Томас Костейн
ВЫСОКИЕ БАШНИ

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

   Гай Фрего, чья биография Пьера ле Мойна д'Ибервилля, является наиболее правдоподобной, писал, что никаких описаний внешности нашего героя не сохранилось. Не существует никаких описаний и остальных девяти братьев ле Мойнов, сыгравших огромную роль в становлении Канады. Они словно тени, хотя им удалось добиться многого в самых необычных обстоятельствах.
   Самым поразительным событием того времени было покорение Гудзонова залива и заселение Луизианы. Они стремились покорить континент. Нам известно, когда они родились, женились и… умерли. Братья жили и воспитывались в Монреале в поместье отца, расположенном в Лонгее. Шарль, старший из братьев, наследовал поместье после смерти отца и построил в Лонгее огромный замок с четырьмя высокими башнями. Он слыл человеком очень богатым. Жан-Батист, восьмой брат, был губернатором Луизианы в течение тридцати лет и основал Новый Орлеан. Жозеф стал губернатором Рошфора, а Антуан — французской Гвианы. Остальные братья, включая Пьера, умерли, служа Франции.
   Что нам известно об этих десяти предприимчивых и смелых братьях кроме краткого списка их подвигов и достижений и некоторых записей в архивах Монреаля? Что они были за люди? Были ли они типичными франко-канадскими мужами того периода? Храбрыми, решительными, преданными и легкими на подъем?
   Единственными подсказками, зафиксированными в архивах, являются краткие сведения о братьях, когда они позволяли себе нарушать общепринятые правила, ирокезы прозвали Поля ле Мойна маленькой Неспокойной Птичкой. Чтобы представить их в качестве живых действующих лиц в романе, автору пришлось выступить в роли ученого, который пытается реконструировать доисторического монстра по обломкам ребра и челюсти. Естественно, что историки начали высказывать сомнения в адрес романа, что вполне понятно — они не терпят выдумки.
   Я посчитал, что единственной возможностью рассказать сагу о братьях ле Мойн и попытаться вызволить этих удивительных людей из забвения — это поведать их историю в жанре «фэнтэзи», используя конкретный материал. Конечно, не следует забывать, что в истории этого семейства слишком много пропусков и пробелов. Я могу извиниться не за то, что занялся этим повествованием, но за то, что иногда чересчур давал волю собственной фантазии.
   Повествуя о реальных людях, всегда необходимо окружать их вымышленными героями, чтобы повествование выглядело еще более правдоподобным. В книге реальными людьми являются лишь члены семейства ле Мойн и некоторые официальные лица. Фелисите, ее мать, Филипп, Жозеф де Марья и Август, слуги и помощники в Лонгее, кое-кто из Монреаля, Нового Орлеана, где действие достигает своего апогея — никто из них на самом деле не существовал и, следовательно, обстоятельств, в которых они действовали, на самом деле не было. Но жизнь братьев ле Мойн и людей, с ними связанных, вполне могла принять подобное течение.
   Мне хотелось от души поблагодарить всех, кто оказал мне огромную помощь, собирая для меня материал.
   Мне помогали жители Монреаля, Лонгея, Квебека, Парижа, Нью-Йорка, Нового Орлеана, Аннаполиса, без такой щедрой помощи было бы невозможно создать полную картину жизни и обстановки этого потрясающего семейства.
   Томас Б. Костейн

КНИГА ПЕРВАЯ

Глава 1

   Попробуй, нарисуй достоверную картину небольшого поселения под названием Билль Мари де Монреаль на закате семнадцатого столетия! Это был город контрастов, расположенный в устье реки Вишелье, откуда постоянно совершали набеги враждебные индейские племена. Тогда его называли Монреалем, и этот городок постоянно жил в страхе и ожидании ужасов войны. Из-за страха жители были глубоко религиозными людьми, но временами они умели повеселиться. Торговля мехами помогала развитию городка, и Монреаль постепенно стал богатым городом. Священники с серьезными лицами в черных и коричневых сутанах расхаживали по улицам, длинные процессии девушек в серых плащах и накидках, с плетеными корзинками в руках, в которых они носили школьные учебники и завтраки, спешили по улицам. Но особенно выделялись меховщики, поставщики мехов и индейцы в набедренных повязках из оленьего меха и с множеством ярких бус. Иногда, правда, они ходили полностью обнаженные. Среди прохожих попадались солдаты в кожаных куртках, с патронташами и в черных шляпах на головах. Узкие улицы городка, расположенные вдоль реки, выглядели весьма живописно. Среди горожан попадались лекари с удивительными снадобьями, которые они приготовляли из трав, собранных в ближайших лесах; странники, повествующие о своих путешествиях и приключениях; надменные служащие в четырехугольных шляпах и с пеной кружев на запястьях и шее.
   И вам казалось, что дух Адама Долларда спрашивал: «Каким городом станет Монреаль, за который отдали жизни я и мои товарищи?»
   Возможно, в голове Доллье де Кессона бродили подобные мысли, когда жарким днем в середине июля 1697 года он расхаживал по прекрасному саду семинарии и беседовал с компаньоном, семенившим за ним. До того как возглавить Сулпицианский орден в Монреале и править островом и прилетающими к нему землями, этот сгорбленный старик был солдатом. Он об этом не забывал и постоянно заботился о защитных укреплениях острова. Он решил прогуляться в то утро, чтобы еще раз проверить состояние двух каменных башен, строившихся уже третий год. Настоятель вздохнул и повернул назад, проходя между рядами молодых сливовых деревьев.
   Сулпицианцы были одеты весьма скромно в сутаны с большим белым воротником и темно-синими манжетами, и к ним обращались «месье». Толстенький священник никак не мог догнать высокого настоятеля, и казалось, что его не очень волновали его слова.
   — Но сначала, мсье, им придется высадиться и укрепить свои орудия. Поэтому нам не стоит заранее беспокоиться.
   Настоятель с его огромным военным опытом улыбнулся священнику.
   — Брат Эмброуз, вас вообще трудно вывести из себя.
   — Вскоре настанет мир — священник радостно покачал головой. — В каждом письме, которое мы получаем из Франции, говорится об окончании войны с Англией.
   Настоятель перестал улыбаться.
   — Войны с Англией никогда не закончатся, — сурово заявил он и вздохнул. — Это будет продолжаться до полной по-еды одного из наших государств.
   Маленький священник захохотал.
   — Господин настоятель, кто-то обязательно должен взять верх. Вспомните, как стонут в палате раненые, а рядом в спальне раздается храп. Кто шумит громче? Это та загадка, из-за которой не могут заснуть некоторые из нас.
   — Могу только сказать, что нельзя размещать рядом спальни для здоровых людей и палаты для больных и раненых.
   — Прошлой ночью, — поспешил продолжить жаловаться священник, — больные так громко стонали, кашляли и просили им помочь, что никто из нас не сомкнул глаз. Мы начали беседовать друг с другом и обсуждать: «Кто же самый храбрый человек в Новой Франции?»
   — Мне кажется, что у вас не ушло на решение много времени.
   — Вы правы, господин настоятель. Мы решили, что это — наш великий Д'Ибервилль.
   — Правильно. С ним никто не сможет сравниться в смелости.
   — Потом мы стали обсуждать: кто же является самым набожным человеком? Тут тоже не было никаких сомнений. Мсье, это — вы!
   Настоятель криво усмехнулся.
   — Они не могли прийти к иному выводу, поскольку я — глава ордена!
   — Затем мы перешли к другой проблеме, и тут у нас возникли разные споры и некоторые начали даже возмущаться. Мы стали спорить о том, кто же самый неприятный человек в Монреале.
   Настоятель ждал его дальнейших слов.
   — Мне интересно, к какому вы пришли решению. Кто же этот человек?
   — На сей раз, все присоединились к моему мнению. Этому человеку присудили первую премию за вредность, похоть и остальные пороки. Это был не кто иной, как хитрец, который вмешивается в чужие дела; мерзавец, который прислуживает богатым людям, грабит бедняков, воплощение зла — Жюль Альсид Бенуа!
   Настоятель вздохнул.
   — Я понимаю, что о Жюле Бенуа невозможно хорошо подумать, но нам следует проявить милосердие. Желание получить много денег присуще многим людям. Сколько низости проявляется, когда дело касается имущества! Утром, брат Эмброуз, я просматривал бумаги по поводу заявки на наследство Лашина. Земли, те, что под вопросом, наконец были разделены на части, и никто из заявителей не выделил ни клочка земли для мальчика.
   — Месье, какого мальчика?
   — О, временами я забываю, что вы тут новенький и вам не знакомы подробности дела. После сражения при Лашине был найден маленький мальчик, и никто не знал, какому погибшему семейству он принадлежал. Конечно, он владелец части земель одного из семейств, погибших той кошмарной ночью. Но какого из них? Я сделал предложение, что каждый из тех, кто желает получить спорные земли, должен выделить для мальчика кусок земли, чтобы у него была своя собственность, но все мои убеждения ни на кого не подействовали. Все четверо заявили, что он им не родственник, и они не желают давать ему долю.
   Священник был с ними полностью согласен.
   — Я считаю, они правы.
   — Но мне жаль беднягу, чьи родители готовили для него землю, чтобы он, когда вырастет, мог на ней трудиться.
   Они дошли до конца дорожки и повернули под арку из серого камня; к ним подошел один из монахов. Он спешил, и сутана у него развевалась.
   — Месье, к вам пожаловал господин из Лонгея. Настоятель остановился передохнуть. Он запыхался, прогуливаясь по тропинкам сада.
   — Пригласите господина ле Мойна сюда, — сказал он, садясь на каменную скамью. Он взглянул на восток. — Если бы здесь была возвышенность, мы видели бы башни его замка.
   Шарль ле Мойн был плотным человеком, ему пошел пятый десяток. Он был весьма элегантно одет, чем отличался от остальных землевладельцев Новой Франции. На нем была красивая шляпа с поднятыми вверх полями и с алой шелковой подкладкой. Держа шляпу в руках, он почтительно поклонился главе ордена. На нем был серый сюртук хорошего покроя, а также шелковые чулки серого оттенка. Несмотря на жару, он надел перчатки, отделанные шелковой лентой. Месье ле Мойн был привлекательным человеком, приятным и умным.
   — Господин настоятель, я к вам обращаюсь… за информацией. По поводу… одной дамы…
   Глава Ордена предложил ему сесть на скамью.
   — Мне кажется, эта дама живет в доме неподалеку от городской стены.
   Шарль ле Мойн утвердительно покачал головой. — Да, это мадам Хеле. Мне рассказывали о ней много разных историй.
   — Должен вам сразу сказать, что она не занимается проституцией, как это делали шлюхи у стен Иерихона.
   Хозяин Лонгея быстро переспросил.
   — Месье, вы в этом уверены?
   — Абсолютно. Мы строго следим за моралью поселения, и когда незнакомая женщина…, к тому же молодая, весьма привлекательная и прекрасно одетая… Так вот, когда подобная женщина появляется в Монреале и живет там одна с маленькой дочерью, мы пристально за ней наблюдаем. Мы следили за мадам Хеле со дня ее прибытия, она зарабатывает на жизнь только с помощью иглы и нитки…
   — Если бы она была другой, с ней было бы легче справиться, — Шарль ле Мойн задумался и нахмурился. — Мне о ней мало что известно. Она плыла сюда вместе с мужем, однако у Литтл Миквелонасудно потерпело крушение, и ее муж утонул.
   — Ее привезли в Квебек, — продолжил настоятель, — но там они не знали, что с ней делать, и решили отправить ее в Монреаль. Здесь многим мужчинам требуются жены, поэтому она и стала нашей проблемой.
   — Но действительно, здесь многие мужчины хотят жениться. Почему же мадам Хеле отказывается даже рассматривать предложенные ей кандидатуры?
   Темные глаза настоятеля осветила улыбка.
   — Тут имеются две причины. Первая — молодая женщина не желает связывать себя узами брака ни с кем из предложенных ей кандидатур. Кажется, что ее предыдущий опыт внушил ей отвращение к замужеству. Их отослали в Новую Францию родственники ее мужа, считавшие, что она — неподходящая для него спутница.
   Шарль ле Мойн был поражен.
   — Это интересная информация, и мне об этом ничего не было известно.
   — Она заботилась о его младших братьях и сестрах, это был ее второй брак. У нее не было должного образования, чтобы она могла служить гувернанткой, поэтому она работала нянечкой. Его семейство было в ярости, когда он женился на ней. Они разозлились еще сильнее, когда у них родился ребенок. Это было связано с наследственными делами. Иногда я думаю о том, что людям жилось бы гораздо легче, если бы они не были связаны с имуществом.
   — Вы сказали, что у нее имеются две причины, чтобы не выходить замуж. Можно узнать, какова же вторая причина?
   — Дело в вашем юном брате. Мне всегда нравился Жан-Батист, и меня не удивляет, что он нравится молодой женщине.
   — Де Бьенвиллю всего восемнадцать лет! — господин ле Мойн употребил титул, выбранный отцом для младшего брата. В семействе было десять братьев и поэтому они использовали названия деревень в Нормандии, где родился старина Шарль де Мойн.
   — Конечно, он у нас — романтик. Что можно ждать от такого молодого юноши? Он увидел ее в церкви, она ему очень понравилась, и он последовал за ней. Видимо, она его не оттолкнула, потому что, насколько мне известно, он навещал ее еще несколько раз…
   — Всего четыре раза. Мы постоянно следим за ними. Ваш брат был к ней внимателен, но он почтительно относится к прекрасной женщине.
   — Он хочет на ней жениться, — быстро заявил владелец Лонгея, — он мне об этом сам заявил. Конечно, я не могу ему этого позволить.
   — Конечно, — сказал настоятель, — это — неравный брак для члена семейства ле Мойнов. Мне жаль, но приходится согласиться с вами, хотя это станет ударом для бедняги Жана-Батиста.
   — Месье, он — мой любимчик. Конечно, он еще молод, но я уверен, что он сможет многое совершить. Я вижу тот день, когда господин де Бьенвилль станет играть важную роль в империи, которую мы собираемся создать для его Величества короля на новом континенте. Когда он женится, это должен быть брак, достойный его, и он не должен собой жертвовать.
   Настоятель тихо заметил:
   — Вам нужна моя помощь?
   — Нельзя ли ее выслать обратно во Францию?
   — Вам должно быть известно, что король старается как можно больше прислать сюда людей, и ему не нравится, когда они возвращаются домой. Я не уверен, что в данном случае удастся получить позволение о возвращении.
   — Тогда у меня есть только один выход, — заявил ле Мойн, — мне следует повидать эту женщину и согласовать с ней определенные условия.
   Старший священник выглядел расстроенным.
   — Шарль, мне это не нравится, но видимо, вы правы. Прошу вас, вежливо с ней разговаривайте. Я уверен, что она — порядочная женщина и в сложной ситуации прилично себя ведет.
   Он говорил так сочувственно, что Шарль ле Мойн спросил его:
   — Вы уже с ней говорили?
   — Я ее видел дважды — один раз в церкви, а второй — у нее дома.
   — Что вы о ней думаете? Настоятель тепло улыбнулся.
   — Шарль, она мне понравилась. У нее острый язычок, и она без обиняков выражает свое мнение. Кроме того, она очень хороша. Вы ее сами видели?
   — Нет, но надеюсь вскоре повидать. Я, конечно, прислушаюсь к вашему мнению и не стану ее обижать. Можно, я позже сообщу вам о результатах переговоров?
   Настоятель жестко ответил:
   — Я требую, чтобы вы мне точно передали содержание вашей беседы. Я в какой-то мере отвечаю за эту бедняжку и хорошо к ней отношусь.
   Ле Мойн поднялся попрощаться, но настоятель задержал его.
   — До меня дошли слухи об успехах в Ньюфаундленде. Ваш брат, этот великий человек, постоянно одерживает победы! Он — талантливый лидер и полководец! Бог дал его нам… Вы что-нибудь от него слышали?
   Господин ле Мойн кивнул головой, и его глаза засверкали.
   — Неделю назад я получил от него письмо, и он надеется, что вскоре в его руках будет весь остров, потому что все идет точно по плану.
   У настоятеля помолодело лицо.
   — Возможно, нам удастся победить! — воскликнул он. Настоятель проводил ле Мойна до ворот и еще раз напомнил ему:
   — Шарль, не забывайте свое обещание и будьте с ней помягче.
   Он повернулся и пошел назад по утоптанной тропинке между двумя флигелями здания из серого камня. В расцвете сил настоятель мог один вытащить завязшие в грязи колеса орудия, но сейчас он шагал, не сгибая колен и опираясь на палку. Он настолько сгорбился, что не видел, что у входа его ожидал еще один посетитель. Этот человек был высоким и плотным, с круглым крупным лицом, похожим на сырную головку, и острыми глазами, расположенными близко друг к другу на бледном лице.
   — Доброе утро, мсье, — хриплым голосом произнес посетитель, — мне сказали, что вы разговаривали с господином ле Мойном.
   Старик с трудом выпрямился, и его глаза оказались на уровне глаз визитера. Ему не нравился служащий из Версаля, который находился в Монреале уже две недели. Визитер предпочел остановиться в семинарии, а не в гостинице городка. Можно было заметить, в его манерах сквозила неприязнь.
   — Доброе утро, мсье де Марья, — он вспомнил, что говорилось о миссии этого человека в Монреале, и нахмурился. — Да, здесь был Шарль ле Мойн, он только что нас покинул.
   — Плохо, — посланник Версаля потер пальцем горбинку носа, — мне необходимо увидеть богатого и влиятельного хозяина Лонгея. Я оставил его… на закуску…
   Он захохотал, все лицо у него собралось в морщины.
   — Можно даже сказать, что я его оставил… на десерт.
   Конечно, деятельность представителя секретариата короля не могла остаться незамеченной в таком месте, как Монреаль. Всем было известно, что Жозеф де Марья вел долгие переговоры со многими городскими купцами, связанными с торговлей мехами. Он обошел меховые лавки и магазинчики, заглядывал в расчетные пункты, разговаривал с капитанами речных судов и даже с матросами. Он был постоянно занят расследованием того, как идут дела.
   Настоятелю было все это известно, и он с трудом проявил вежливость к назойливому гостю. Он оглядел плотного де Марью и заметил, что гость, который обычно прекрасно одевался, в это утро превзошел самого себя, особенно это касалось пуговиц. Во Франции люди давно начали применять пуговицы, чтобы застегивать одежду, и наконец эта новинка появилась в отдаленных колониях. Де Марья нацепил на себя столько пуговиц, что казался ими покрыт, как чешуей. Пуговицы были разной формы и расцветок. Они сразу бросались в глаза и, казалось, говорили: «Мы можем вам показаться вызывающими и абсурдными, но в нас присутствует здравое зерно». Пуговицы господина де Марьи были флорентийского дизайна и очень яркие.
   Старик попытался их пересчитать, но когда дошел до тридцати, махнул рукой. Он перевел взгляд на сюртук де Марьи из дорогого левантийского сукна с красивой вышивкой.
   Он взглянул на топорщащиеся сзади фалды и подумал про себя: «Неужели он использует китовый ус, как это делают женщины в корсетах, Господи, куда мы идем?!»
   — Боюсь, что вам не удастся сегодня повидать ле Мойна, — помолчав, сказал настоятель. — Он днем отправляется в Лонгей, а до этого времени будет занят.
   — Прекрасно, я поеду вместе с ним. Возможно, у реки будет легче перенести ужасную жару. Надеюсь, — в острых черных глазах можно было прочитать страх, — что нет никакой опасности нападения индейцев?
   — Нет, мсье де Марья, — у настоятеля было спокойное лицо, но про себя он смеялся. — Со стороны индейцев не грозит никакой опасности. В любом случае замок в Лонгее хорошо укреплен. Там высокие крепкие стены и башни. Вам там будет безопаснее, чем в Монреале.
   Шарль ле Мойн спросил дорогу у дружелюбного монаха у ворот. Он сразу получил подробный ответ, из чего сделал заключение, что все следят за молодой вдовой.
   — Идите до лавки аптекаря, — монах говорил с ним на простонародном языке, потому что этому ордену приходилось постоянно работать с простыми людьми. — Лавочка находится на рю Нотр Дам, дама снимает комнату над лавочкой.
   Ле Мойн отправился по узкой улочке. Он держал в руках шляпу и время от времени обмахивался ею вместо веера. Жара была просто нестерпимой, и он подумал, что ему придется долго шагать, чтобы прийти к дому вдовы. На улице ни ветерка, хотя впереди виднелась река. Народ почтительно приветствовал хозяина Лонгея.
   Когда он открыл дверь лавки, там зазвонил колокольчик, и хозяин лавки вышел из задней комнаты. Ле Мойн объяснил ему, что требуется, аптекарь показал ему на заднюю дверь и сказал:
   — Месье, вам сюда.
   Над головой слышались легкие шаги.
   Глава великого семейства ле Мойн, самый богатый человек, которого уважали и по поводу которого больше всего сплетничали в Новой Франции, начал карабкаться по шаткой лестнице. Он постучал и услышал ответ:
   — Войдите!
   Давние поселенцы Новой Франции сказали бы ему:
   — Открыто!
   Он открыл дверь и увидел молодую женщину в домашнем наряде ярко-оранжевого цвета, на голове у нее была косынка того же оттенка. В руках у женщины была метла.
   — Доброе утро, мсье, — сказала женщина, но в ее приветствии прозвучал вопрос.
   Шарль ле Мойн был поражен ее привлекательностью. У нее были большие карие глаза, носик был чудесной формы и слегка вздернут, губки пухлые и яркие. Она казалась настоящей парижанкой. Домашний облегающий халатик выглядел нарядным, хотя при ближайшем рассмотрении можно было заметить, что он изрядно поношен. Засученные рукава позволяли видеть прекрасное кружево ночной рубашки, а домашние туфельки, очевидно, были когда-то весьма красивыми.
   — Извините меня за то, что я появился у вас так рано, — поклонившись, заявил господин ле Мойн. — Но, к сожалению, мне нужно срочно покинуть Монреаль, поэтому я так поспешил вас навестить.
   — Я вас прощаю, мсье ле Мойн, — сказала молодая женщина. Он был явно поражен тем, что она его знает.
   — Я вас ждала. Вы не войдете ко мне?
   Ле Мойн вошел в комнату, продолжая разглядывать женщину. Она была высокой и стройной и держалась весьма достойно. «Она не кокотка, — подумал ле Мойн, — она — настоящая леди».
   — Прошу вас, садитесь. У меня, правда, только один стул, поэтому я присяду на кровать. Мсье, вы, наверное, явились, чтобы поговорить о своем брате?
   — Да, — ле Мойн утвердительно кивнул головой. Ему понравилась ее прямота, — Жан-Батист вас навещал, и мне кажется, что он вами… увлекся.
   Девушка с достоинством произнесла:
   — Он оказал мне честь тем, что влюбился в меня и попросил моей руки.
   — Неужели? Простите меня за крайнее изумление. Понимаете, Жан-Батист еще слишком молод. Ему едва исполнилось восемнадцать… Вы понимаете, что в этом возрасте еще рано думать о браке?
   Девушка высоко подняла брови.
   — Возможно, несколько рано, но мне кажется, что господин де Бьенвилль вполне взрослый человек и, кроме того, мсье, у него имеются собственные средства для существования.
   — По условиям завещания нашего отца, — быстро перебил ее ле Мойн, — он пока не может осуществлять контроль над собственностью. Этим занимаюсь я. Мадам, прошу вас, скажите, сколько вам лет?
   — Мне уже двадцать, — улыбнулась девушка. У нее было настолько прелестное личико, что посетитель подумал, сможет ли он оставаться с ней до конца твердым.
   — Вы, наверное, подумали, что я гораздо старше? Меня это не удивляет. Я уже была замужем, и у меня есть ребенок. Месье, я не стану ничего от вас скрывать. Мне двадцать лет, а вашему брату — восемнадцать. Это может служить для нас препятствием?
   Шарль ле Мойн решил, что ему следует быть с ней предельно откровенным. В делах торговли оказывалось иногда весьма выгодным говорить только правду.
   — Вы влюблены в моего брата? — спросил он.
   — Нет, — девушка покачала головой и улыбнулась. — Вы понимаете, как я с вами откровенна. Месье, мне нравится Жан-Батист. И как-то мне даже показалось, что я в него влюблена, но… вскоре я поняла, что это не так. Месье, боюсь, что больше никогда не смогу влюбиться.
   — Вы весьма откровенны. Но что же вы ответили моему брату?
   — Я ему ничего не сказала. Если мне придется остаться в этом диком краю, я буду вынуждена выйти замуж. Кто станет для меня более нежным и милым мужем, чем Жан-Батист? Именно это я и сказала ему. Я всегда была с ним очень откровенна… Месье, я не желаю тут оставаться. Эта страна меня пугает. Мне рассказывали об индейцах и других страшных вещах. Мне известно о том, какие здесь ужасные холода, и меня при мысли об этом пробирает дрожь даже в такой жаркий день. У меня есть только одно желание — возвратиться во Францию… в Париж… И сделать это на первом же корабле!
   Посетитель казался весьма довольным и подумал про себя: «Кажется, я смогу ей помочь. Как она четко выразила свое желание. Она нам угрожает, но в какой скрытой форме!»
   Пока он все обдумывал, ле Мойн не сводил взгляда с шерстяной накидки, валявшейся на полу в ногах постели. Девушка обратила внимание на его взгляд и покачала головой,
   — Месье, я не прячу под накидкой мужчин! — сказала она. Ле Мойн не понял, в чем тут дело. Он был верующим человеком, как и остальное население Новой Франции, но было ясно, что он не очень внимательно читал Библию. Девушка начала ему объяснять.
   — Наверное, вам неизвестно, что меня называют женщиной, живущей на крыше.
   Она указала ему на окно, и он впервые увидел, что оно выходит прямо на ограждение.