В составе летописных сводов создавались и бесценные литературные шедевры. Литература развивалась в ходе создания исторических летописей. «Житие Бориса и Глеба» и других русских святых, «Поучение Владимира Мономаха», «Русская правда», «Повесть об убиении Андрея Боголюбского», «Сказание о Мамаевом побоище», «Хождение за три моря Афанасия Никитина» и другие произведения неотрывны от летописного свода; с другой стороны, точно также сами летописи являются литературными произведениями. «Русские летописи» и «древнерусская литература» – звенья одной цепи. Но в восприятии потомков эти «звенья» зачастую не воспринимались в единстве. Валерий Дёмин пишет:
   «Литературоведы XIX и особенно XX века, преследующие собственную узкоспециальную цель, приучали читателя воспринимать шедевры русской духовности, вкропленные в летописи, как обособленные. Их публикациями заполнены все современные изборники и собрания, создавая иллюзию какого-то особого и самостоятельного литературного процесса, протекавшего на протяжении почти что семи столетий. Но это – обман и самообман! Не говоря уж о том, что искусственно расчленяются сами летописи – современные читатели теряют ориентацию и перестают понимать истоки культуры собственного народа в её органической целостности и реальной последовательности».
   Так мало того. Ведь зачастую невозможно понять, что в летописях – «литера урат», а что – «историческая истина».
 
У лукоморья дуб зелёный,
Златая цепь на дубе том.
И днём и ночью кот учёный
Всё ходит по цепи кругом.
Идёт направо – песнь заводит,
Налево – сказку говорит.
Там чудеса, там леший бродит,
Русалка на ветвях сидит.
Там на неведомых дорожках
Следы невиданных зверей;
Избушка там на курьих ножках
Стоит без окон, без дверей.
Там лес и дол видений полны.
Там на заре прихлынут волны
На брег песчаный и пустой —
И тридцать витязей прекрасных
Тотчас из волн выходят ясных
И с ними дядька их морской…
И там я был, и мёд я пил,
У моря видел дуб зелёный,
Под ним сидел, и кот учёный
Свои мне сказки говорил…
 
   Н. А. Морозов, приведя эти строки Пушкина в начале одной из глав своей книги «Азиатские Христы», писал:
   «…Предисловие Пушкина к его поэме «Руслан и Людмила» давно следовало бы поставить эпиграфом ко всей нашей древней истории, так как при систематических поисках первоисточников её действительно старинных сообщений, мы в окончательном результате всегда добираемся до «учёного кота», и тут наши поиски приостанавливаются. А содержание первичного кошачьего рассказа всегда бывает, как и в поэме Пушкина, и с русалками на ветвях, и с тридцатью морскими богатырями, которых насильно приходится отлуплять от остальной более правдоподобной части сообщения. Но ведь и из «Руслана и Людмилы» Пушкина можно сделать исторических личностей, выбросив из неё все куплеты с неправдоподобными сообщениями, и оставив лишь одно правдоподобное».
   В самом деле: чем не исторично самое начало поэмы?
 
Дела давно минувших дней,
Преданья старины глубокой:
С друзьями в гриднице высокой
Владимир Солнце пировал.
Меньшую дочь он выдавал
За князя храброго Руслана,
И мёд из тяжкого стакана
За их здоровье выпивал.
Не скоро ели предки наши,
Не скоро двигались кругом
Ковши, серебряные чаши
С кипящим пивом и вином.
Они веселье в сердце лили,
Шипела пена по краям,
Их важно чашники носили
И низко кланялись гостям.
 
   Чем же это не исторично? – спрашивает Н. А. Морозов. – Тут даже есть и описание быта очень правдоподобное, и не менее правдоподобны все события, – как только мы исключим из них чудесные эпизоды, и допустим, что похититель Людмилы Черномор только по легковерию автора принят за волшебника, а в действительности был печенегским царём с берегов Чёрного моря. Даже время описываемых событий легко определимо: они были между 938 и 1015 годами нашей эры. Ошибки тут быть не может и на несколько лет: так хорошо считается известным время пребывания Владимира в Киеве.
   Совершенно таковы все исторические первоисточники. «Сказка», – то, что ладно рассказано. Первичный монах-летописец, выслушивая сказки очевидцев или даже не очевидцев каких-то, пусть и произошедших незадолго до времени записи событий, не мог отделять выдумки от правды. Да и «правда» была весьма условной. Расскажут летописцу, что во время битвы на небе появился сам Христос со своим воинством, предвещая «нашу победу», – он это запишет. А наплетут ему про леших, которые мешали «нашей победе», он этого писать не станет, потому что в языческих леших не верит. Современный же историк и Христово воинство, и леших отнесёт к разряду литературы, а «нашу победу» – к разряду фактов.
   Некритическое отношение к авторам и текстам, а также к обстоятельствам их появления в поле зрения учёных заставляет усомниться и в выводах, которые делают эти учёные на основе изучения таких текстов. Об этом – наш дальнейший рассказ.

Появление русской истории

   Составителями русской истории на основе имеющихся летописей – древнейший список которых не уходит ранее конца XIV века, стали: основоположник норманнской теории происхождения Русского государства Готлиб Зигфрид Байер (1694—1738) и ярый враг норманизма М. В. Ломоносов (1711—1765); В. Н. Татищев (1686—1750) и Герард-Фридрих Миллер (1705—1783), и князь М. М. Щербатов (1733—1790), написавший «Историю России с древнейших времён» в семи томах, ставшую как бы прологом к Карамзину (1766—1826). Посмотрите на даты жизни этих учёных! Они составляли древнюю русскую историю в XVIII веке, – что совсем не удивительно, если источники, на которых они базировались, накапливались в предшествующие им двести – триста лет.
   Г. – Ф. Миллер, изучив русский язык, стал одним из первых российских историографов. Сторонник норманнской теории происхождения древнерусского государства, он приписывал влиянию варягов все важнейшие события его экономической, политической и культурной жизни, – и это значит, что он составлял историю, заведомо находясь во власти схемы. Написанная им история России вызвала горячие возражения, причём среди его оппонентов были М. В. Ломоносов и С. П. Крашенинников. Несмотря на это, собранные им 38 фолиантов копий актовых материалов («портфели Миллера») ещё долго питали материалами не только историков, но и географов, и писателей.
   Первую связную «Историю Государства Российского» составил Н. М. Карамзин, который в 1816—1825 годах выпустил при субсидии правительства одиннадцать её томов, а последний двенадцатый том вышел в 1826 году после его смерти. Для своего времени это был серьёзный и важный труд. На его примере мы видим, что с небольшим отставанием от Европы российская историческая школа на основе одних только письменных источников, без всякой археологии и прочих естественнонаучных методов структурировала прошлое, начиная от Рюрика. Учёные то ли создали в ходе работы некую схему для тысячи лет развития на громадной территории, населённой множеством народов, то ли с самого начала исходили из схемы
   Что интересно, вопреки этой утвердившейся схеме, Д. И. Иловайский (1832—1920), подробно разбирая все известные древнейшие хронологические своды, не находит там Рюрика!
   «…Тем же отселе начнём и числа положим», – написано в летописи. Этим отселе, по отношению к русской истории, оказывается первый год княжения Михаила, которое хронист полагает в 852 году:
   «А перваго лета Михаила сего до 1-го лета Олга, русскаго князя, лет 29, а от перваго лета Олгова… до 1 лета Игорева лет 31; а перваго лета Игорева до 1 лета Святославля лет 83; а перваго лета Святославля до 1 лета Ярополча лет 28; Ярополк княжи лет 8; а Володимер княжи лет 37; а Ярослав княжи лет 40; тем же от смерти Святославли до смерти Ярославле лет 85; а от смерти Ярославли до смерти Святополче лет 60».
   Помимо поразительно длинных сроков царствования отдельных лиц мы в этом перечне видим, что начало Руси ведётся не от призвания варягов, а от той эпохи, когда Русь явно положительно отмечена византийскими историками. Где же Рюрик? – спрашивает Иловайский. Нет его. «Мы в этом случае допускаем только одно объяснение, – пишет учёный, – а именно: легенда о Рюрике и вообще о призвании князей занесена в летописный свод, чтобы дать какое-нибудь логичное начало русской истории, и занесена первоначально без года; а в последствие искусственно приурочена к 862 году».
   Тот же Иловайский – ещё в XIX веке! – отмечает то, о чём неоднократно говорил позже Н. А. Морозов, да и мы тоже: что все летописные (хронологические) своды дошли до нас в списках, которые не восходят ранее второй половины XIV века! И ещё одна примечательная фраза Иловайского: «Некоторые домыслы грамотеев, удачно пущенные в массу, впоследствии принимают как бы оттенок неопровержимых истин, особенно если в них отражается какой-нибудь общий (политический) мотив». Верно сказано!
   Но «отставание от Европы» в деле составления исторических схем позволило нашим грамотеям-историкам убрать из русской истории многие анахронизмы! Интересное
   «Сказание Иоакима», изобилующее «странными» представлениям о до-варяжском времени, было известно Карамзину; в его библиотеке находилось и «Сказание о Словене и Русе». Но Карамзин отказался писать эту «древнюю историю». Он начал её с призвания варягов. Так из истории Руси исчезли анахронизмы, причём по одной причине: их сознательно «вычистили». Можно предположить, что если бы за основу взяли другую схему, то мы имели бы теперь древнюю славянскую историю, содержащую и античность, и тёмные века, и средневековье, и возрождение древней античности… Причём наше «средневековье» (почему-то именуемое ныне «историей Древней Руси») было бы совсем другим.
   В Европе после того, как в XVII—XVIII веках скалигеровская версия стала широко известной, массы историков продолжали придерживаться «неправильных» представлений. Вопреки «новой» схеме, они считали правдивыми летописные сообщения, согласно которым античность и средневековье совпадают. До Карамзина так было и у нас: наше средневековье совпадало с «их» античностью. Русский историк петровских времён А. И. Лызлов, например, без сомнений увязывает средневековых «тартаров» с античными скифами:
   «И меньшая половины Скифии, яже над морем Ассийским, называется Тартария великая. Разделяется же Тартария великая от Скифии Имаусом горой великою и знаменитою: еже со одной страны – то Тартария, а еже от сея страны – то Скифия».
   Где же находилась Великая Тартария? И что это за гора Имаус? Ныне ею считают Уральские горы, поскольку такое объяснение укладывается в схему, считающую исторических «монгольских татаров» предками современных монголов. Однако, отождествление Имауса с Уральскими горами – не более, чем версия. А если это кавказский Эльбрус? Или Карпаты? Других-то гор вблизи Скифии нет. Тогда исторические монголы к современным не имеют никакого отношения, также, как и «древний Китай» к современному, и вся история становится совершенно иной.
   «О сих татарех монгаилех, иже живяху в меньшей части Скифии, которая от них Тартариа назвалась, множество знаменитых дел историкове писали. Яко силою и разумом своим, паче же воинскими делы на весь свет прославляхуся… Никогда побеждени бывали, но всюду они побеждаху. Дариа царя перскаго из Скифии изгнаша; и славнаго перскаго самодержца Кира убиша… Александра Великого гетмана именем Зопериона с воинствы победиша; Бактрианское и Парфиское царства основаша».
   Мы тут видим, что татаро-монголы XIII—XIV веков колотят героев античной древности. Далее Лызлов излагает версию Д. Ботера о еврейском происхождении монголов: якобы некий народ пошёл с запада на восток в страну Арсатер, и превратился затем в грозу Европы, придя назад на запад под знамёнами Чингисхана.
   «Обаче множайшая часть списателей глаголют сице: яко Арсатер страна область есть Белгиана, отнюду же жидове под именем татарским изыдоша лета от воплощения 1200, во время великого Кингиса, иже утвержаше царство Китайское», – пишет Лызлов.
   Комментарий историка Ю. А. Мыцыка: «Мнение… о происхождении татар от угнанных ассирийцами в плен евреев лишено основания». Понятно: основания не лишена только традиционная схема. Всё, что ей противоречит, необходимо выкинуть.
   Но того же мнения, что и Лызлов, придерживались по многим вопросам Иордан (историки «поселили» его в VI веке), Орбини (ум. в 1614) и другие. У Орбини читаем, что славянский народ «озлоблял оружием своим чуть ли не все народы во вселенной; разорил Персиду: владел Азией, и Африкою, бился с египтянами и с великим Александром; покорил себе Грецию, Македонию, Иллирическую землю; завладел Моравиею, Шленскою землёю, Чешскою, Польскою, и берегами моря Балтийского, прошёл во Италию, где много время воевал против Римлян». Против древних, надо полагать, римлян.
   В XVIII веке В. Н. Татищев писал:
   «…из Диодора Сикилиского и других древних довольно видимо, что славяне первее жили в Сирии и Финикии… Перешед оттуду обитали при Чёрном мори, в Колхиде и Пофлагонии, а оттуда во время Троянской войны с именем Генети, Галли и Мешини, по сказанию Гомера, в Европу перешли и берег моря Средиземного до Италии овладели, Венецию построили и пр., как древние многие, особливо Стрыковский, Бельский и другие, сказуют».
   Здесь для нас интересно, что в число древних авторов вместе с Диодором и Гомером попали Стрыйковский, Бельский «и другие», творившие за 200 лет до самого Василия Никитича Татищева. Такие высказывания, конечно, противоречат схеме, в которой от Александра до появления Польши, Чехии, да и Венеции прошли многие столетия. А мы заметим, что Лызлов, Иордан и Орбини, так же, как крестоносцы XI века, которые в своих записках «на самом деле излагают античную историю» (по словам С. Лучицкой), тоже рисуют единую картину, где античность и средневековье – одно и то же суть.
   В такой хронологии переустройство мира, затеянное Александром Македонским, едва ли не предшествует эпохе московских царей: Ивана III Васильевича, Василия III Ивановича, а то и Ивана IV Васильевича Грозного. Нам могут возразить, что нет, – дескать, времена Александра, в отличие от эпохи перечисленных русских царей, столь чудовищно далеки от нас, что никак не могло обойтись без ошибок, которые и порождают теперь сомнения. Но ведь и с нашими Иванами – дедом и внуком, тоже не всё ясно!
   Во-первых, оба оказываются Грозными. Во-вторых, иногда Ивана IV Грозного именовали Иваном II. Карамзин писал: «Ему – Ивану III (он и ныне третий, – Авт.) – первому в России дали имя Грозного… не будучи тираном, подобно своему внуку, Иоанну Васильевичу Второму (который у нас теперь четвёртый, – Авт.), он без сомнения имел природную жестокость во нраве, умеряемую силой разума». (См. Н. М. Карамзин, История государства Российского, том 6, гл. 7.)
   В статье «Исторические примечания об Архангельской губернии…» («Родина» № 3 за 1992 год, стр. 66—71) приведена цитата из малоизвестной «Сибирской истории» И. Фишера[8]:
   «Настоящая от города Архангельска с европейскими народами торговля открылась в 1553 году по поводу прибывшего на двинское устье англинского корабля под начальством Рышарда Шанцелорда (в современной транскрипции Ричард Ченслер, – Авт.), который прибывающим на Холмогорах царским правителям, объявив себя послом англинского короля, требовал свободного пропуску в Москву ко двору царского величества; получа же дозволение ездил в оную и 15 марта 1554 года в царствование царя и великаго князя Иоанна Васильевича Втораго заключил торговый союз между Англиею и Россиею договор…»
   Между тем, речь опять об Иоанне IV.
   Также и В. Н. Татищев, когда вёл поиски древних русских карт, писал, что «царь Иоанн II, о котором в 1552 году сказуется, что земли велел измерить и чертёж государства зделать»… И далее: «токмо книга, имянованная Большой чертёж, осталась… в ней описаны реки, озёра, горы и знатные селения с разстоянием, которая начата, мнится при Иоанне I Великом (теперь он III, – Авт.), а при внуке его царе Иоанне II и после при царе Алексии допалнивана, но… яко описание Москвы реки и других знатных не находится, и тако явных погрешностей и проронок в ней немало». (См. Татищев В. Н., «История Российская», т.1, стр. 348.)
   Отмети кстати, что в исторических источниках наиболее интересны самые невероятные сообщения, ибо придумать что-то совсем новое очень трудно, а потому то, что на первый взгляд кажется небывальщиной, как раз и может быть правдой. Либо сочинял этот текст гениальный выдумщик. Был ли таким выдумщиком Татищев? Ведь он пишет «о черкасах-черкесах, о которых упоминает Геродот (!), которые… татарским губернатором на Днепр переведены и град Черкасы построили, а потом усмотря польское беспутное правление, всю Малую Русь в казаки превратили, гетмана или отомана избрав черкесы именовались… при царе Иоанне II-м на Дон с князем Вешневецким перешед, град Черкасской построили…» (там же, стр. 324—325).
   У Татищева имеются и другие места, где Иоанн IV именуется Иваном II, более того, IV-м он именуется только составителями именного указателя. А сам Василий Никитич вдруг разъясняет, что наш традиционный Иван III, – Иоан в князях III, а в царях I. Очевидно, аналогичный подход применяет он и к Ивану Грозному. Причём, Ивана III Татищев обычно именует Иоан, а его внука Ивана IV-го – Иоанн, а иногда они именуются рядом, как Иоан I и Иоанн I. (См., например, Татищев В. Н., Избранные произведения, 1979, стр. 283.)
   А в четвёртой части «Истории Российской» Татищева (стр. 137, 139), найденной и опубликованной в середине XIX века, то есть уже после издания книг Миллера и Карамзина, следом за Великим князем Иваном III описывается Иван Грозный, но именуется он Иваном V-м! Почему же у Татищева Иван IV значится то первым, то вторым, то пятым, но никогда – четвёртым? Наверное, у историков найдутся ответы. Но мы не вопросы задаём, а показываем, на сколь странных, а порою зыбких основаниях построена вся русская историография.
   Кстати, у Миллера в «Истории Сибири» (издание 1938—1941 годов) цари нумеруются крайне редко. Однако, на стр. 202 Иван III назван «Иван Васильевич Первый – Великий Князь», а не «Первый – царь», как должно было бы быть. И, наконец, апофеоз нумерации Ивана Грозного: у Карамзина он именуется «Великий князь и царь Иван IV Васильевич II»!
   В книге Лызлова «Скифская история», выпущенной в 1692 году, цари ещё не пронумерованы. А. К. Гуц, а ранее А. Бушков заметили, что в «Скифской истории» не упомянут Иван Калита…
   Обратим своё внимание и на другие удивительные сообщения.
   М. В. Ломоносов в «Древней Российской истории» пишет:
   «О грамоте, данной от Александра Великого славянскому народу, повествование хотя невероятно кажется, и нам к особливой похвале служить не может, однако здесь об ней тем упоминаю, которые не знают, что, кроме наших новгородцев, и чехи оною похваляются».
   «Должно мне упомянуть о происхождении Рурикове от Августа, кесаря римского, что в наших некоторых писателях показано…Многие римляне преселились к россам на варяжские береги. Из них, по великой вероятности, были сродники кое-нибудь римского кесаря, которые все общим именем Августы, сиречь величественные или самодержцы, назывались. Таким образом, Рурик мог быть кое-нибудь Августа, сиречь римского императора, сродник».
   В XVI веке все европейские дворы охватила страсть к поиску «престижных» предков, – историкам тогда только за это и платили. Удивительно ли, что и княжества Восточной Европы не миновала эта мания? И бродили повсюду соображения: какой царь от кого произошёл. А идеи, они, раз возникнув, а тем более будучи записанными, живут дальше своею собственной жизнью. Новые поколения подхватывают их, толкуют и перетолковывают, ищут сокровенный смысл даже в самых никчёмных выдумках. Вот и русский гений, Михайла Васильевич Ломоносов, зная уже традиционное деление прошлого на периоды, прикладывает к сим периодам неизвестно чьё мнение о происхождении русских князей от римских императоров. Между тем, если правильно понимать, кто таковы эти императоры, где и когда правили, сообщение может оказаться совершенно верным!
   Как и в остальной Европе, у нас в каждый отдельный период историю писали из каких-то политических выгод. Ведь этими вопросами занимались великие князья, а историки были чиновниками при них. Историк – тот, кто пишет книгу о прошлом, не более того. Каждый следующий переписывает из книг предыдущих со своими комментариями; получившийся текст и есть история. Это видно и сейчас. Авторы современных учебников пишут то, что считают нужным, что будет, так сказать, востребовано издателем. А издатель будет печатать только тот учебник, который утверждён министерством образования. А это министерство справится о мнении исторического отделения Академии наук. А в Академию попадают только твёрдые и последовательные традиционалисты, умеющие учитывать требования момента.
   Причём, если историк говорит: «это мне нравится, а это не нравится», и в зависимости от своего хотения что-то усиливает, что-то принижает, а что-то и вовсе исключает из своей «истории», он совершенно прав, ибо так же поступали все его предшественники. История – замечательная наука: каждый исследователь может всегда выбрать из предлагаемых «фактов» те, которые ему нравятся, и объявить ложью или заблуждением те, которые не нравятся. Ведь на деле никаких фактов нет в наличии, а есть только ТЕКСТЫ, заведомо дающие интерпретацию фактов. А поскольку тексты всегда противоречивы, выбор есть. Главное, «колебаться» вместе с научной линией Академии.
   Взглянем с этой точки зрения на знаменитое вступление (зачин) «Повести временных лет»:
   «Сё повести времяньных лет, откуда есть пошла Руская земля, кто в Киеве нача первее княжити (выделено нами, – Авт.), и откуда Руская земля стала есть».
   Здесь мы видим грамотный риторический приём, содержащий отнюдь не вопросы, а твёрдые утверждения, сделанные в политических целях, и, наверное, вполне понятные современникам Нестора. Ему надо было утвердить мысль, что киевские князья Рюриковичи первее на Руси (в Киеве) кого бы то ни было. Но Киев поминается только в Лаврентьевском списке «Повести», а в Ипатьевской летописи нет даже Киева: «…Откуда есть пошла Руская земля, стала есть, и кто в ней почалъ первее княжити». Отчего так? Не оттого ли, что к моменту составления документа рюриковичи перешли во владимирскую землю, а Киев и вовсе отпал к Литве?
   И вот мы утверждаем, что первенство Рюриковичей не есть факт; единственным фактом, достойным изучения, является в этих текстах появление или исчезновение Киева.
   Следует отметить и ещё одно свойство истории: постоянное перемешивание разных её версий.
   Внимательное изучение «сказаний иностранцев о Московии» (творения С. Герберштейна, И. Массы и других), так же, как изучение наших старинных летописей, показывает недостоверность принятой историографической схемы. Например, в «Историю о великом княжестве Московском» П. Петрея (1620) периодически вставлены «горизонтальные» привязки к датам мировой истории. Но в те года она была ещё очень далека от скалигеровского «канона», который только ещё завоёвывал своих сторонников, а потому подобные привязки с головой выдают всю слабость нашей историографии. Например, читаем о временах княгини Ольги: «Это было в 876 г., когда царствовал римский император Карл Лысый, шведской короной заведовал Биорн V, а польскою – Пяст Крушвицкий».
   Здесь русско-варяжская княгиня Ольга-Хельга белыми нитками пришита к мифическим шведскому и польскому королям, притом, что в этих странах королей тогда вообще ещё не было, согласно скалигеровской истории! А эти мифические короли, в свою очередь, подвязаны к не менее мифическому французу Карлу Лысому, «римскому императору». (О мифичности всей французской династии Каролингов см. H. Illig. Hat Karl die Grosse je gelebt? Grдfelfing, Mantis Verlag, 1996.)
   Или другой эпизод, о приходе «трёх братьев на Русь»: «Это было в 752 г. по Р.Х, когда в Римской империи царствовал Константин Копроним, в Швеции король Беро III, а в Польше Лешко I или Примислав». Однако, швед «Беро III» впервые всплыл в скандинавских сагах только в 1643 году, а поляк «Лешко» теперь вообще считается совершенно легендарной личностью, поскольку его биография оказалась списанной с истории византийского императора Алексея Комнина.
   С такими же «ляпами» описано и крещение Руси: «Володимир… крестился и был назван Василием в 989 г., когда царствовал император Оттон III, в Швеции Олай Сидень, а в Польше Мешко I». Но согласно традиционной истории, до прихода к власти в Польше в 1587 году шведской династии Ваза ни о какой синхронизации «Мешко-Олай» ещё и речи не было, а Олая вообще полагали «вещим Олегом»!