- Погоди!- воскликнула Молли.- Там поселился человек, похожий на художника. В деревне только об этом и говорят. Это Марри?
   - Это старина Марри. Я хотел встретиться с ним; но это было бы... неправильно, неспортивно,- сказал ее муж, пряча глаза.- Это выглядело бы так, будто я пытаюсь на него повлиять. Или что-нибудь в этом роде. Он придет сюда, увидит нас обоих и опознает... меня.
   - Как?
   - Он единственный человек на свете, который действительно хорошо меня знал. Моя семья давно умерла - тебе это известно. Старые слуги умерли одновременно с моими родителями; кроме Нэнни, а она живет в Новой Зеландии. Даже Ноулз живет здесь всего десять лет. Здесь полно людей, которых я смутно помню, но ты ведь знаешь, что я был необщительным парнем и друзей у меня не было. Бедный старый сыщик-любитель Марри - как раз тот, кто нам нужен. Он сохраняет нейтралитет и не имеет ничего общего ни с одной из сторон; но если он попытается изобразить из себя великого детектива...
   Молли глубоко вздохнула. Ее здоровое, загорелое лицо и столь же здоровое тело несколько смягчали прямоту, с которой она говорила:
   - Джон, я этого не понимаю! Не понимаю! Ты говоришь так, словно это какое-то пари или игра. "Это было бы неспортивно", "Он не имеет ничего общего ни с одной из сторон". Ты хоть понимаешь, что этот человек - кем бы он ни был - хладнокровно заявил, что он владелец всего, что ты имеешь? Что он Джон Фарнли? Что он наследник титула баронета и тридцати тысяч фунтов годовых? И что он намерен отобрать их у тебя?
   - Конечно понимаю.
   - Но это ничего для тебя не значит?!- вскричала Молли.- Ты обращаешься с ним с такой заботой и вниманием, словно все это может быть правдой!
   - Я хочу все выяснить!
   - Вот как! А я думала, что, если кто-то придет к тебе и скажет: "Я Джон Фарнли", ты спросишь: "Правда?",- выставишь его и больше не будешь об этом думать, а то и обратишься в полицию. Я бы поступила именно так!
   - Ты в этих делах ничего не понимаешь, дорогая. А Барроуз говорит...
   Он медленно оглядел комнату. Казалось, он прислушивается к мерному тиканью часов, вдыхает ароматы чисто вымытых полов и свежих занавесок и тянет руки к залитым солнцем землям, которые ему принадлежат. В этот момент, как ни странно, он очень походил на пуританина; а еще он выглядел опасным.
   - Было бы очень глупо,- медленно произнес он,- все это сейчас потерять.
   Когда дверь открылась, он взял себя в руки, вновь надев маску спокойствия. Ноулз, старый, лысый дворецкий, впустил Натаниэля Барроуза и Брайана Пейджа.
   Барроуз, как заметил по дороге Пейдж, был, что называется, "застегнут на все пуговицы"; он был похож на палтуса. Пейдж не узнавал в нем человека, который приходил к нему днем. Но Пейдж полагал, что виной всему неловкая атмосфера: положение ведь было хуже некуда. Взглянув на хозяев дома, Брайан пожалел, что пришел.
   Адвокат с холодной формальностью поприветствовал хозяина и хозяйку, а Фарнли напрягся, словно ему предстояло драться на дуэли.
   - Полагаю,- заметил Барроуз,- мы сможем скоро перейти к делу. Мистер Пейдж любезно согласился быть свидетелем, который нам так необходим...
   - Ах, бросьте вы,- с усилием выговорил Пейдж.- Мы, знаете ли, не в осажденной цитадели. Вы один из самых богатых и уважаемых землевладельцев в Кенте. Услышать то, что мне только что сообщил Барроуз,- он посмотрел на Фарнли, словно не в силах был подобрать слово,- все равно что услышать, что трава красная, а вода течет вверх. В глазах большинства людей это просто фарс. Неужели вам необходимо занимать оборонительную позицию?
   Фарнли медленно заговорил.
   - Действительно,- кивнул он.- Полагаю, я дурак.
   - Ты дурак,- согласилась Молли.- Спасибо, Брайан.
   - Старина Марри...- отрешенно произнес Фарнли.- Вы видели его, Барроуз?
   - Только мельком, сэр Джон. Неофициально. Он нейтрален. Его позиция заключается в том, что он должен провести испытание; а пока он ничего не говорит.
   - Он очень изменился?
   Барроуз оживился:
   - Не очень. Он стал старше, менее подвижным и более угрюмым, и борода у него поседела. Раньше...
   - Раньше,- вздохнул Фарнли.- Господи, но...- Что-то мелькнуло у него в голове.- Я только вот о чем хочу вас спросить. У вас нет причин подозревать, что Марри подкуплен? Погодите! Я знаю, что это отвратительно. Старина Марри всегда был кристально честен. Но мы не виделись с ним двадцать пять лет. Это долгий срок. Я изменился. Тут не может быть нечестной игры?
   - Можете быть уверены, что нет,- мрачно произнес Барроуз.- По-моему, мы уже это обсудили. Конечно, это было первым, что пришло мне в голову; но, обдумав шаги, которые мы предприняли, вы сами убедились в честных намерениях мистера Марри. Разве нет? {Читатели газет, может быть, помнят, что в ожесточенном споре, последовавшим за трагедией в деле Фарнли, любители часто поднимали этот вопрос. В свое время сам потратив время на многочисленные бесплодные теории в попытке разрешить тайну, я чувствую, что лучше все прояснить здесь. Честность и добрые намерения Кеннета Марри можно считать установленным фактом. Доказательство, которым он обладал в деле установления личности настоящего наследника, было подлинным; и необходимо вспомнить, что им позже воспользовались, чтобы восстановить правду. (Примеч. автора)}
   - Да, полагаю, вы правы.
   - Тогда позвольте спросить: почему вы сейчас задаете этот вопрос?
   - Вы очень меня обяжете,- отрезал Фарнли, очень похоже имитируя манеру Барроуза,- если не будете смотреть на меня как на обманщика и плута! Вы все смотрите на меня именно так! Не отрицайте! Именно так вы и смотрите! Мир и покой! Я все время искал мира, и где он? Но я скажу вам, почему я спрашиваю о Марри. Если вы не считаете, что с Марри что-то нечисто, зачем вы приставили к нему частного сыщика?
   В глазах Барроуза, скрытых большими очками, появилось искреннее удивление.
   - Простите, сэр Джон. Я не приставлял частного сыщика ни к мистеру Марри, ни к кому-либо другому.
   Фарнли взял себя в руки:
   - Тогда кто же второй малый из "Быка и мясника"? Вы знаете - довольно молодой, с грубым лицом и хитрыми замечаниями и вопросами? В деревне все убеждены, что он - частный сыщик. Он говорит, что интересуется фольклором и пишет книги. Как же, фольклор! Он же присосался к Марри, как пиявка!
   Оба глядели друг на друга.
   - Да,- задумчиво заметил Барроуз.- Я слышал о фольклористе и его интересе к людям. Его, наверное, прислал Уэлкин.
   - Уэлкин?
   - Адвокат истца. Или, что весьма вероятно, он не имеет к нашему делу никакого отношения.
   - Сомневаюсь,- произнес Фарнли, и его глаза, казалось, налились кровью, а лицо потемнело.- Но этот частный сыщик, насколько я осведомлен, задает вопросы о бедной Виктории Дейли?
   Брайану Пейджу показалось, что все вдруг подернулось пеленой и все знакомое стало незнакомым. В разгар спора о праве на состояние в тридцать тысяч фунтов годовых Фарнли, похоже, больше занимал обыденный, хотя и трагический случай, происшедший прошлым летом. Так что же? При чем здесь Виктория Дейли, безобидная старая дева тридцати пяти лет, задушенная в собственном коттедже бродягой, промышлявшим продажей шнурков для ботинок и кнопок для воротников? Задушенная, что достаточно любопытно, шнурком для ботинка; а ее кошелек был найден у бродяги в кармане, когда его труп обнаружили на железнодорожной линии.
   В полной тишине, пока Пейдж и Молли Фарнли смотрели друг на друга, дверь открылась и в комнату вошел растерянный Ноулз.
   - Здесь два джентльмена хотят вас видеть, сэр,- доложил он.- Один из них мистер Уэлкин, адвокат. Второй...
   - Ну? Так кто же второй?
   - Второй просил доложить, что он сэр Джон Фарнли.
   - Что он сэр Джон Фарнли? Вот как... Ну...
   Молли быстро встала, и лицо ее окаменело.
   - Передайте от имени сэра Джона Фарнли,- проинструктировала она Ноулза,- что сэр Джон приветствует его и, если гость не может назвать другого имени, он может зайти с черного хода и подождать в помещении для слуг, пока сэр Джон не найдет времени повидаться с ним!
   - Нет, погодите, погодите!- заикаясь, произнес Барроуз, стараясь сдерживать волнение.- В теперешних обстоятельствах необходимо быть тактичными! Игнорируйте его сколько вам угодно, но не...
   На смуглом лице Фарнли появилась тень улыбки.
   - Пойдите и передайте все, что сказала леди Фарнли, Ноулз!
   - Какая наглость!- задыхаясь, воскликнула Молли.
   Вернувшись, Ноулз походил скорее не на курьера, а на бессмысленный теннисный мяч, отбрасываемый в разные углы корта.
   - Джентльмен сказал, сэр, что он приносит искренние извинения за свое сообщение, которое было преждевременным, и надеется, что оно не произвело на вас дурного впечатления. Он сказал, что много лет скрывался под именем мистера Патрика Гора.
   - Понятно,- сказал Фарнли.- Проведите мистера Гора и мистера Уэлкина в библиотеку.
   Глава 3
   Истец встал с кресла. Несмотря на то что одну из стен библиотеки прорезали несколько продолговатых окон, солнечный свет проникал в комнату слабо из-за густых ветвей деревьев. Каменный пол был покрыт гладким ковром. Тяжелые книжные полки были закреплены, как ярусы в подвале, верхними досками. Зеленоватый свет, лившийся из окон, отбрасывал на пол тени сотен книжных переплетов; они почти дотягивались до человека, стоящего перед столом.
   Молли потом призналась, что, когда дверь открылась, душа у нее ушла в пятки и она спросила себя, не появится ли сейчас, как в зеркале, живой двойник ее мужа. Однако большого сходства между этими мужчинами не наблюдалось.
   Человек в библиотеке был не плотнее, чем Фарнли, но не такой гибкий. Его темные тонкие волосы не тронула седина, но они немного поредели на макушке. На смуглом, чисто выбритом лице почти не было морщин, а складочки на лбу и в уголках глаз говорили скорее о привычке удивляться, нежели об упрямстве. На лице истца, с его темно-серыми глазами и чуть вздернутыми бровями, читались непринужденность, ирония и удивление. Он был одет в хорошую городскую одежду, как бы в противовес старому твидовому костюму Фарнли.
   - Я прошу у вас прощения,- произнес он.
   Даже его голос оказался баритоном, по контрасту с резким, скрипучим тенором Фарнли. Говорил он не запинаясь, но несколько неуверенно.
   - Я прошу у вас прощения,- произнес он со степенной вежливостью, но не без язвительности,- за то, что так настойчиво хочу вернуться в свой дом. Но вы, надеюсь, оцените мои мотивы. Позвольте мне представить вам своего адвоката, мистера Уэлкина.
   Толстый человек с немного выпученными глазами встал с кресла на другой стороне стола. Но люди, собравшиеся в библиотеке, его почти не заметили. Истец же не только с интересом рассматривал вошедших, но с любопытством разглядывал комнату, словно узнавая и впитывая каждую деталь.
   - Приступим сразу к делу,- резко бросил Фарнли.- Полагаю, с Барроузом вы встречались. Это мистер Пейдж. Это моя жена.
   - Я встречался...- сказал истец, поколебавшись, а затем пристально посмотрев на Молли,- с вашей женой. Простите, но я не знаю, как к ней обращаться. Я не могу называть ее леди Фарнли. И я не могу называть ее Молли, как тогда, когда она носила бантики.
   Никто из супругов Фарнли не сделал по этому поводу никаких замечаний. Молли оставалась спокойной, но покраснела, а взгляд ее стал холодным и напряженным.
   - А еще,- продолжал истец,- я хотел бы поблагодарить вас за то, что вы так благосклонно отнеслись к этому неловкому и неприятному делу...
   - Вовсе нет,- огрызнулся Фарнли.- Я отнесся к нему чертовски плохо, и вы могли бы это понять. Я не выставил вас из дома только потому, что мой адвокат, кажется, полагает, что мы должны соблюдать приличия. Ладно, говорите. Что вы хотите сказать?
   Мистер Уэлкин вышел из-за стола и прочистил горло.
   - Мой клиент, сэр Джон Фарнли...- начал он.
   - Один момент,- столь же вкрадчиво вмешался Барроуз.
   Пейдж, казалось, услышал слабое шипение: оси правосудия заскрипели; судейские рукава засучены; разговор подходил к тому месту, с которого эти джентльмены могли его начать.
   - Могу я попросить, ради удобства, называть вашего клиента каким-нибудь другим именем? Он предпочел назваться Патриком Гором.
   - Я бы предпочел,- ответил Уэлкин,- чтобы его называли просто "моим клиентом". Вас это удовлетворит?
   - Полностью.
   - Благодарю. У меня здесь,- продолжил Уэлкин, открывая портфель,предложение моего клиента. Он хочет быть справедливым. Хотя необходимо подчеркнуть, что нынешний владелец не имеет никаких прав на титул и поместье, мой клиент помнит, при каких обстоятельствах произошел обман. Он признает, что нынешний владелец умело управлял поместьем и семейное имя осталось незапятнанным. Поэтому, если нынешний владелец немедленно согласится с предложением моего клиента, у нас не возникнет необходимости обращаться в суд. Вопроса о преследовании не возникнет. Мой клиент охотно предоставит нынешнему владельцу финансовую компенсацию, скажем пожизненную ренту в тысячу фунтов в год. Мой клиент удостоверился, что жена нынешнего владельца, урожденная мисс Молли Бишоп, имеет собственные средства. Поэтому едва ли можно будет говорить о стесненном финансовом положении супругов. Конечно, должен отметить, что жене нынешнего владельца усадьбы следовало бы поставить вопрос о законности брака, совершенного с мошенником.
   Глаза Фарнли вновь налились кровью.
   - Господи! Из всех наглых, бесстыдных...
   Натаниэль Барроуз издал звук слишком вежливый, чтобы его можно было назвать шиканьем, но это остановило Фарнли.
   - Позвольте напомнить, мистер Уэлкин,- произнес Барроуз,- что мы сейчас определяем права вашего клиента. Пока этого не сделано, никакие другие вопросы ставить неуместно.
   - Как вам угодно. Мой клиент,- сказал Уэлкин, пренебрежительно пожав плечами,- всего лишь хотел избежать неприятностей. Мистер Кеннет Марри появится здесь через несколько минут. После этого, боюсь, все сомнения исчезнут. Если же нынешний владелец станет упорствовать, тогда, боюсь, последствий не избежать...
   - Послушайте,- снова вмешался Фарнли,- хватит попусту болтать, давайте займемся делом.
   Истец улыбнулся, как будто вспомнив какую-то уместную шутку.
   - Видите?- заметил он.- Его псевдоаристократические манеры настолько въелись в него, что он не смог заставить себя произнести слово "трепаться".
   - Он ни при каких обстоятельствах не опустится до дешевых оскорблений,парировала Молли, с удовлетворением отметив, что на этот раз истец слегка покраснел.
   - Простите. Мне не следовало этого говорить. Но вы должны помнить,сказал истец, снова сменив тон,- что я жил среди грешных людей, а не райских голубков. Так я могу изложить мое дело, как я его вижу?
   - Да,- кивнул Фарнли.- Помолчите,- добавил он, обращаясь к обоим адвокатам.- Теперь это наше личное дело.
   Словно по какому-то сигналу, все подошли к столу и сели в кресла. Истец устроился спиной к огромному окну. Некоторое время он пребывал в раздумье, рассеянно похлопывая по редеющим темным волосам на макушке. Затем он поднял взгляд, и вокруг его глаз появились насмешливые морщинки.
   - Я Джон Фарнли,- начал он с подкупающей простотой и напускной серьезностью.- Пожалуйста, не перебивайте меня юридическими софизмами; я представляю свое дело и имею право называться хоть татарским ханом. Однако я действительно Джон Фарнли, и я расскажу вам, что со мной случилось. В детстве я, наверное, был несносным ребенком, хотя даже сейчас я не уверен, что вел себя неправильно. Мой покойный отец, Дадли Фарнли, задал бы мне взбучку, если бы был сейчас жив. Нет, я не могу сказать, что вел себя неправильно, разве что мне следовало бы научиться почаще уступать. Я ссорился со старшими тогда, когда они указывали мне, что я слишком юн. Я ссорился с домашними учителями, потому что презирал все, что меня не интересовало. Переходим к делу. Вам известно, почему я уехал отсюда. Я отправился с Марри на "Титанике" и с самого начала плавания проводил очень много времени с пассажирами четвертого класса. Не потому, как вы понимаете, что мне очень нравились пассажиры четвертого класса, а просто потому, что я ненавидел собственный номер в первом классе. Это, знаете ли, не защита - это психологический отчет, который, полагаю, вы найдете убедительным. В четвертом классе я встретил мальчика примерно моего возраста, наполовину румына, наполовину англичанина, который один направлялся в Штаты. Он меня заинтересовал. Его отец, которого, как он говорил, он никогда не знал, был английским джентльменом, а мать - румынской девушкой, исполнительницей танцев со змеями, кочевавшей с цирком. В те времена она еще не пила. Но настало время, когда от пьянства в ее голове настоящие змеи перепутались с воображаемыми, и ей пришлось опуститься до места кухарки на неполный рабочий день в столовой цирка. Мальчик стал обузой. Ее старый поклонник состоял в хороших отношениях с одним американским циркачом, и она отослала мальчика к нему. Ему предстояло учиться ездить на велосипеде или ходить по канату, ему предстояла кочевая жизнь - как же я ему завидовал! Повелитель святых и змей, как я ему завидовал! Какой благонамеренный мальчик или мужчина упрекнет меня?
   Истец слегка пошевелился в кресле. Казалось, он был погружен в свои сладкие воспоминания; все остальные ждали продолжения. Обходительный мистер Уэлкин, который, похоже, хотел вставить какое-то замечание или предположение, быстро оглядел лица собравшихся и промолчал.
   - Самое странное,- продолжал рассказчик, разглядывая ногти,- было то, что этот мальчик завидовал мне. Его имя, нечто непроизносимое, превратилось в Патрика Гора, потому что ему нравилось, как это звучит. Он не любил цирковую жизнь. Он терпеть не мог переезды, шум и беспорядок. Он ненавидел кочевую жизнь, шатры цирков и толкотню в бесплатной столовой. Не знаю, где он этому научился, но он был сдержанным, хладнокровным, воспитанным парнем. В первую нашу встречу мы схватились друг с другом и дрались до тех пор, пока половина пассажиров четвертого класса не кинулась нас разнимать. Боюсь, я был настолько разъярен, что мне хотелось пойти на него со складным ножом. Он лишь кивнул мне и удалился; он до сих пор стоит у меня перед глазами. Я обращаюсь к вам, мой друг!- Он взглянул на Фарнли.
   - Это не может быть правдой!- воскликнул вдруг Фарнли, проведя рукой по лбу.- Я в это не верю. Это кошмар. Вы серьезно предлагаете...
   - Да,- решительно прервал его истец.- Мы часто мечтали о том, как было бы славно, если бы можно было поменяться ролями. Он стал бы Джоном Фарнли, а я - Патриком Гором. Разумеется, мечтать об этом можно было только в самых дерзких снах. Вы говорили, что это невозможно, хотя, глядя на вас тогда, можно было подумать, что вы с удовольствием убили бы меня, чтобы добиться этого. Я не сказал, что вы действительно замышляли нечто подобное; итак, я дал вам полную информацию о себе. Я обычно говорил вам: "Если встретишь мою тетушку такую-то или мою кузину такую-то, скажи им то-то и то-то" - и выражал это в словах, которые мне неприятно вспоминать, потому что моему тогдашнему поведению нет оправдания. Я считал и продолжаю считать вас ограниченным человеком. Я также показывал вам мой дневник. Я всегда вел дневник по той простой причине, что на всей земле не было человека, с которым я мог бы поговорить. Я и сейчас веду дневник.- Здесь истец почти капризно поднял глаза.- Ты вспоминаешь меня, Патрик? Ты помнишь ночь, когда "Титаник" пошел ко дну?
   Наступила пауза.
   На лице Фарнли отразился не гнев, а, скорее, замешательство.
   - Повторяю,- произнес он,- вы сошли с ума.
   - Сейчас я вам расскажу в точности, что я делал, когда мы столкнулись с этим проклятым айсбергом. Я был в каюте, где мы жили с бедным стариной Марри, а он играл в бридж в курительной комнате. В одном из пиджаков Марри держал фляжку с бренди, и я потихоньку прикладывался к ней, потому что в баре меня бы не обслужили. Когда произошло столкновение, я почти не ощутил удара. Хотел бы я знать, кто из пассажиров почувствовал его? Удар был очень слабым, лишь на столе пролилось немного воды, а потом заглохли двигатели. Впервые я узнал о случившемся по голосам, которые становились все громче и ближе. Потом мимо нашей каюты с криком пробежала какая-то женщина, закутанная в голубое стеганое одеяло.
   Истец впервые смутился.
   - Я больше не буду вдаваться в подробности этой трагедии,- сказал он, разведя руками.- Скажу только - да простит меня Бог - я скорее радовался этому, но ведь я был всего лишь мальчишкой! Я нисколько не был напуган. Скорее слегка опьянен. В моей жизни случилось нечто неординарное, нарушившее привычный ритм, то, чего я всегда ждал. Я был настолько возбужден, что согласился поменяться ролями с Патриком Гором. Решение пришло ко мне внезапно, хотя сейчас я задаю себе вопрос: а не думал ли он об этом еще во время нашего знакомства? Я встретился с Гором, встретился с вами,подчеркнул истец, твердо глядя в лицо сэра Джона,- на палубе "В". Все ваши вещи были в маленьком соломенном бауле. Вы довольно хладнокровно сообщили мне, что судно идет ко дну, и идет быстро, и сказали, что если я хочу меняться ролями, то это удобнее всего сделать в суматохе; возможно, один из нас останется в живых. Я спросил: "А как же Марри?" И здесь вы солгали, заявив, что Марри упал за борт и утонул. А мне так хотелось стать великим цирковым артистом! И мы обменялись одеждой, кольцами, бумагами, всем! Вы взяли даже мой дневник!
   Фарнли молчал.
   - Потом вы действовали очень обдуманно,- продолжил истец, не меняя тона.- Мы решили захватить шлюпку. Вы подождали, когда я повернусь к вам спиной, вытащили деревянный молоток, который стащили у стюарда, и трижды ударили им меня по затылку.
   Фарнли хранил молчание. Молли вскочила с кресла, но по знаку мужа опустилась обратно.
   - Поймите,- настаивал истец, проведя рукой по столу, словно смахнув пыль,- я здесь не для того, чтобы выдвигать против вас обвинения. Прошло двадцать пять лет. Вы тогда были мальчиком. Хотелось бы мне знать, что за человек из вас получился? Тогда меня считали негодяем. Возможно, вы презирали меня и думали, что у вас есть оправдание. Но вам было нечего бояться: я все равно выдал бы себя за вас! И все же, хоть я и был паршивой овцой в своей семье, негодяем я не был! Сейчас вам все станет ясно. По счастливому - я настаиваю на этом - стечению обстоятельств, меня нашли раненого, но живого и поместили на последнюю из уцелевших шлюпок. Поначалу списки погибших были неточными. Америка большая страна, и мне удалось некоторое время оставаться в тени. Имена Джона Фарнли и Патрика Гора появились в списках погибших. Я думал, что вы мертвы, а вы думали, что погиб я. Когда мистер Борис Елдрич, хозяин цирка, который никогда меня не видел, по вещам и бумагам признал во мне Патрика Гора, я был счастлив. Я думал, что, если мне не понравится здешняя жизнь, я всегда смогу объявиться под своим настоящим именем и дома со мной обойдутся лучше, чем прежде, зная, что я воскрес из мертвых! Эта перспектива успокаивала меня. У меня был козырь!
   - И что же,- поинтересовалась Молли,- вы стали цирковым велосипедистом?
   Истец отвернулся. В его темно-серых глазах появились озорные огоньки, и он стал похож на хитрого маленького мальчишку. Он поднял руку и почесал редеющую макушку.
   - Нет. Нет, хотя в цирке я получил свой первый сенсационный успех, я стал кое-кем другим. Пока я предпочитаю не говорить, кем именно. Во-первых, это строжайшая тайна, во-вторых, не хочу утомлять вас подробностями моей последующей жизни. Поверьте мне, я всегда мечтал вернуться домой и потрясти всех блеянием паршивой овцы из могилы! Потому что я преуспевал, клянусь всеми пророками, я преуспевал и знал, что моему братцу Дадли это доставит немало неприятных минут! Но мне не довелось насладиться этим лакомством! Я даже посетил Англию, не испытав особого трепета, потому что не подозревал, что "Джон Фарнли" жив! Я считал его погибшим и не подозревал, что все это время он процветал в Колорадо. Поэтому вы поймете мое удивление, когда, месяцев шесть назад, я случайно увидел в иллюстрированном журнале портрет сэра Джона с леди Фарнли. Мне стало известно, что брат Дадли умер, объевшись миногами. Его "младший брат" стал наследником. Я решил, что это, наверное, какая-то досадная ошибка журналиста. Но, наведя справки, я докопался до правды; в конце концов, знаете, наследник ведь я. Человек еще молодой, еще полный сил, но не мстительный. Такие дела бывают очень туманными. Выросло поколение; есть тысяча хороших воспоминаний между мной и маленьким подонком, который получил титул и наследство с помощью моряцкого молотка и который, я слышал, стал здесь полезным гражданином. Все здесь выглядит так же; но мои глаза все видят по-другому. У себя дома я чувствую себя странно, словно не в своей тарелке. Я не уверен, что из меня получится хороший покровитель местного крикет-клуба или бойскаутов. Но я, как вы уже заметили, имею слабость к произнесению речей и смею сказать, что преуспеваю в этом. Итак, Патрик Гор, вы слышали мое предложение. Оно достаточно великодушно. Если же вы решите передать дело в суд, я сдеру с вас шкуру, предупреждаю вас. А пока, господа, я готов отвечать на вопросы любого, кто когда-либо меня знал. Мне и самому есть о чем спросить, и я брошу вызов Гору.
   Некоторое время после его речи в комнате стояла тишина. Голос его обладал почти гипнотическими свойствами. Но все смотрели на Фарнли, который встал и принялся стучать костяшками по столу. На смуглом лице Фарнли читалось спокойствие, облегчение и некоторое любопытство, с которым он рассматривал своего гостя. Он провел рукой под подстриженными усами и слабо улыбнулся.