В 1988 году, за год до слушаний в Конгрессе США по биологическому оружию, Горбачев подписал секретный указ, в соответствии с которым необходимо было разработать мобильные производственные линии, которые в случае проведения инспекции можно было бы перевезти в другое место.
   Когда я в 1988 году занял пост первого заместителя начальника «Биопрепарата», то именно на меня была возложена обязанность сделать все необходимые приготовления к инспекторской проверке, и это задание очень скоро стало для меня основным, оттеснив все остальные дела. Также я должен был представлять наше ведомство в специальной комиссии Министерства иностранных дел, называемой Межведомственной комиссией, которая «давала рекомендации» министру иностранных дел относительно контроля над вооружением. Но в основном она занималась тем, что отвечала на жалобы американцев о различных нарушениях условий Конвенции. В комиссию должен был входить представитель от каждого государственного предприятия, имеющего отношение к nporpaммe разработки и создания биологического оружия, включая 15-е Управление, Военно-промышленную комиссию, Министерство обороны и Академию наук СССР.
   В отношениях между Вашингтоном и Москвой за год возникло столько вопросов, требующих решения, что комиссии приходилось заседать каждый месяц.
   Совещания, проходившие на Смоленской площади, в здании Министерства иностранных дел, обычно проводил заместитель министра иностранных дел Владимир Петровский. Официально никто в его министерстве не знал о существовании нашей программы. Казалось, что и сам министр иностранных дел Эдуард Шеварднадзе (член Политбюро, соратник и доверенное лицо Горбачева) оставался в неведении. Себя же мы неизменно называли «специалистами в области систем биологической защиты». Но я никогда не сомневался, что большинство представителей правящей верхушки отлично знали, чем мы занимаемся на самом деле.
   Иногда кресло Петровского занимал Никита Смидович, молодой и проницательный человек. Как-то раз он принес на заседание очередную ноту американцев, которую и прочитал нам.
   — Они утверждают, что в Омутнинске есть завод по производству биологического оружия, — сказал Смидович.
   Генерал Валентин Евстигнеев, начальник 15-го Управления, был удивлен.
   — Абсолютная чушь, — заявил он. — Все заводы под Кировом производят исключительно вакцины.
   Все посмотрели на меня.
   — Что ж, — признался я, — мы в Омутнинске выпускаем еще и биопестициды.
   Смидович подмигнул мне.
   — Да ладно тебе! Не такой я дурак, как ты думаешь. Скажи же нам хоть сейчас правду-то!
   — Не знаю, на что ты намекаешь, Никита, — отпирался я. — Я тебе говорю чистую правду.
   Смидович покачал головой:
   — Хватит вешать мне лапшу на уши, — проворчал он. Мы все сделали вид, что абсолютно не понимаем, о чем идет речь. Впрочем, всем было ясно, что дипломатов на данном этапе используют для прикрытия нашего ведомства.
   В связи с этими событиями в Москве в Институте прикладной биохимии был создан специальный отдел. На самом деле этот институт не имел никакого отношения к биохимии. Он разрабатывал и производил специальное оборудование для наших лабораторий.
   Перед этим отделом была поставлена задача создать прикрытие нашей деятельности. На это было выделено более четырехсот тысяч рублей. Они разработали проектную документацию фиктивного завода по производству средств биозащиты. Причем сразу вместе с этим были подготовлены правительственные приказы, разрешающие строительство объекта со столь высоким уровнем биологической защиты. На эти документы мы могли бы сослаться, если бы пришлось объяснять, почему десятки тысяч квадратных метров производственных площадей находятся в Зоне III. За рубежом очень мало фармацевтических предприятий с подобными уровнями защиты. В Соединенных Штатах, насколько мы знали, существовали всего два предприятия, работавших на четвертом уровне биозащиты, что соответствует нашей Зоне III.
   Если все-таки кто-то из наблюдателей, попав в нашу «гражданскую» лабораторию, где и в самом деле выпускались вакцины, заметил бы несоответствие реального уровня защиты с тем, который фигурировал в наших «фальшивках», то на этот случай у нас тоже был готов ответ. Мы бы объяснили это тем, что лаборатории были построены много лет назад, теперь же в Советском Союзе приняты другие, гораздо более высокие требования по безопасности работ.
   Чтобы поддержать эту версию, было создано еще одно подразделение, в чьи обязанности якобы входило наблюдение за строительством этого мифического завода. Фальшивка создавалась на самом высоком уровне.
   Советский Союз к тому времени обладал достаточно богатым опытом и знал, как можно ловко одурачить иностранцев, не говоря уже о собственном народе.
   И тем не менее многим не давала покоя мысль, что западные инспекторы раскроют наш обман. Полковник Виктор Попов, руководитель Института прикладной биохимии, в рапорте, присланном на мое имя, выражал беспокойство по поводу того, что никто не поверит в то, что гигантские ферментаторы и испытательные камеры, которых полным-полно на наших заводах, используются для изготовления пестицидов. Я отклонил его рапорт.
   — Вам бы не выделили эти деньги, если бы не считали вас способным обеспечить надежное прикрытие, — отрезал я.
   Задетый за живое, он вернулся к работе. Конечно, он был прав: наиболее подозрительно выглядевшее оборудование следовало бы отправить на закрытый склад, хотя большую часть его нельзя было демонтировать.
   В 1988 году для сотрудников «Биопрепарата» нами была разработана специальная инструкция, в которой четко было расписано, как отвечать на вопросы инспектирующих. На любой возможный вопрос: «для чего это помещение?», «что это за оборудование?» — имелся определенный ответ, и каждый сотрудник должен был знать его наизусть.
   Больше всего я беспокоился за наш проект с вирусом оспы. Если западные специалисты привезут с собой соответствующие приборы для инспектирования «Вектора», то без особого труда обнаружат присутствие генетического материала вируса оспы в помещениях. А это уже нарушение с нашей стороны условий резолюций Всемирной организации здравоохранения, в соответствии с которыми подобные вирусы могут храниться только в Институте вирусных препаратов. Мы предложили даже перевезти некоторые из хранившихся в Москве штаммов в Сибирь, на «Вектор», чтобы хоть как-то объяснить наличие там следов оспы, но Министерство здравоохранения, в чьем ведении находилось хранилище со штаммами, не согласилось с нами.
   А в это время Межведомственная комиссия непрерывно обрабатывала запросы американцев. Каждый ответ, написанный под диктовку нашего «специалиста по биологической защите», был точным, высокопрофессиональным и исчерпывающим — и при этом от первого до последнего слова лживым. Поток лжи был настолько огромным, что это уже начинало всех утомлять.
   В начале 1990 года на одном из заседаний комиссии Петровский, широко улыбаясь, сказал, что желает сделать важное заявление. Я, было, обрадовался, решив, что американцы оставят нас в покое со своими инспекциями.
   — Следующее наше заседание, — радостно объявил он, — будет вести новый заместитель министра Виктор Карпов.
   У Петровского был забинтован палец. Я обратил внимание на то, что он, как ребенок, теребит его и ковыряет повязку. Для человека, которого уволили, он был слишком довольным. Заметив, что все удивленно смотрят на него, ожидая объяснений, он смущенно добавил:
   — Слава Богу, я теперь свободен от всего этого. [20]
* * *
   В конце 1989 года послы США и Великобритании предприняли дипломатический демарш в отношении Анатолия Черняева — советника Горбачева по международной политике. В послании говорилось, что правительства этих стран обладают «новой информацией», подтверждающей, что Советский Союз грубо нарушает принятую в 1972 году Конвенцию по биологическому оружию. Источником этой «информации» мог быть только Пасечник.
   Посол США Джек Мэтлок и посол Великобритании Родрик Брэйтуэйт выслушали туманные объяснения Черняева.
   — Насчет тех обвинений, которые вы мне представили, могу заявить следующее, — невозмутимо сказал Черняев, — либо вы располагаете неверной информацией, либо президент не поставил меня в известность об этих нарушениях, либо речь идет о том, о чем не знает ни он, ни я.
   Советник пообещал «разобраться в этом деле».
   Дальше события развивались стремительно. Меня вызвал к себе Калинин и сообщил, что из Вашингтона и Лондона поступили ноты протеста и что это напрямую касается нашей программы. Я еще никогда не видел его таким встревоженным.
   — Да, головная боль нам обеспечена, — добавил он. — Шеварднадзе рвет и мечет. Когда ему сказали про послов, говорят, что он пошел прямо к Горбачеву и потребовал объяснений. По-видимому, ему не понравилось, что иностранцы знают о том, что у нас происходит, больше, чем он.
   Калинин, как и все военные, не скрывал легкого презрения к министру иностранных дел, который вел переговоры, в результате которых мы должны были вывести наши войска из Восточной Европы. Можно представить себе ярость Шеварднадзе! Все усилия, предпринятые им и Горбачевым для того, чтобы изменить отношение Запада к Советскому Союзу, могли быть сведены на нет. Ради этого Горбачев даже отправился в Ватикан, став первым коммунистом, получившим аудиенцию у Папы. Он старался показать, что не сочувствует свергнутым коммунистическим режимам в странах Восточной Европы и что их попытки вернуть себе власть и уничтожить нарождающуюся демократию заранее обречены на поражение.
   Шеварднадзе не знал о существовании программы по созданию биологического оружия. Только четверо из наших руководителей: Горбачев, председатель КГБ Владимир Крючков, министр обороны Дмитрий Язов и член Политбюро, ответственный за военную промышленность, Лев Зайков — были в курсе дел.
   Мы успокаивали себя мыслью, что Пасечник многого просто не знал. Он лично никогда не принимал участия в разработке программы по производству биологического оружия, поэтому то, что он рассказал на Западе, основывалось исключительно на слухах и разговорах. К сожалению, наш самый главный секрет — настоящее назначение «Биопрепарата» — стал по вине Пасечника достоянием гласности.
   Бегство Пасечника на Запад доставило много хлопот нашему правительству. Игорю Белоусову, заместителю председателя Совета Министров и главе Военно-промышленной комиссии, было поручено подготовить ответ на ноту протеста. В феврале 1990 года проект ответа был готов и представлен на подпись министрам.
   Большая часть документа была написана сотрудниками «Биопрепарата». В нем со всей ответственностью заявлялось, что Советский Союз всегда придерживался и впредь будет придерживаться условий Конвенции. Мы признали, что некоторым наблюдателям отдельные аспекты нашей деятельности, действительно, могли бы показаться подозрительными. Но настаивали, что все наши исследования в области биологического оружия касаются только мер по защите собственного государства от возможной агрессии. Неоднозначное определение того, что может считаться биологической защитой, данное в самом договоре, предоставляло нам лазейку для выхода из этого положения.
   Мы согласились обсудить график проверок биологических предприятий. Речь шла не об обычных проверках — Запад бы это не удовлетворило. Но наша готовность распахнуть двери наших предприятий должна была продемонстрировать нашу искренность и добрую волю. Никто из нас не верил в то, что правительство США примет наше предложение, тем более что это заставило бы американцев также допустить наших представителей на их предприятия.
   Просмотреть и подписать этот документ должны были следующие лица: председатель КГБ Владимир Крючков, председатель Госплана Юрий Маслюков, глава Военно-промышленной комиссии Игорь Белоусов, министр иностранных дел Эдуард Шеварднадзе и министр обороны Дмитрий Язов. А после этого он направлялся для окончательного согласования Горбачеву.
   Калинину было поручено собрать все нужные подписи. Ко всеобщему удивлению, все, кроме министра иностранных дел Шеварднадзе, поставили свои подписи под документом. Калинин забеспокоился. Но вскоре он, сияя, зашел ко мне в кабинет.
   — Решили, что достаточно будет подписи Карпова, замминистра, так как он является еще и главой Управления по разоружению, — объявил он. — Можешь отнести документ ему на подпись.
   Я отправился в здание на Смоленской площади без охраны, ведь у меня в портфеле не было абсолютно ничего, кроме папки, полной откровенной лжи.
   Карпов сидел в кабинете. Оторвав взгляд от бумаг, он удивился, хотя мне было известно, что он ждал меня.
   — Что там у вас, Алибеков? — полюбопытствовал он.
   Протянув ему документ, я терпеливо ждал, пока он прочтет его.
   — Знаете, молодой человек, по-моему, у вас будут большие проблемы в будущем, — промолвил он наконец. Я был застигнут врасплох таким заявлением.
   — Что вы имеете в виду? — удивился я. — Посмотрите на подписи! А я что? Я просто курьер.
   — Канатжан, — Карпов устало покачал головой, — думаете, я не знаю, кто вы такой на самом деле и чем вы занимаетесь? Или не догадываюсь, что во всем этом нет ни слова правды?
   — Понятия не имею, о чем это вы, — пытаясь сделать круглые глаза, ответил я.
   Подняв руку, Карпов махнул ею устало:
   — Все, хватит. Не будем об этом.
   Размашисто подписав документ, Карпов протянул его мне.
   Через несколько дней дипломатический ответ был направлен послам США и Великобритании в Москве. Документ был отпечатан на бланке Министерства иностранных дел. На нем стояла подпись Эдуарда Шеварднадзе.
* * *
   «Биопрепарату» сообщили, что американцы и англичане согласились молчать об истории с Пасечником в обмен на максимально полный ответ на ноту. Наш ответ можно было назвать как угодно, только не полным. Однако они не нарушили взятых на себя обязательств. О Пасечнике все узнали только после развала Советского Союза.
   Почему же Запад пошел нам навстречу? Ведь обнародование информации Пасечника причинило бы нашей стране огромный вред. Когда я уже жил в Соединенных Штатах, один высокопоставленный чиновник Администрации президента Буша рассказал мне, что в США и Англии решили, что публичный скандал может сильно'ослож-нить международные отношения. Вполне возможно, это поставило бы под угрозу уже достигнутые договоренности по сокращению других видов вооружений и в конечном итоге ослабило бы позиции Горбачева. Они также были убеждены, что скрытое воздействие скорее заставит нас отказаться от разработки биологического оружия.
   Такой поворот событий сыграл нам только на руку. Мы еще целых два года продолжали заниматься разработкой и производством нового биовооружения.

12
«КОСТЕР»
ОБОЛЕНСК
1989 ГОД

   Война с применением бактериологического оружия — это наука, перевернутая с ног на голову… величайшее извращение…
(Из официального документа, опубликованного в Советском Союзе в 1951 году)

   На юге Московской области, в Обо-ленске, в закрытом поселке городского типа, расположен исследовательский комплекс, находящийся в ведении «Биопрепарата». Там же располагался и наш «музей культур». Сотни штаммов различных бактерий, хранившиеся в стеклянных пробирках, служили сырьем для экспериментов с генетически измененными видами бактерий, которые проводились в конце 80-х годов.
   Особенно выделялось высокое стеклянное Строение 1, где находились лаборатории Зон II и III. Пять из восьми его этажей были поделены в соответствии с теми болезнетворными микроорганизмами, с которыми работали ученые. Например, третий этаж занимали специалисты по туляремии. Над ними располагались лаборатории, в которых велись работы с бактериями сибирской язвы, сапа и мелиоидоза. Остальные этажи были отданы под лаборатории, где создавались новейшие промышленные технологии.
   В ноябре 1989 года в Оболенске проходило ежегодное совещание, на котором ведущие научные сотрудники «Биопрепарата» обсуждали результаты своей работы. Более пятидесяти человек собрались в большой, лишенной окон аудитории Строения 1. Туда запрещалось вносить папки или портфели. Каждому участнику выдавался блокнот для записей, который после совещания необходимо было сдать сотрудникам Первого отдела. Чтобы взять его снова, требовалось специальное разрешение.
   Предпоследний докладчик, молодой ученый из Оболенска, [21]начал свой доклад о работе над проектом под названием «Костер». Вначале его почти не слушали. Работа над проектом «Костер» велась почти пятнадцать лет, многие из нас потеряли надежду когда-либо дождаться результатов. Проект был грандиозным и требовал немалых усилий. Его целью было создание нового типа токсинно-го оружия. В течение долгого времени проектом руководил блестящий специалист в области молекулярной биологии Игорь Домарадский. В последствии он осудит само существование программы по созданию биологического оружия.
   Ученые десятилетиями пытались создать смертельно опасные отравляющие вещества на основе яда змей или пауков, а также ядовитых растений, грибов и бактерий. Большинство стран, работавших над созданием бактериологического оружия, включая Советский Союз, в конце концов были вынуждены признать идею использования токсинов растительного происхождения неосуществимой. Все пришли к единому выводу, что производить эти вещества в количествах, необходимых для ведения боевых действий в масштабах современной войны, невозможно. Однако в начале 70-х годов в Советском Союзе решили вновь развернуть работы над этим проектом. В его основу было положено замечательное открытие, сделанное группой микробиологов и иммунологов из Академии наук СССР.
   Эти ученые изучали пептиды — цепочки аминокислот, которые выполняют в нашем организме различные функции: от регулирования уровня гормонов или улучшения пищеварения до управления иммунной системой. Важная группа пептидов, названных регу-ляторными пептидами, активизируется в моменты стрессов, болезней или при сильных эмоциях: чувстве страха, любви, вспышках гнева. Некоторые регуляторные пептиды воздействуют на центральную нервную систему. Их чрезмерное количество может изменить настроение и даже психику человека. Другие при превышении их нормального уровня в человеческом организме вызывают более серьезные негативные последствия, такие, как сердечный приступ, инсульт и даже паралич. Проведя серию экспериментов, биологи научились получать в лабораторных условиях гены, ответственные за целый ряд регуляторных пептидов, имеющих известные токсические свойства, если они продуцируются в избыточных количествах. Выяснилось, что один из них, введенный в больших дозах, способен уничтожать миелиновую защитную оболочку, покрывающую нервные волокна, передающие по всему телу электрические импульсы от головного и спинного мозга. Эти пока еще неизвестные на Западе пептиды назвали миелиновым токсином.
   Конечно, этот пептид (впрочем, как и другие) было трудно получать в количестве, достаточном для проведения масштабных экспериментов. Эту проблему решила генная инженерия: биологи научились синтезировать гены, ответственные за выработку миелинового токсина, получать их искусственным путем в лабораторных условиях и внедрять в клетки бактерий. Если этот штамм бактерий оказывался совместимым с миелиновым токсином, то трансплантированный ген размножался вместе с бактерией. Этот проект раскрывал колоссальные возможности, но клеймо, поставленное на исследованиях по генетике во времена Сталина и Лысенко, делало маловероятной правительственную поддержку проекта.
   Биологи обратились за помощью к Юрию Овчинникову, который только начинал свою политическую карьеру, что привело в будущем к созданию «Биопрепарата». Он мгновенно оценил проект и увидел в нем возможность создания принципиально нового вида оружия. Вместе с группой своих коллег Овчинников тут же составил письмо, в котором обосновал необходимость возобновления разработки пептидного оружия, и направил его в ЦК КПСС.
   В этом письме отмечалось, что западные технологии генной инженерии позволяют клонировать гены так же продуктивно, как и культуры бактерий. Научную часть письма аппаратчики из ЦК могли и не понять, но на них должны были произвести впечатление имена тех, кто его подписал. Одним из них был Рем Петров, ведущий иммунолог и эксперт по регуляторным пептидам, в настоящее время вице-президент Российской Академии наук. А против последнего аргумента ученых и вовсе было нечего возразить: оружие на основе веществ, вырабатываемых человеческим организмом, не входит в список тех, что были в свое время запрещены Конвенцией. Для проекта «Костер» тут же были выделены необходимые средства. Гены миелиновых токсинов, созданные в Академии наук СССР, были отправлены в Оболенск. Началась научная работа.
   Если бы все шло по намеченному плану, Советский Союз очень скоро получил бы принципиально новый вид оружия, а российские ученые смогли бы на равных состязаться в области биотехнологий со своими коллегами из других стран.
   Развитие генной инженерии было, в частности, ответом на одно из наиболее неблагоприятных явлений в современной медицине. Менее чем через двадцать лет после открытия мощных антибиотиков множество бактерий стали к ним невосприимчивы. Естественные мутации болезнетворных микроорганизмов привели к тому, что они внезапно перестали погибать под воздействием чудодейственных лекарств, изобретенных в 30-е и 40-е годы.
   Антибиотики не всегда убивают бактерии, иногда они просто ограничивают их размножение, позволяя иммунной системе организма самой справиться с болезнью. Одним из принципиальных различий между клетками человеческого тела и клетками бактерий является наличие плотной оболочки, защищающей бактерию от враждебной среды. Поэтому принцип действия многих антибактериальных средств состоит в разрушении данной оболочки. Бацит-рацин, например, мешает поступлению протеинов из цитоплазмы через оболочку, тем самым препятствуя ее регенерации. Пенициллин и цефалоспорины препятствуют формированию клеточной оболочки бактерий. Аминогликозиды, включая стрептомицин и гентамицин, убивают бактерии, связывая их рибосомы и блокируя синтез протеинов. Эритромицин и тетрациклин действуют примерно по такому же принципу.
   Некоторые антибиотики препятствуют процессу формирования бактерии из составляющих, необходимых для ее роста и размножения, или вмешиваются в этот процесс. Еще в 30-х годах ученые обнаружили, что если добавить к бактериальным культурам некоторые химические красители, содержащие серу, то сама бактерия начинает размножаться чрезвычайно медленно. После 1935 года применение сульфонамидов и прочих серосодержащих препаратов практически ликвидировало пневмонию в Великобритании. Дальнейшие исследования показали, что с помощью грибков или определенного вида плесени, которые достаточно легко вырастить в лабораторных условиях, также можно замедлять рост бактерий. Наибольший эффект давал пенициллин.
   К началу 40-х годов в распоряжении врачей оказались десятки антибактериальных препаратов, которые позволяли лечить и дифтерию, и чуму, и тиф, и туберкулез. Однако через несколько лет некоторые из них постепенно утратили свою эффективность, в то время как количество штаммов болезнетворных бактерий, устойчивых к воздействию препаратов, стало неуклонно расти.
   В 1946 году биологи из США Джошуа Ледерберг и Эдвард Тейтем определили одну из причин невосприимчивости организмов к антибиотикам и таким образом положили начало современной науке — генной инженерии. Оказалось, что микробы как бы «учатся» сопротивляться антибиотикам (новой и неизвестной для них угрозе), заимствуя гены друг у друга. Когда ученые смешали между собой штаммы двух микроорганизмов, результатом этого стал спонтанный перенос генетического материала от одного микроорганизма к другому. Тейтему Ледербергу а вместе с ними и Джорджу Бидлу в 1958 году была присуждена Нобелевская премия за исследования, доказывающие, что биохимические реакции в микроорганизмах регулируются с помощью генов.
   Вскоре была найдена технология, позволяющая управлять переносом генов. Разработанные учеными методики нашли применение не только в медицине, но и в фармакологии, в сельском хозяйстве и других областях. Например, инсулин — гормон, используемый в лечении сахарного диабета. Если организм вырабатывает его в недостаточном количестве, то можно производить его в лабораторных условиях, просто переместив его гены в бактерии. Так впервые человеческий инсулин стал легко доступен для больных диабетом. Приблизительно таким же способом стало возможно внести изменения в гены кукурузы, риса и других злаков для того, чтобы повысить сопротивляемость растений к болезням.