Икрамов Камил Акмалевич
Скворечник, в котором не жили скворцы

   Камил Акмалевич ИКРАМОВ
   СКВОРЕЧНИК, В КОТОРОМ НЕ ЖИЛИ СКВОРЦЫ
   Две приключенческие повести "Скворечник, в котором не жили
   скворцы" и "Семенов" рассказывают о тяжелых годах Великой
   Отечественной войны, о том, как юные патриоты помогали своим дедам и
   отцам защищать Родину от фашистов.
   ОГЛАВЛЕНИЕ:
   Этот скворечник
   Изобретатель утюга
   Переулок
   Петын
   Подозрительные
   Канистра
   Сережка-Альбинос
   Опять этот скворечник
   Дело пахнет керосином
   После отбоя
   Фашист
   Поминки и проводы
   Что было дальше
   ЭТОТ СКВОРЕЧНИК
   Мы сидели на крыше, вернее, в слуховом окне. Осколки снарядов то и дело дырявили старое, проржавевшее железо. Мы сидели молча, никому не хотелось говорить. Сережка сказал первый:
   - Зашел сегодня в магазин, а там - шаром покати. Скоро одни крабы останутся.
   Я понял, что Сережка думает о матери. Ведь он теперь кормилец! Я знал об этом, а Шурка еще не знал.
   - Интересно, для кого этих крабов делают? - сказал Шурка Назаров. - Я лично их ни разу не пробовал и не видел человека, который бы их ел.
   - Матишина один раз покупала, - сказал я. - Никто их не берет, а она назло.
   - И еще ячменное кофе "Здоровье", - сказал Сережка.
   - Не ячменное, а желудевое, - поправил его Шурка.
   Сережка не стал спорить. Я тоже, хотя знал, что кофе ячменное, и даже не ячменное, а ячменный. Кофе, как это ни странно, мужского рода. Но Шурку не переспоришь.
   В магазине на Пятницкой из банок с крабами и пачек кофе были сложены целые пирамиды. За одним прилавком пирамида крабов, за следующим - кофе "Здоровье". И ничего больше. Ну, там еще лавровый лист, душистый перец, горчица. Остальное, как появится, сразу нарасхват. И очереди.
   - Сегодня они зажигалки кидать не будут, - сказал Шурка.
   В его словах не было ничего интересного. Фашисты теперь редко сбрасывали зажигательные бомбы. На массовые пожары они уже не рассчитывали. Теперь они кидали фугасные бомбы и старались целиться в важные объекты.
   - Глядите! - Сережка показал рукой.
   Но мы и сами видели, как за Крымским мостом три прожектора поймали вперекрест фашистский самолет.
   Возле нас стрельбы стало меньше. Зато там рвались снаряды. Там, в белом слепящем свете, готовился к смерти какой-то фашист.
   - "Юнкерс-87", - сказал Шурка.
   Мы опять не стали спорить. Попробуй различи отсюда! Подбитые "юнкерсы" мы видели на площади перед Большим театром и в Центральном парке культуры и отдыха имени Алексея Максимовича Горького, когда там была выставка трофеев.
   Мы могли по звуку мотора отличить наш самолет от немецкого. Мы привыкли к шипящему посвисту осколков. Мы могли, или так нам казалось, по звуку отличить двухсоткилограммовую фугасную бомбу от полутонной, и мы не вздрагивали от свиста. Но теперь мы вздрогнули: где-то совсем рядом зазвенел звонок. Сильный. Сильнее, чем школьный.
   Мы выскочили из слухового окна и увидели, что колокольня против нашего дома освещена электрическим светом. Колокольня была белая-белая, и черными провалами зияли сквозные арки без колоколов. Вдруг свет погас, и звонок перестал звенеть. Неужели померещилось? Не успел я об этом подумать, как вновь вспыхнул свет и зазвенел звонок.
   Нам говорили, что с самолета видна зажженная спичка, что луч карманного фонарика виден на несколько километров. Свет, вспыхивающий в нашем переулке, наверняка можно было заметить и на подступах к Москве. Мы окаменели от ужаса. По тому, как падала тень, было ясно, что эта сильная, в сто или двести свечей, электрическая лампочка установлена на нашем доме. Значит, здесь, в нашем доме, находится шпион или диверсант!
   Шурка бросился к самому краю крыши и, уцепившись за какой-то выступ, свесился вниз головой.
   - Между пятым и шестым этажами! - крикнул Шурка. Он вскочил и, спотыкаясь, кинулся куда-то.
   - Там пожарная лестница, - сказал Сережка и побежал за ним.
   Я бежал третьим. Я не слышал и не видел, как рвутся в небе снаряды, как бьют зенитки, как громыхает под нашими ногами старая крыша. Я только слышал, как звонит звонок, видел, как возникает из мрака и исчезает во тьме белая колокольня.
   "Зачем звонок?" - подумал я, подбегая к пожарной лестнице.
   А Шурка, уже стоя на ней, крикнул:
   - Звукоуловители!
   - Неужели у них и на самолетах есть звукоуловители?
   Оказывается, я не подумал, а спросил вслух.
   Мы не удивились, что именно в нашем доме враги установили сигнал. Рядом - мост, Кремль и электростанция.
   Пожарная лестница была установлена на длинных кронштейнах далеко от стены, расстояния между перекладинами большие. Но Шурка спускался первым, и мы, еще не понимая, зачем он лезет, спускались за ним.
   - Скворечник! - хрипло прокричал Шурка снизу.
   И я увидел, что лампочка установлена именно в скворечнике. В том самом скворечнике, который очень давно, задолго до войны, кто-то прибил прямо на лепные украшения между пятым и шестым этажом.
   - Погоди! - закричал Сережка. - Погоди, я длиннее!
   Он кричал это потому, что Шурка пытался перебраться с лестницы на карниз. Одной рукой он держался за лестницу, а другой тянулся к водосточной трубе, и, если бы кронштейн лестницы был здесь, а не этажом ниже, Шурка перебрался бы и прошел по карнизу. Он это мог.
   Свет в скворечнике то вспыхивал, то исчезал, то освещал Шурку, распластавшегося в воздухе, то скрывал его во мраке. Мы с Сережкой застыли, вцепившись руками в ржавые перекладины пожарной лестницы.
   Над нами шарили по небу прожектора, висели аэростаты воздушного заграждения; под нами был булыжник переулка; справа виднелись башни Кремля. А рядом, совсем рядом, в скворечнике, вспыхивала и гасла предательская, злобная, яркая электрическая лампочка в сто, или двести, или, может быть, в триста свечей. И я вспомнил, что в этом скворечнике никогда не жили скворцы.
   "Так и знал, - подумал я. - Так и знал!"
   Однако надо все рассказать по порядку, а то вы ничего не поймете.
   ИЗОБРЕТАТЕЛЬ УТЮГА
   К рассвету наша дача сгорела полностью. Правда, это была не наша дача: мы снимали комнату с верандой.
   Мы не засекли время, когда она начала гореть, но, честное слово, все продолжалось не больше двух часов. Дача горела, как прощальный пионерский костер. Почти без дыма. Огонь подымался высоко, ярко освещая елочки, уборную за ними, штакетник забора и молодые яблони с зелеными яблоками, которые нам запрещали рвать, пугая дизентерией.
   В поселке горело еще несколько дач, и поэтому небо было светлое и рассвет наступил незаметно.
   - Летние дачи всегда хорошо горят, - сказал Андрей Глебович Кириакис. - Доски сухие, фундамент высокий, и получается хорошая тяга.
   Это была его дача, построенная года три назад, когда он получил деньги за изобретение чудо-печки* и быстро нагревающегося утюга. Просто удивительно, до чего спокойно он говорил про свою дачу!
   _______________
   * Ч у д о- п е ч к а - это кастрюля с дыркой посредине и с
   двойным дном. В такой чудо-печке можно было печь пироги на
   обыкновенной керосинке. И быстро нагревающийся утюг тоже был
   приспособлен к нагреву на керосинке или примусе.
   Андрей Глебович сидел у выхода из бомбоубежища, вернее, из щели, которую мы с ним выкопали по чертежу. Такие чертежи висели на всех заборах. В объяснительном тексте говорилось, что щель-бомбоубежище надежно защищает от непрямого попадания осколочных и фугасных бомб.
   На нас сбросили не фугасную и не осколочную, а сразу несколько мелких зажигательных. Они тоже свистели и упали на участке одновременно. Две или три попали прямо в дачу и загорелись на чердаке, одна упала в малинник, и одна - совсем рядом с нашей щелью, за грудой земли. Андрей Глебович велел нам пригнуться и не высовываться, пока эта ближняя бомба не догорит совсем. А сам он время от времени задирал голову и косил глазами за груду земли - он был наш перископ. Дача пылала вовсю, и черные глаза Андрея Глебовича тоже пылали... Нос его казался особенно хищным, а кадык на небритой шее особенно большим.
   - Самое пикантное, что эти зажигательные бомбы могут иметь взрывное устройство и быть одновременно осколочными. Они так и называются термитно-осколочные. Причем самое пикантное...
   Тетя Лида несколько раз говорила Андрею Глебовичу, что он употребляет эти слова не по назначению, что это слова-паразиты. Но сейчас тетка промолчала. Она только взглянула, и он понял.
   Моя тетя Лида не любила, когда слова употребляются не по назначению. Она окончила филологический факультет и знала три иностранных языка. Из-за этих языков Андрей Глебович и сдал нам комнату с верандой. Тетя Лида читала и переводила ему статьи из заграничных журналов, чаще всего с картинками. По-моему, Андрея Глебовича больше всего интересовали картинки. Я, кстати, тоже любил смотреть картинки в этих журналах, там было много интересного. Особенно много было автомобилей. Например, автомобиль, который падал в пропасть, и над ним вдруг открывался парашют. Или гоночный автомобиль, у которого перед финишем взрывались шины. Были автомобили для инвалидов - как я понимал, уже для тех, у кого не открылся парашют или взорвалась шина. Признаться, меня интересовали только автомобили и еще немного мотоциклы.
   Тетя Лида говорила, что я зря теряю время и лучше бы мне заняться изучением иностранных языков, благо есть такая возможность. Но я считал, что не всякую возможность обязательно надо использовать. К тому же вот Андрей Глебович изобретатель, а иностранных языков не знает. Тетя Лида на этот довод обычно возражала, что я дурачок: Андрей Глебович изобрел всего-навсего утюг, который хотя и быстро нагревается, но зато еще быстрее остывает; что гладить этим утюгом все равно нельзя, потому что он слишком легок, и это только расход керосина.
   В этом была доля правды. Но электрический утюг изобрели до Андрея Глебовича, угольный существовал, может быть, триста лет, а быстро нагревающегося, да еще на керосинке, до Кириакиса никто не изобрел.
   В общем, тетя Лида была несправедлива. Она вообще не любила тех, кто не ходит на службу каждое утро. Сама она ходила только два раза в неделю учила аспирантов, но это по болезни. У тети Лиды была бронхиальная астма, и врачи рекомендовали летом жить на даче. А то мы бы не уехали из Москвы.
   Кроме нас троих, в щели сидели еще Галя, дочка Андрея Глебовича, и ее мама, Доротея Макаровна. Было тесно, потому что с начала бомбежки мы перенесли в щель все легкие вещи и постели.
   - Какие мерзавцы! - сказала Доротея Макаровна, глядя на закопченный фундамент дачи, вокруг которого дымились совсем тоненькие головешки. - Они не могли прорваться к Москве и потому сбросили бомбы на дачный поселок. Они же прекрасно знают, что летом на дачах много детей.
   - Это хорошо, что они не смогли прорваться. Подумаешь - дача! сказал я, а хотел сказать, что Москва - столица, что в ней Кремль, заводы, исторические памятники.
   Но тетя Лида прервала меня.
   - Фриц! - сказала она. И посмотрела на меня точно так, как смотрела на Андрея Глебовича, когда он говорил "самое пикантное".
   Фриц - это я. Тетя Лида гордилась тем, что почти тринадцать лет назад уговорила моих родителей назвать меня в честь Фридриха Энгельса. Я родился в один день с Фридрихом Энгельсом, только на сто восемь лет позже - 28 ноября 1928 года.
   - Посмотрим, что же осталось из нашего движимого имущества, - сказал Андрей Глебович и вышел из щели.
   Я вылез вторым и сказал:
   - По-моему, осталась только ваша кровать.
   Ее было хорошо видно. Вся покореженная огнем, она висела на фундаменте. Без сетки, без никелированных шариков. От моей кушетки и следов не осталось.
   - Вот здорово! - сказал я. Я хотел сказать, что это удивительно, какая все-таки великая сила - огонь.
   Но тетя Лида опять одернула меня:
   - Фриц!
   Мне мое имя и до войны не нравилось, а теперь и совсем было некстати. Фашистов звали Фрицами и Гансами. Если бы меня звали Гансом, можно было бы законно переделаться под Ваньку, но Фрица не переделаешь. Галя звала меня теперь Федей, но Андрей Глебович сказал, что Федя - Федор, Теодор, но никак не Фридрих. Тетя Лида сказала, что это справедливо.
   А разве справедливо было назвать меня Фрицем, когда в нашем роду ни одного немца не было! Вот у того же Андрея Глебовича бабушка была немка я видел ее фотографию, - и то Андрея Глебовича не назвали Фрицем.
   Мы все пошли к пепелищу. Соседние дачи тоже догорели. Но начался рассвет, и все было видно. Смотреть-то, по правде говоря, было не на что.
   - Андрей, - сказала Доротея Макаровна, - я не помню, наша дача застрахована?
   Доротея Макаровна, как говорили люди понимающие, была самая красивая женщина в нашем большом московском доме. Эти понимающие люди говорили, что "все при ней".
   Губы у нее были красивые, и она их красила, это точно. Раньше она была артисткой оперетты, а Андрей Глебович тоже работал там в оркестре играл на флейте. Потом, когда он изобрел чудо-печку, оба бросили театр.
   - От войны, Дора, никто не застрахован. В этом, если хочешь, самое пикантное, - мягко сказал Андрей Глебович.
   И тетя Лида на этот раз не заметила слов-паразитов.
   В эту ночь я стал еще больше уважать Андрея Глебовича. Он стойко держался. Тетя Лида, хотя и была в гражданскую войну переводчицей в Красной Армии, сильно вздрагивала, когда на станции стреляли зенитки. Галя сидела, обхватив мать руками, и ойкала. А Андрей Глебович совершенно не боялся. Между тем я точно знал, что он никогда в армии не служил из-за того, что один глаз у него совсем не видит.
   - Ты так спокоен, - нервно заметила Доротея Макаровна, - будто у тебя три таких дачи.
   "И правда, - подумал я, - до чего он спокоен!"
   - Хвост! Смотри, Федя, я нашла хвост от бомбы! - Галя стояла в малиннике и держала в руках какую-то странную обгорелую железку.
   Галя перешла в десятый класс, она занималась в балетной студии, но мы с ней дружили. Мне стало завидно, что она первая нашла хвост бомбы, и потому я поправил:
   - Это не хвост, а стабилизатор.
   Но Галя не ответила. Она смотрела куда-то поверх моей головы. Глаза у нее были такие, что все стали смотреть туда же, куда смотрела она.
   Над сосновым лесом в стороне Москвы небо было в сплошном дыму и отсветах пламени.
   До этой минуты мы все были уверены, что фашистские самолеты не прорвались к Москве. Ведь за первый месяц войны было много воздушных тревог, и ни разу фашисты к Москве не прорвались. Правда, говорили, что это учебные тревоги, но мы не очень верили: нужно же успокоить население!
   За лесом все горело. Дымы были ближние, дальние, густые и прозрачные, но самым страшным было небо прямо на востоке от нас. Жирный, тяжелый дым стлался по краю неба и, подсвеченный всходившим солнцем, казался особенно зловещим. Мы стояли молча. Жирного дыма становилось все больше, и он становился все краснее.
   - "Москва... Как много в этом звуке..." - деревянным голосом продекламировала Доротея Макаровна. И вдруг зарыдала.
   А утро было теплое и тихое. Просто удивительно теплое и тихое.
   ПЕРЕУЛОК
   - Пойду в совхоз за машиной, - сказал Андрей Глебович.
   Доротея Макаровна, Галя и даже тетя Лида посмотрели на него с удивлением.
   - Не одна наша дача сгорела, многие будут просить транспорт, объяснил он и добавил: - Я почему-то уверен, что наш московский дом цел и невредим. Наш переулок заколдованный. В нем ни одну зиму снег не чистили.
   При чем тут снег и при чем тут, что его не чистили, я не понял. Тем более, что иногда у нас все же чистили снег.
   - Ты знаешь, где гараж? - спросил он меня. - Пойдем вместе.
   Мы шли по улице и считали, сколько всего дач сгорело. Оказалось, не так много. Две дачи, сарай и ларек, где продавали кислое пиво и противную хмельную брагу. Я лично никогда там ничего не пил, но взрослые каждый день ругали пиво и брагу.
   Мы вышли из поселка, пошли по полю, и когда взобрались на пригорок, остановились и еще раз посмотрели в сторону Москвы. Черный дым поднимался все выше и выше.
   - Здравствуйте, - с полупоклоном сказал Андрей Глебович какому-то человеку в телогрейке, стоящему в воротах совхозного гаража. - Разрешите представиться: инженер-изобретатель Андрей Глебович Кириакис.
   - Я сторож, - хмуро ответил тот. - Кого надо?
   - Очень приятно, - сказал Андрей Глебович.
   (Потом я убедился, что Андрей Глебович здорово умеет разговаривать со сторожами. На них вежливость очень действует. А может, она почти на всех действует.)
   - Мне желательно поговорить с кем-нибудь из ответработников. С завгаром или с механиком.
   Сторож подумал и сказал:
   - Завгара в армию забрали. А механик вон - под машиной. Механик! К тебе пришли!
   Из-под полуторки вылез какой-то человек в замасленном комбинезоне и направился к нам. Это была молодая женщина в очень грязной кепке. В руках она держала гаечный ключ и молоток.
   - Здравствуйте, разрешите представиться: инженер-изобретатель Андрей Глебович Кириакис, - с таким же полупоклоном приветствовал женщину Андрей Глебович и протянул ей руку.
   Я точно знаю, что никому другому на свете эта женщина не подала бы такую грязную руку. Но тут растерялась, поздоровалась. И очень смутилась.
   - Так вот... Как вы, очевидно, знаете, в нашем поселке в результате коварного нападения фашистских захватчиков с воздуха было несколько пожаров...
   Андрей Глебович говорил правду, но мне почему-то казалось, что он лжет. Во всяком случае, мне было неловко.
   Часа через три, позавтракав яичницей, приготовленной на костре сковородки мы нашли в куче золы, они не сгорели, - мы ехали на полуторке по окраинам Москвы. За рулем - механик Наташа, в кепке, похожая на артистку Ладынину из картины "Трактористы". С ней в кабине Доротея Макаровна, а мы все - в кузове.
   Никакого дыма в небе уже не было. И Москва вся вроде бы цела. А черным, страшным дымом горел, оказывается, толевый заводик недалеко от Филей. Вы знаете, как горит толь? Попробуйте подожгите. А там были еще цистерны с мазутом и жидким битумом. И еще сгорел какой-то рынок и ларек "Пиво-воды", точно такой же, как в нашем дачном поселке, только этот ларек не весь сгорел - вывеска осталась и бочки среди обгоревших досок.
   Вот наконец мы увидели кремлевские башни - целехонькие, такие, как всегда. Только звезды были замаскированы, чтобы не сверкали. Мы объехали Манеж и свернули на Красную площадь. Механику Наташе тоже хотелось увидеть, что все цело.
   Андрей Глебович сидел на узлах выше всех и крутил головой направо и налево. Мы, как по команде, поворачивали головы вслед за ним. Все, все на месте! И Исторический музей. И Мавзолей. И собор Василия Блаженного. И мост через Москву-реку.
   - Наш дом! Наш дом цел! - закричала Галя, как маленькая, когда с моста увидела наш большой семиэтажный дом.
   Его было видно издалека. Мы видели его только сбоку - одну лишь кирпичную стену без окон.
   Мы свернули в переулок и затряслись по булыжнику. В этот момент я почувствовал, что очень хочу спать. Я вспомнил, что не спал со вчерашнего утра.
   Первый раз в жизни.
   - Давайте никому не будем говорить, что наша дача сгорела, - еще раньше предупредил Андрей Глебович. - Зачем создавать нездоровые настроения.
   Это хорошо, что он предупредил, потому что нас сразу окружили жильцы и стали расспрашивать. Мы говорили, что на даче нам надоело, что лето идет к концу и вообще в Москве лучше.
   Потом мы перетащили вещи. Я помог Андрею Глебовичу и Гале - они жили на пятом этаже. И когда мы с тетей Лидой вошли в свою комнату, я сразу же повалился на кровать, даже есть не стал.
   Мне снилось, что у меня новые коньки и все мне завидуют, а хулиганы с набережной меня повалили и дергают за уши. Я очень разозлился и хотел ударить кого-то ногой, потому что с детства не люблю, когда меня дергают за уши, - тетя Лида никогда так не делала.
   - Тревога! Тревога! Тревога! - услышал я голос, похожий на голос Сережки Байкова.
   - Ты ему в нос дунь. Он чихнет и проснется, - говорил кто-то голосом, похожим на голос Шурки Назарова.
   Я открыл глаза и не понял - сон это или на самом деле. Надо мной склонились две пожарные каски с гребнями. Только каски были не медные, а черные, лакированные.
   - Вставай, Крылов! Мы тебя в пожарное звено записали. Нам на крышу лезть надо. - Это Шурка Назаров говорил.
   Тетя Лида, одетая, с узлом в одной руке и с подушкой в другой, стояла рядом. Наконец я понял, где я и что происходит. Я стал натягивать брюки и одновременно ногами искал ботинки, которые вечно оказывались где-то далеко под кроватью. "Молодцы ребята, - подумал я, - не забыли, записали в самое интересное звено. Но каски мне, наверное, из-за этой проклятой дачи не достанется". И только я так подумал, как увидел каску, точно такую, как у Шурки и Сережки. Она лежала на подоконнике, возле моей кровати. Черная, лакированная, сверкающая в электрическом свете. "Разве уже вечер?" подумал я и хотел заглянуть под маскировочную штору на окне.
   - Стой! - приказал Шурка. - Ты что, хочешь демаскировать столицу? Пошли на крышу.
   - Да, уже пора, - вежливо подтвердил Сережка Байков.
   Он был старше меня и Шурки и потому, наверное, вежливей. У него были совершенно белые волосы и белые ресницы. Однажды, лет пять назад, тетя Лида сказала, что он альбинос. По отношению к молодежи моя тетка была удивительно бестактна. С тех пор мы часто дразнили Сережку Альбиносом, и на улице его так дразнили. Но он не обижался, он вообще был сдержанный человек. Даже тогда, когда мы играли в короля, принца и подчищалу и Шурка жулил, Сережка не обижался и спокойно сдавал карты не в очередь. Сперва нам казалось, что ему безразлично, выигрывает он или проигрывает, потому что ему на нас чихать, потому что ему уже шестнадцать лет. Мы даже хотели обижаться. Потом мы убедились, что он вообще спокойный. Как телок.
   - Лидия Ивановна, вы уж извините, но нам пора на крышу, - сказал Альбинос.
   - Хорошо, ребята, я вас не задерживаю, только пусть Фриц поможет мне отнести в бомбоубежище чемодан. У меня, кажется, начинается приступ. Кстати, я не знаю, как туда пройти.
   - Мы никак не можем, вы сами найдете. Это просто. Где раньше было овощехранилище и красный уголок, - сказал Шурка.
   Я был ему благодарен, но проклятый телок предал нас обоих.
   - А чемодан? - спросил он нас.
   - Вы как хотите, а я полез. Дом дороже чемодана.
   Шурка был абсолютно прав. Но Сережка встал на путь предательства. Тетка, Сережка и я начали спускаться вниз по парадной лестнице, а Шурка один пошел через черный ход на лестницу, ведущую к чердаку. Я нес чемодан и подушку, тетя Лида - узел и одеяло, Сережка шел впереди нас в каске и мою каску нес в руках. Мне очень хотелось ее примерить, но было неловко перед Сережкой, неловко войти в ней в бомбоубежище, и руки были заняты.
   В бомбоубежище пахло гнилой картошкой. Раньше здесь было овощехранилище, потом года три красный уголок с настольным бильярдом, но запах гнилой картошки стоял прочно. Под потолком на шнурах болтались электрические лампочки, в полу зияли щели, нары и топчаны тоже были щелястые. На нарах, топчанах и чемоданах сидело все население нашего дома. С тетей Лидой здоровались, и со мной тоже. Многие не видели нас больше месяца. Всю войну.
   - С приездом, Лидия Ивановна!
   - Здравствуйте, Лидочка! Вот она, наша жизнь...
   - Лучше бы уж вам на даче оставаться...
   У тети Лиды действительно началась одышка, и она отвечала только кивками.
   И со мной заговаривали:
   - Вырос, возмужал. Молодцом стал.
   - Ты загорел.
   И все такое необязательное, никому вроде бы не нужное, но то, что всегда говорят, когда думают о другом, действительно важном. Говорят и говорят. Все это было бы терпимо, если бы некоторые не добавляли моего имени. Скажут что-нибудь неинтересное и в конце добавят "Фриц" или, еще хуже, "милый Фриц".
   Я поставил чемодан. Тетя Лида села на нары и уперлась руками в колени. Да, значит, серьезный приступ начался. А тут еще духота такая!
   Вдруг к нам подошла Галя Кириакис. На боку у нее санитарная сумка, на рукаве повязка с красным крестом.
   - Тетя Лида, вам помочь?
   "Во дает! - подумал я. - И сумку достала".
   На меня Галя даже не посмотрела. Я тоже не стал на нее глядеть и пошел к выходу. Я увидел Доротею Макаровну и сказал: "Добрый вечер". Она ответила: "Здравствуйте", будто я не я. Глаза у Доротеи Макаровны были неподвижные, щеки белые-белые, а губы накрашенные, бантиком. И Андрей Глебович был тут. Он чинил сломанный топчан и меня не заметил. Зато Матишина заметила меня и очень обрадовалась.
   В нашем доме эту женщину за глаза все называли Матишина. Получалось как фамилия. А на самом деле она была Ольга Борисовна Ишина, мать Вовки Ишина. Еще ее называли Барыня, но это редко. Она одевалась в старомодные платья с белыми и розовыми кружевами, на груди носила часики с крышкой, на пальцах у нее были большие серебряные перстни, которые нам никак не удавалось рассмотреть. Сын Барыни-Матишиной давно уже был никакой не Вовка, он кончил институт и работал инженером на авиационном заводе. В глаза его называли Вова или даже по имени и отчеству - Владимир Васильевич, но за глаза - Вовка. Вы не думайте, его уважали в нашем доме, но говорят, что, когда я был еще совсем маленький или даже еще не родился, он был ужасный озорник, хуже всех в доме. И еще у него был мотоцикл "харлей-давидсон". Вовка участвовал в каких-то гонках и часто ездил на нем без глушителя.
   Матишина меня и до войны замечала, потому что я интеллигентный мальчик. Это потому я интеллигентный мальчик, что моя тетка языки знает.
   - Здравствуй, Фриц! Здравствуй, маленький! - Это она мне говорит. Вот видишь, как бывает в жизни. Но ничего, все образуется, перемелется.
   Я улыбнулся ей изо всех сил и хотел скорей уйти. А она взяла меня за руку и сказала будто бы мне, а на самом деле всему бомбоубежищу: