уже солнце вышло из-за синеющих вдали гор, а на горизонте так и не показалась точка самолета. Большой открытый, курортного вида автобус, переполненный летчиками, подошел к аэровокзалу и остановился рядом с санитарной летучкой, на которой приехала Агапова. Летчики спрыгивали на землю и растекались по аэродрому. Целая группа летчиков, человек восемь - десять, прошла мимо Решетняка, Агаповой и вставшего при их приближении по стойке "смирно" автоматчика. В центре этой группы шла невысокая женщина в меховом легком комбинезоне. У нее было правильное, миловидное лицо, гладкие блестящие волосы. Тяжелый, неуклюжий шлемофон она держала в руках. Решетняк сразу узнал эту женщину. Она командовала тем самым полком ночных бомбардировщиков, в который входило звено майора Лаврова. Да и трудно было не узнать эту отважнейшую советскую летчицу, которой одной из первых среди женщин было присвоено звание Героя Советского Союза. Рядом с ней шел молодой высокий летчик. Его Решетняк в лицо не знал, хотя под распахнутым на груди меховым комбинезоном были видны приколотые к гимнастерке две Золотые Звезды. - Совершенно не к чему лететь к Гудкову вам, товарищ майор, - горячо доказывал дважды Герой командиру полка, - можно же послать кого-нибудь другого. Преспокойно сядет, а мы и штурмовики прикроем. - Нет, Митя. Прекрасно сяду я. А вы и штурмовики прикроете меня. Они прошли дальше. Окончания разговора ни Решетняк, ни оживившаяся при появлении летчиков Агапова не расслышали. Летчики прошли на толе. Из замаскированных капониров появились самолеты и выстроились у стартовой дорожки. Рядом с "кукурузником", пли "этажеркой", как ласково называли фронтовики маленькие самолеты, которые официально громко именовались ночными бомбардировщиками, стали два горбатых штурмовика и два короткокрылых, тупоносых истребителя. Летчица натянула на голову шлемофон. - Товарищ майор, - обратился к ней один из техников, дежуривших на аэродроме, - тут человек от Гудкова. Раненый. Может, он вам что интересное скажет. Ну, там об ориентирах, о посадочной площадке. - Техник указал в сторону Решетняка. Летчица быстро направилась к раненому. - Здравствуйте, - проговорила она, опускаясь к носилкам и протягивая руку пытающемуся приподняться Решетняку. - Лежите, лежите. Решетняк осторожно пожал ее маленькую крепкую ладонь. - Вы от Гудкова? - Да. Я начальник разведки отряда Гудкова. - Тем лучше, - обрадовалась летчица и протянула ему свой большой планшет, в который была вставлена карта. - На какой поляне садились мои девушки? Какие есть по пути ориентиры? Митя! - громко крикнула она оставшемуся на поле летчику. - Иди сюда. Решетняк показал им плоскогорье, на которое садились Лавров и Клава. - Ориентир там есть прекрасный, - рассказывал он: - с севера над этой поляной возвышается небольшая гора правильной яйцеобразной формы. На самой верхушке ее веером растут четыре огромные пихты.