- А мы были в лесу и не видели эту тетю, - говорит Фагима.
   Марат сердито смотрит на нее.
   - Ты не очень много разговаривай в школе, - го ворит он Фагиме. Все-таки помни, что ты картавишь.
   Фагима не обижается, только кивает своей рыжей кудрявой головой:
   - Ладно...
   Мы дошли до школы, у двери остановились. Никто не хочет войти первым. Фагима взялась за ручку, но Марат остановил ее. Пока мы стоим, поглядывая по сторонам, из школьного сада показывается Заман. В руке у него большой красный цветок. Мы и не заметили, когда он забрался в школьный сад.
   - Там много цветов, идемте собирать цветы! - говорит Заман. - И я там карандаш потерял.
   Фарит сердится и начинает ругать Замана:
   - Разве можно рвать цветы в школьном саду! И правда, ничего-то не понимает этот Заман! Из сада выходит тетя:
   - Кто из вас тут цветы рвал?
   - Это не я, - говорит Заман и прячется за спину Фа-рита.
   Тетя смеется. Если смеется, значит, не сердится.
   - В этом саду можно играть, но цветы рвать нельзя, - говорит она и гладит Замана по голове. - Идите играйте.
   - Мы пришли не играть, а по делу, - заявляет Марат.
   - По какому же делу вы пришли?
   - Мы плишли учиться, - говорит Фагима. Но Марат тянет ее за рукав:
   - Нет, пока не учиться, а записаться.
   Тетя ведет нас в школу. Мы входим в большую комнату. Там стоят парты.
   - Садитесь, дети, - говорит тетя и достает большую тетрадь.
   Заман не может сидеть спокойно - он все время вертится и наконец громко заявляет:
   - Тетя, мы вчера ходили в лес.
   - А-а! Кто же ходил?
   - Мы! - бойко отвечает Заман.
   Ну что за мальчик! И ведь говорит неправду: он с нами вчера в лес не ходил.
   - Ну, кого первого записывать? - спрашивает учительница .
   Сначала мы все молчим, потом тетя учительница спрашивает у всех по очереди, кому сколько лет.
   Когда очередь доходит до Замана, он протягивает учительнице тот большой красный цветок, который сорвал в саду:
   - Нате, тетя. Мне четыре года.
   Учительница смеется, берет цветок, гладит Замана по голове и говорит:
   - Тебе еще рано учиться. И тебе, Фагима, рано. А вы все приходите первого сентября. Меня зовут Рауза-апай.
   Рауза-апай проводила нас до крыльца, и мы побежали домой.
   Около дома остановились.
   - Рауза-апай хорошая? - спросила меня Оксана.
   - Конечно, хорошая. Она же будет нас учить читать и писать.
   - Через четырнадцать дней - сентябрь, хорошенько запомните это, сказал нам Марат.
   С этого дня нас начали готовить в школу. Папа купил нам карандаши, краски, а мама сшила мне и Оксане новую одежду и красивые сумочки для книг. Мы теперь каждый день ходим к школе, даже в сад заходим.
   А в школьном саду растет много разных деревьев и кустов, и каких только цветов нет на клумбах.
   ДОБРЫЕ ВЕСТИ
   Однажды вечером мы сидим вчетвером и пьем чай. Оксана спорит со мной о том, сколько дней осталось до первого сентября. Я говорю: "Семь дней". Она говорит; "Восемь". Я говорю: "Нет, семь!" Она говорит: "Нет, восемь!" Папа с мамой молча смотрят на нас и улыбаются.
   Сестра моя вдруг обнимает папу.
   - Тогда пусть папа самую-самую правду скажет, - просит она.
   Папа медленно гладит свой ус и говорит:
   - По-моему, самая правда - это семь дней и восемь ночей.
   Я считаю по пальцам дни и ночи. Но почему-то у меня не получается пи семь, ни восемь. Ну что же, пусть так, ночей можно и не считать. Ночью ведь люди спят.
   Мы перестаем спорить. Мама сидит за столом, подперев рукой щеку.
   Папа смотрит на маму, потом на нас и тихо говорит:
   - Сегодня, дети, из далеких краев к нам пришли добрые вести. Мы получили письмо от очень близкого человека.
   Из каких далеких краев, от какого близкого человека могло прийти к нам письмо? Но этого пана не объясняет.
   Я думаю о далеких краях, где живет этот близкий человек. Где эти края? Может, за тем голубым лесом возле Тимертау? Спросить бы папу.
   Но папа уже встает из-за стола и говорит маме:
   - Не забудь, Кюнбике, завтра принести меду с пасеки. Посылай приглашение матери в Тимертау. Так лучше будет.
   Мама молча кивает головой. Конечно, так лучше будет. Когда бабушка у нас, всегда лучше. Мы бабушку любим. И сладкий мед тоже нам нравится.
   - А вам, дети, как говорится, пора на сонный базар ехать. Раздевайтесь и ложитесь спать, - вставая из-за стола, говорит мама. Голос ее звучит сегодня как-то невесело.
   Мы ложимся спать, не разузнав толком, о чем говорил папа.
   А утром-то, утром! Что делалось в нашем доме!
   Мама побелила печь, повесила на стены наши красивые узорчатые полотенца, на окна - белые кружевные занавески. Мамина кровать покрыта большим клетчатым ковром. А посмотрите-ка на самовар, как он весь сияет! Папа чисто-пречисто вьшел весь двор. Сколько ни ищи, даже в траве не найдешь самой маленькой соринки!
   Вот, оказывается, как бывает, когда из далеких краев приходят хорошие вести!
   К вечеру пришла и бабушка. Мы с Оксаной увидели ее издали и выбежали навстречу, когда она еще была около дома Рушана.
   - Бабушка, - сказали мы, крепко обнимая се, - к нам пришли добрые вести из далеких краев. Поэтому мы тебя пригласили.
   - Добрые вести - дело хорошее, - отвечала бабушка, улыбаясь и поглаживая нас по спине и по плечам.
   Папа до позднего вечера был в колхозе, около своих лошадей. С выгона уже вернулось стадо, а его все еще нет. Бабушка с Оксаной ушли к дедушке Мансу-ру. Я тихонько подошел к маме, когда она доила корову.
   - Мамочка, - спросил я шепотом, - а мамочка, кто же этот близкий человек, который живет в далеких краях?
   Мама вдруг обернулась и тихо проговорила:
   - Скоро, сынок, ты все узнаешь сам. Пусть только это будет в добрый час!
   День прошел, два дня прошло - мы еще ничего не узнали. А на третий день в наш дом, как говорит бабушка, вошли и радость и печаль...
   ПРИЕХАЛ ГОСТЬ
   Мы долго были на речке и вернулись домой поздно. На бревнах возле сада сидели папа и какой-то незнакомый красноармеец. Увидев нас, этот красноармеец вскочил и крикнул:
   - Оксана!..
   Он еще что-то сказал, но я не расслышал.
   Мы с сестрой остановились. Откуда знает Оксану этот незнакомый человек? Папа ему сказал, что ли? Сам не знаю отчего, я испугался. Оксана тоже испугалась, у нее задрожали губы.
   - Идите сюда, дети, - позвал нас папа. - Это дорогой гость. Он только что приехал.
   Но мы не двинулись с места. Дорогой гость сам побежал к нам навстречу и взял на руки Оксану. Он долго смотрел на нее, потом прижал к себе. Оксана не заплакала: ее часто берут на руки - ведь все любят мою сестру. А этот человек все смотрит на нее, гладит по голове и шепчет:
   - Оксана, Оксана, дочка моя...
   Почему он так говорит: "дочка моя"? Я вижу, папа опустил голову и тыльной стороной ладони вытирает себе глаза. Что это с ним, не попала ли ему в глаз соринка? Бабушка глядит в открытое окно, прикрыв рот уголком платка. Мама стоит на крыльце - я никак не пойму, не то она смеется, не то плачет. Да, она и смеется и плачет. Узнать бы мне, что за слезы у нее на глазах - сладкие или горькие?
   А дорогой гость все держит Оксану на руках, целует ее лоб, волосы, руки. Я уже начинаю сердиться па этого гостя, чем-то он мне не нравится. Нельзя же так долго держать на руках чужую сестрепку! Если хотите знать, этот гость не особенно еще дорогой мне.
   Наконец он опускает Оксану на землю и хочет взять на руки меня, но я подбегаю к папе и прячусь за него. Если этот гость подойдет еще раз ко мне, я сейчас же возьму мою сестру и убегу вместе с ней к бабушке в Ти-мертау.
   - Не будь таким диким, сынок, - говорит папа, - наш гость, дядя Петро, любит тебя.
   - Не надо, пусть не любит ни меня, ни Оксану, - говорю я, а сам смотрю в землю.
   Оксана уже сидит на коленях у этого дяди Петра, гладит его по щеке и что-то говорит ему.
   Я смотрю на папу, на маму, на бабушку: все они какие-то особенные сегодня. Как же это понять мне - радуются они или печалятся? И Оксана совсем-совсем другая стала. Обо мне она как будто и забыла...
   А, нет, не забыла. Вот сестра моя подбегает ко мне. Ее голубые глаза стали еще светлее. Значит, она радуется. Она бьет в ладоши и весело говорит:
   - Знаешь, кто к нам приехал?
   - А кто?
   - Сказать?
   - Скажи.
   - К нам приехал... Ты и не догадаешься! А вы догадались бы? Никогда!
   ТАК ВОТ КТО НАШ ДОРОГОЙ ГОСТЬ!
   - Кюнбике, - зовет папа, - и ты, мама, иднте сюда, посидим немного все вместе.
   Мы усаживаемся на тех же бревнах. Оксана сидит между дядей и мною.
   Я оборачиваюсь и смотрю на Полевую сторону. Там за дальней горой скрывается солнце. За нашим огородом на бугорках ходят лошади и щиплют траву. Длинные тени от лошадей падают на землю. Возле дуба стоит серая лошадь. Ее зовут Атакой. Эта лошадь тоже была на войне, ее ранило осколком, и теперь она немного прихрамывает, когда идет рысью. Сейчас вокруг Атаки собрались молодые лошади; они стоят тихо, даже не шевелят хвостами. Только Атака иногда вскидывает голову. Наверно, Атака им рассказывает какую-то интересную сказку.
   Папа садится на большой камень напротив нас. Красные лучи солнца падают на его лицо. Мне кажется, что ого щеки, нос и лоб охвачены пламенем; я боюсь, что вот-вот загорятся и запылают его длинные усы.
   - Настало время, дети, рассказать вам, что привело v наш дом дорогого гостя, - медленно говорит папа и смотрит на дядю Петра, потом на Оксану и на меня.
   Дядя Петро сидит, опустив голову, как будто он задумался о чем-то. Мы с Оксаной с нетерпением ждем, что скажет папа. По папа, видно, не знает, как начать.
   - Рассказ мой будет короток, - откашлявшись, говорит он. - Война, дети, страшное дело. Много горя приносит она людям. Сколько разоренных сел мы проходили - не сосчитать. Хуже зверей враги наши - фашисты. Нет в них жалости ни к матерям, ни к малым детям. Гнали мы их с Украины большой силой. Помню, однажды выбили мы их из одного села. Как сейчас, перед глазами стоят разбитые хаты, пустая улица, везде гарью пахнет дышать нечем. Ни одного человека не видно. Только слышу я, в крайней хате ребенок плачет...
   Папа опять откашлялся и бросил быстрый взгляд на Оксану. Оксана тоже смотрела на него, и губы у нее чуть-чуть дрожали. Дядя Петро как будто чего-то испугался, но сидел молча и ждал, что скажет дальше папа.
   - Забежал я в ту хату, вижу - лежит на полу убитая женщина. Возле нее маленькая девочка плачет. Остановился я. Сам еще не знаю, что делать, а руки мои уже подняли девочку и к груди прижимают. А она вдруг и говорит мне: "Папа!" Вижу, за отца меня приняла - он, наверно, тоже был на фронте. Ну, думаю, судьба ей быть моему Ямилю сестренкой... Оксана прижала к груди руки:
   - Это была я?
   Папа ласково посмотрел на Оксану:
   - Это была ты, дочка... Но слушайте, дети, дальше Я поднял у печки уголек, написал на стене свой адрес,, завернул дочку в шинель и побежал догонять товарищей... После боя командир разрешил мне отвезти дочку в город, где был детский дом. Тогда же я написал письмо маме, чтобы она приехала за Оксаной. Только через несколько месяцев мама смогла поехать в дальний путь... Ты помнишь, Ямиль, тот день, когда мама привезла тебе сестренку?
   О, еще бы я не помнил этот день!.. Я помнил все. Но я боялся проронить хоть одно слово из папиного рассказа.
   - Три дня назад я говорил вам о письме. Оно было От дяди Петра. Океании папа, наш дорогой гость и брат, сегодня сам приехал к нам, дрогнувшим голосом закончил мой папа и снова закашлялся, как будто что-то застряло у него в горле.
   Мне почему-то захотелось громко заплакать, но Оксана вдруг тихо шепнула:
   - Я говорила тебе, Ямиль, что у нас была еще одна мама! И вот еще один папа приехал к нам теперь. Мой папа!
   Вдруг дядя Петро своими сильными руками поднял нас с Оксаной и крепко прижал к груди.
   - Ямиль, сыночек... Дети мои... - прошептал он, приникая к нам лицом.
   Тогда я понял, что и правда он дорогой гость в нашем доме.
   ПОСЛЕДНИЕ ТРИ ДНЯ
   Я сразу полюбил дядю Петра. Хороший человек наш дядя Петро! Он часто сажает меня и Оксану на плечи и носит по двору. Мы немного боимся, когда он быстро бегает, но все равно смеемся. В нашем доме пет такого огромного человека, как дядя Петро. Когда он входит в сени, то наклоняется, чтобы не ушибить о притолоку голову. Его каждый кулак ничуть не меньше большого мяча Замана. Вот ведь какой наш дядя Петро! Богатырь! Так говорит о нем дедушка Мансур.
   Только бабушка что-то гостем недовольна. Она все бормочет свое.
   - Больно уж непоседа, - говорит она. - Сидел бы себе спокойно дома, отдыхал бы да угощался. А он где только не был! Весь колхоз обошел!..
   Бабушка правду говорит: где только не побывал дядя Петро! И всюду брал с собой меня и Оксану.
   Перво-наперво мы были у родника дедушки Батыр-ши. От родника пошли в поле, где мамина бригада молотила пшеницу. Дядя Петро немного посмотрел, потом быстро забрался на молотилку и начал подавать в барабан снопы.
   Мы с Оксаной стояли в стороне, у большого скирда соломы.
   - Затосковали руки солдата по работе, ой затосковали! - сказал один дядя, который вилами кидал на скирд солому.
   - Это правда, - согласился другой, в солдатской гим-пастерке.
   Когда наступило время обеда и молотилка перестала работать, дядя Петро подошел к нам. Он был весь в пыли, только зубы его стали белее.
   В тот день мы все трое побывали еще у папы, на скошенном лугу, около его табуна. Добрая улыбка осветила лицо гостя, когда он увидел коней. Наши кони очень понравились дяде Петро.
   Побывали мы везде: и на огороде, на пасеке; на обратном пути завернули в большой овраг, где берут глину для кирпичей н горшков.
   Дядя Петро глядел и не мог наглядеться на наш аул.
   Его всюду встречали словами: "Добро пожаловать, брат!" - и долго трясли ему руку. А старухи гладили по спине. Бабушки всегда так: хорошим людям сначала жмут руку, потом по спине гладят.
   Скажите, если бы дядя Петро не был дорогим гостем, разве к нему так относились, а?
   Больше всего ему понравилась паша кузница. Мы там трп раза были. В кузнице работают два кузнеца - два Габи: одпого зовут Толстый Габи, другого Тонкий Габи. Оба Габи быстро подружились с дорогим гостем говорят не наговорятся.
   Каждый раз, когда мы бывали в кузнице, дядя Петро, засучив рукава, брал большой молот, величиной с мою голову, бил этим молотом по красному, раскаленному железу, и оно становилось тоненьким, как блпнчик.
   - Вот это кузнец так кузнец! - говорит Тонкий Габи Толстому. - Вот у кого силища!
   Мы с дядей Петром сделали мне ножичек, а маме новую кочергу. Лишь Оксане ничего не смастерили. В кузнице просто невозможно сделать куклу, это всякий понимает.
   - Как сон прошли эти три дня, - говорит теперь мама.
   Если так говорит моя мама, наверно, оно так и было.
   ТАИНСТВЕННЫЙ РАЗГОВОР
   Оксана со своим папой вошли в дом, а я завернул в сад, чтобы спрятать в сокровищнице разные железки, которые мы принесли из кузницы.
   Я прошел мимо яблонь, посаженных весною. Вот Ок-санина яблоня, вот моя, это папина яблоня, а та мамина. Чья же эта, пятая яблоня?.. А что сказала тогда, весною, мама? Что пятая яблоня будет для гостя. У нас теперь есть дорогой гость. Как хорошо! Я сейчас же называю пятую яблоню именем дяди Петра. Всем по яблоньке!..
   Когда я сидел у березки и копался в нашей сокровищнице, то услышал негромкий разговор.
   Кто же это разговаривает?
   Я поднял голову и посмотрел. Недалеко от меня, за кустом орешника, стояла бабушка, а с той стороны была видна белая борода дедушки Мансура.
   - Очень любит он детей, - говорит бабушка, - Сам такой сердечный, и руки у него золотые. Очень хорошим оказался наш новый родственник, радуюсь я, не нарадуюсь.
   - Так, так, сестрица, - говорит дед. - Людей роднят не язык и не богатство - а сердце. Я много жил на свете и это знаю. Время наше такое, сестрица, оно не только жизнь людей, но и сердца их сделало лучше.
   Бабушка шумно вздыхает и продолжает тихо:
   - Эта разлука, Мансур, так тяжела, будто вырвали из груди сердце. Слишком уж мы к дочке нашей привязаны. И на отца ее еще не нагляделись. Горше всего будет Ямилю и Кюнбике. Чего бы только не дала я, чтобы жили мы тут все вместе! Никак не можем уговорить его... Опять раздался мягкий, ровный голос деда:
   - Не надо уговаривать, сестра. Если у настоящего джигита земля покрыта золой и углем, как может терпеть его сердце! Он должен вернуться к своей земле, любящими руками посеять в нее доброе зерно и наново свить гнездо...
   Их разговор показался мне странным, и я понял, что меня ждет большая печаль. В груди у меня вдруг что-то оборвалось - не сердце ли это?
   Они же говорили о моей сестре и дяде Петре! Может быть, их уже и нет?
   Я бросился в дом. Сестра моя сидит на сундуке, болтает ногами и что-то говорит своему папе. Ее светлые глаза так весело улыбаются... Я сразу успокоился. Да вот же они!
   - Ты к нашей сокровищнице ходил, я знаю, - говорит Оксана. - Давайка посадим моих кукол на твоих коней и повезем их в гости.
   - А куда?
   - Далеко-далеко - на Украину.
   В комнату быстро входит бабушка и сразу берется за самовар.
   - Гости без чая, а я заговорилась. Ох, как нехорошо, - сетует она.
   А у меня в ушах звенят другие ее слова, которые она говорила у плетня:
   "... будто вырвали из груди сердце..."
   Что же это значит?
   Я только потом понял бабушкины слова.
   ПРОВОДЫ
   Вот и настал последний день августа. Утро было теп-лое-претеплое. Желтая трава на дворе, листья на деревьях, железные крыши домов, белые телеграфные столбы на улице - все было залито солнцем.
   - Как тепло прощается с нами лето! - говорила бабушка. - Зимой мы будем вспоминать о нем.
   В это утро дядя Петро и Оксана прощались с нашим аулом.
   У ворот стояла запряженная в телегу колхозная лошадь Атака. Вокруг бегали мальчики и девочки, взрослые разговаривали.
   Все было готово к отъезду. Мама одела Оксану в самое лучшее платье. Дядя Петро побрился.
   Папа уже вынес все вещи, положил их на телегу и опять вернулся в дом. Бабушка велела всем присесть, Только тогда, обернувшись ко мне, мама сказала:
   - Вот и настало время, Ямиль, прощаться тебе с сестрой. Сегодня Оксана уезжает на Украину вместе со своим папой. А потом мы поедем к ним в гости. Ладно, дочка? - ласково спрашивает она Оксану.
   - Ой, мама, только скорее приезжайте! - Оксана берет маму за руку. - Пусть Ямиль сейчас с нами поедет. Поедешь, Ямиль?
   - Кто же останется дома, если вы вдвоем уедете? Мы уж приедем все вместе, - говорит бабушка.
   Я слушаю и удивляюсь: почему Оксапа должна ехать одна, когда я не хочу расставаться с ней?
   Неужели они этого не понимают? Мне хочется громко-громко плакать.
   Некоторое время мы сидим молча. Потом бабушка подает рукой знак, что пора встать.
   Мы все выходим на улицу. Люди окружают дядю Петра, жмут ему руки и говорят:
   - Прощай, брат, да не навсегда!
   Кто-то поднимает Оксану, целует. Ее передают с рук на руки.
   Прощанье длится долго. Самой последней к сестре моей подходит бабушка и гладит ее по светлым волосам.
   - Будь счастлива, расти честным и хорошим человеком, доченька, говорит она; мокрые от слез глаза ее стали совсем красными.
   Потом мы все усаживаемся на телегу. Мама берет Оксану на колени. Папа встряхивает вожжами. Люди остаются у наших ворот, машут руками. Фагима громко, навзрыд плачет. Марат и Фарит бегут за телегой.
   - Прощай, Оксана, будь здорова! - кричит она. Сестра машет им рукой.
   Мальчики долго еще бегут за нами, потом отстают и смотрят вслед.
   Мы проезжаем Лесную гору, большой луг, где мы отдыхали с папой. Папа останавливает коня и спрыгивает с телеги.
   - Идите, дети, вперед, разомните ноги, - говорит он. - Когда устанете, сядете снова.
   Мама помогает Оксане слезть с телеги, я спрыгиваю сам.
   Мы бежим по желтой траве. Цветов уже нет - они отцвели, и бабочек не видно. На стоге сена сидит какая-то большая серая птица, от нее на землю падает тень.
   - К-ш-ш!.. Кш-ш-ш! - кричу я, по серая птица не улетает.
   - Не пугай ее, Ямиль, может быть, ей хочется спать, - говорит Оксана. - Почему эта птица одна, где ее дети?.. Может, ее дети уехали в гости? - Она молчит, потом тихо добавляет: - Мама сегодня вышла со мной в сени, обнимала, обнимала меня, а потом заплакала...
   Я оглядываюсь. Мама, папа и дядя Петро идут за телегой.
   Вдалеке едва виднеется наша Полевая сторона. Летом там растут цветы, голубые, как глаза моей сестренки. Их зовут незабудками. Бывало, мы рвали эти цветы в дома ставили их в стакан с водой. Теперь уже нет этих цветов. И башмаки наши поизносились. И Оксана уезжает. Дома остается только Оксанина яблоня и еще тот, самый красивый, гусенок.
   - Не уезжай, Оксана, - прошу я.
   - Мама сказала, что нужно ехать. А мой папа - он хороший, он и тебя, Ямпль, любит и меня. Ты приедешь с мамой к нам в гости, у нас там новый дом будет.
   Нас догоняет телега, и мы с Оксаной опять усаживаемся на нее.
   Едем долго-долго, через леса, мосты, по берегам озер. Снова поднимаемся в гору. Впереди проезжает длинный поезд, оставляя за собой белые клубы дыма. За деревьями виднеется белый домик.
   - Вот и доехали, - говорит папа.
   Телега останавливается под деревом, не доезжая до белого домика.
   Папа и дядя Петро идут в дом, а мы с мамой остаемся у лошади. Возле домика лежат блестящие рельсы, они тянутся так далеко, как будто нигде не кончаются. По этим рельсам идут поезда.
   Перед домиком выложены большие ровные кадши. Они похожи на тот камень, на котором дедушка Мансур точит топор. Только здесь их много, и они прилажены один к другому, по ним ходят люди. Детей не видно, кругом одни взрослые. Мама берет нас с Оксаной за руки, и мы тоже ходим по этим ровным камням. Мама не разговаривает и не смеется.
   - Билеты есть, - слышим мы голос папы. Он и дядя Петро догоняют нас. - Скоро будет поезд. Я пойду принесу вещи.
   Папа уходит, а дядя Петро остается с нами и разговаривает с мамой. Я не понимаю их, они говорят не по-башкирски. Потом подходит и папа с вещами. Теперь они говорят втроем.
   - Идет! - закричал вдруг кто-то.
   Люди засуетились, забегали, из-за деревьев показался паровоз. Он так грохотал, что под ногами дрожала земля, и так пыхтел, проходя мимо нас, что я даже испугался.
   Мама потянула меня за рукав, и мы побежали за вагонами. У одного вагона дядя Петро остановился и отдал билет человеку в черном костюме с блестящими пуговицами.
   Мы стали прощаться.
   Дядя Петро обнял папу, крепко сжал мамины руки, потом поднял меня и три раза поцеловал в щеки.
   Оксана вдруг бросилась к маме и крепко обняла ее. Они прижались друг к другу, плечи мамы вздрагивали.
   Папа поспешно взял Оксану из маминых рук, поцеловал и опустил на землю.
   - Попрощайтесь, дети, - сказал он, гладя меня до плечу.
   Сестра моя обернулась ко мне, и я увидел ее лицо, мокрое от слез, словно забрызганное дождем. Я бросился к ней:
   - Оксана, сестричка моя, не уезжай!
   - Ямиль, не плачь, сынок, вы скоро увидитесь. Мы ведь живем на одной родной земле, - сказал папа.
   Дядя Петро быстро поднял мою сестру на ступеньки вагона и вскочил сам.
   Паровоз вдруг загудел. Вагоны тронулись.
   Мама и папа машут руками вслед поезду. Вот из окна вагона мелькнул белый платочек Оксаны. Вот уже поезд скрылся за деревьями. А мы все еще не трогаемся с места. Вдруг я слышу тихий голос мамы:
   - Улетела птичка моя перелетная в свое гнездо... Папа о чем-то думает, нотом, ни на кого не глядя, произнес:
   - Не надо так говорить, Кюнбике. Дочь наша навсегда останется радостью нашего дома. Теперь не только у Оксаны, но у всех нас будет два гнезда. На своей земле Петро построит новый, просторный дом. Он сильный человек. И нам теперь навеки суждено делить с ними пополам и радость и печаль. Будем ездить друг к другу в гости, а если нужно, то и помогать будем.
   Я все еще смотрю, как за деревьями рассеивается густой дым, но перед моими глазами уже встает большой новый дом, возле него - такой же, как у нас, сад, там растет одна березка и пять яблонь. По двору ходят белые гуси. На высокое крыльцо, крепко держась за руки, поднимаемся мы с Оксаной...
   Вдали гудит паровоз.
   Надо мной сияет чистое, ясное небо, цвета глаз моей сестры Оксаны, которую папа назвал радостью нашего дома.
   1951