– Мы забыли, Николушка...
   – Что? – не на шутку испугался Николай.
   – Мы забыли расписаться... Так любили друг друга, что совершенно забыли пожениться!
   – Я сделал тебе предложение еще двадцать лет назад...
   – Не будет проблем с регистрацией ребенка?
   – Глупости... Нынче и не такое регистрируют... А браки заключаются на небесах! Хотя, вот...
   Он встал на одно колено и торжественно заявил:
   – Мира, стань, пожалуйста, моей женой.
   – А у тебя колечко есть?
   – Можно я тебе вместо колечка повяжу вот эту шерстяную ниточку? – он вытянул из своего свитера тоненькую распушившуюся нить.
   – Хорошо, – просто согласилась Мира, позволила повязать себе на пальчик ниточку и снова принялась выхаживать по комнате.
   Схватки усилились. Отошли воды. Наконец явилась повитуха из Каслей. Старики каслинских повитух очень хвалили. Кроме выполнения своих прямых обязанностей повивальные бабки принимали участие в таинстве крещения и, выступая в качестве крестных, погружали ребенка в купель.
   Николай не желал покидать комнату, но повитуха выставила его.
   Начался кошмар. Мира металась и кричала в голос. Иногда повитуха деловито выбегала из комнаты.
   – Ребенок большой. Не хочет выходить.
   Через три часа криков из-за двери Николай не выдержал и буквально силой ворвался к Мире.
   Та была в беспамятстве. Спутавшиеся волосы рассыпались по мокрому лбу. Он взял тряпочку и, намочив ее, принялся вытирать лоб.
   – Потерпи, Мирочка, потерпи...
   Но она не слышала его. Он физически чувствовал, как ее буквально разрывает на части. На мгновение она замирала, но тут же принималась метаться снова.
   Часы этой пытки шли перед глазами Николая, как острая вереница кровавых гор. Он пытался сохранять спокойствие, пока на лице повитухи не появилось выражение испуга. Она шепнула:
   – Знаешь, что, милок, вызывай-ка «скорую». Повезем в Касли, в больницу... Она у нас не разродится...
   – Почему? – в ужасе спросил Николай.
   – Видимо, ребенок пошел личиком... Надо кесарево делать, операцию...
   – Успеем довести?
   – Нужно поторопиться, а то у нее матка порвется!
   Николай бросился к телефону. «Скорая» приехала через сорок минут.
   – Повезло, – с облегчением вздохнула повитуха.
   Миру погрузили в машину. У нее уже не было сил кричать. Она просто исступленно металась...
   Под шум мотора у него в голове зашептались строки Мириных стихов:
 
И, как в родах, исступленно тычась,
Кровь от плоти, глаза лишь сухи,
За песчинку из тысячи тысяч
Я уже отмолила грехи.
 
   Глаза Миры были действительно сухи. Иногда она открывала их, но Николай чувствовал, что она ничего не видит. «Она неминуемо умрет...» – эта мысль пронзила его насквозь, и, едва коснувшись, искромсала всего изнутри, как пуля со смещенным центром.
   Наконец приехали в больницу. Миру на носилках внесли в приемный покой. Николай нес в руках ее тапочки.
   «Неужели эти тапочки – все, что мне от нее останется!» – в ужасе подумал он. Ему хотелось рыдать, но неимоверным усилием воли он держался. Вокруг Миры засуетились сестры и врачи и тут же увезли ее в операционную.
   Николая не пустили дальше дверей, ведущих из приемного покоя.
   – Подождите! – закричал он и, подбежав к каталке, на которой лежала Мира, поцеловал ее в сухие, как папиросная бумага, губы. На мгновенье ему показалась, что она прильнула к его губам.
   Николай метался по приемному покою, как загнанный зверь.
   – Мужчина, не мельтешите. Лучше сходите, подышите воздухом, – посоветовали ему.
   Он вышел. В холодной февральской ночи светили бесчувственные звезды. Вот и его детище, «Альфа-Омега», никчемный спутник, вертится где-то там в невообразимой вышине, в полутора тысячах километров от Земли. Николаю захотелось стать этим мертвым спутником и созерцать все беспристрастно со стороны.
   – Не может быть, чтобы она умерла... не может быть! – горячо шептал он в небо. – Боже милосердный! Чему ты меня этим научишь? Как ты можешь такое со мной сотворить? Я послушался... Я последовал...
   – Что же я с Господом торгуюсь?.. – вдруг спохватывался он. – Надо молиться!
   Он опустился на колени прямо в снег и, заливаясь слезами, зашептал давно заученную, но ни разу не повторенную им с детства молитву:
   – Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли...
   Дальше он забыл и принялся повторять то же самое... а потом вдруг добавил:
   – Господи, прости мне мою гордыню, прости мое скотское существование на этой земле, отпусти мне грехи мои... Мира – святая. Она столько страдала... Она невинна... Пожалуйста, даруй ей жизнь... Дай нам утешиться ребеночком... Много, много я грешил. Мало я верил в Тебя. Но нет у меня ничего в целой Вселенной, кроме этой несчастной, растерзанной женщины! Пожалей ееНе наказывай меня ее смертью. Накажи как-нибудь иначе, я все приму, но только дай ей жить!
   Николай зарыдал и уткнулся лицом в тяжелый, покрытый колючей ледовой коркой снег.
   Кто-то тронул его за плечо. Над ним стояла бабка в белом халате.
   – Врач велел передать...
   – Что? Что? Что? Она умерла?!
   – Да не ори ты... Она в операционной. Состояние тяжелое. Еле успели. Ничего пока не обещаем. Что ж вы сорокалетнюю бабу дома рожать оставили?
   – Скажи, скажи... Она будет жить?
   – Будет, будет... Раз доктор велел успокоить, значит, все вроде ничего... Но ты губу не раскатывай. Всякое бывает. Сами виноваты. Пойдем, налью тебе спиртику. Согреешься.
   Николай сидел в подсобке и держал в трясущихся руках жестяную кружку с медицинским спиртом. Бабка налила себе тоже.
   – Хороший спиртик. С вашего спиртзавода, из Тюбука...
   Он залпом выпил грамм тридцать. С непривычки его передернуло. Закусить было нечем. Занюхал рукавом.
   – Слабый мужик пошел... – разочарованно выдохнула бабка и легко опрокинула чарку...
   – Может, сходишь? Узнаешь, чего там да как... – плаксивым голосом взмолился Николай.
   – Ладно, ладно... Только не буянь.
   Он тупо уставился на облупленную стену подсобки. Все философские теории, глубокие размышления превратились в едкий удушливый пепел. В голове было пусто, и только мерно бил колокол единственной мысли:
   – Только бы была жива! Только бы была жива! – Только бы была жива!
   Он исступленно, как магическое заклинание, повторял эти слова.
   Когда он заслышал шаркающие шаги возвращающейся бабки, сердце его упало куда-то вниз и, пронзив больничный пол, как масло, умчалось к центру Земли.
   – Жива твоя евреечка! И ребеночек жив. Мальчик! С тебя причитается, паря...

?

   Прошло три года. Бангушины по-прежнему жили в Тюбуке душа в душу. Растили сынишку Костю. Имя выбрала Мира, а Николай не возражал.
   Однажды Мира принесла из интерната телескоп. У него вываливалась линза, и Николай взялся починить.
   – Фто это такое? – спросил трехлетний Костик.
   – Это такая труба, в которую лучше видно звезды. Хочешь посмотреть? – весело спросила Мира.
   – Хачу тубу! Хачу тубу!– весело закричал Костик.
   Они вышли на балкон. Сначала посмотрели на луну, а потом Мира сказала:
   – А ты знаешь, Костик, что папа для меня звездочку на небо подвесил?
   – Пьявдя-пьявдя? Вёздочку?
   – Ага! Хочешь посмотреть? Альфа-Омега называется.
   – Мальфа-Бамека?
   – Угу...
   Мира повозилась с телескопом и показала сынишке звездочку. Тот деловито зажмурил не тот глаз. Мира его поправила.
   – Видишь?
   – Дя! Вёздочка! —Костик помчался к папе.
   – Папа! Папочка! Я твою вёздочку видел, которую ты для мамочки подвесил! Пойдем, покажу...
   Николай улыбнулся и заглянул в телескоп.
   – По-моему, это Альдебаран, – пробормотал он.
   – Сам ты Альдебаран, – засмеялась Мира. – А это моя звездочка, которую ты мне подарил... Мальфа-Бамека называется!
 

Пояснения к роману «Альфа и Омега»

   Честно признаться, я не люблю художественную литературу. Во всяком случае, я был уверен в этом до недавнего времени. Я считал, что аморально автору становиться богом и распоряжаться судьбами героев на свое усмотрение или, еще хуже, в угоду читателям.
   Некоторое время я воздерживался от написания произведений подобного рода. Однако во время работы над «Альфой и Омегой» со мной случилось нечто необычное. Мои герои сами принялись диктовать мне свои жизни. Хотите верьте, хотите нет... У меня были совершенно иные планы на их счет...
   Пользуясь примером великих, например Толстого с его комментариями к известной своей скандальной репутацией «Крейцеровой сонате», я тоже поддался приступу легкой мании величия и решил написать пояснения к роману, в которых, в том числе, попытался ответить на отзывы первых читателей, ознакомившихся с романом еще до его публикации, в надежде на то, что эти пояснения смогут стать полезными не только для них, но и для меня самого. Конечно, если произведение, как в случае с Толстым, призывает отказаться от похоти и жить с женой как брат с сестрой, то тут уж поясняй не поясняй – не поможет. Ну а если жена возжелает запретного плода и переспит с музыкантом, то можно ее зарезать, и суд тебя оправдает. Автор волен писать, что ему заблагорассудится, если, конечно, «он ведает, что творит».
   Мой роман начинается с неизвестного высказывания Иисуса Христа: «Блажен, кто ведает, что творит, и проклят, кто не ведает». Эта фраза обнаружена в Кембриджскомкодексе (Cantabrigiensis D), известном под названием кодекс Безы(Bezae) [1]. Эта рукопись – двуязычна: на левой странице – греческий текст, на правой – латинский. Кодекс датируется IV-V веками нашей эры и содержит лишь часть Нового завета. Считается, что этот документ является копией более древнего манускрипта, написанного во втором, а может и первом веке, во всяком случае, в то же время, когда создавались тексты, ставшие каноническими. Этот кодекс содержит некоторые разночтения, не встречающиеся ни в какой другой древней рукописи. Теодор Беза, преемник Кальвина на посту Женевской Церкви, обнаружив в Лионском монастыре св. Иринея эту рукопись, так испугался, что в 1581 году отослал ее в Кембриджский университет с надписью: «Лучше скрыть, чем обнародовать». Там этот кодекс и скрывался от людских глаз почти два столетия. Мое внимание на этот манускрипт обратила Dr. Jenny Read-Heimerdinger, профессор Уэльского университета (University of Wales, Bangor). Она гостила у нас и обучала моего сына истории христианства.
   Вот как выглядит эта цитата по-гречески и латыни:
    «В тот же день Он увидел человека, работающего в субботу, и сказал ему: Человек, если ты знаешь, что ты делаешь, ты благословен, но если ты не знаешь, что делаешь, ты проклят и являешься нарушителем Закона».
   Выходит, если ты ведаешь, что творишь, даже нарушая заповеди, то ты блажен, благословен ( макариос). То же греческое слово все время употребляется в Нагорной проповеди Христа: «Блаженны миротворцы... Блаженны нищие духом...»
   Осознание своих действий ставится выше Закона! Не означает ли это, что Христос дает человеку полную свободу выбора, подразумевая, что Законы писаны лишь для тех, кто не ведает, что творит? То есть совесть человека, его ум, душа наверняка подскажут, что можно, а чего нельзя. Все, чего желает Христос, – чтобы мы прислушивались к самим себе, и тем самым «ведали, что творим». И это для Него важнее, чем соблюдение даже самых основных законов.
   Чего греха таить, многие из нас всегда подспудно чувствовали, что так оно и есть... Вообще, так ли важно, что было сказано этим замечательным богочеловеком две тысячи лет назад? Разве мы не могли бы найти все это в самих себе, если бы осознавали свои поступки и мотивы, пытаясь сосуществовать в мире с окружающими и с самими собой?
   В том-то и сила этого учения, что Христос не принес нам ничего такого, чего бы не было заложено в нас со дня творения. Он лишь попытался пробудить это в нас. Поэтому нападки на Негобесполезны. Мифы – не мифы, чудотворец или шарлатан... Какая разница? От этого не меняется суть вещей. Более того, совершенно не важно, христианин ты или иудей, мусульманин или буддист, или даже атеист. Ты все равно неизбежно придешь к сентенциям, проговариваемым Иисусом...
   Мой главный герой, будучи даже весьма упорным философом, не сразу приходит к тому, что все, что от него требуется, – это « ведать, что он творит».
   Безусловная любовь в жизни человека очень важна, и понимание этого – первый шаг к счастью. Паоло Коэльо писал: «Мы можем притвориться, что любим. Можем привыкнуть друг к другу. Можем испытывать дружеские, родственные чувства, быть во всем заодно, создать семью, каждую ночь заниматься сексом и даже получать наслаждение, и все равно – постоянно ощущать какое-то зияние, пустоту, нехватку чего-то очень важного». Это важное и есть – безусловная любовь.
   Некоторых читателей взволновала материальная часть романа. Почему я в конце книги лишил своего героя средств к существованию? Хотел ли я этим подчеркнуть бескорыстность главной героини, типа с милым рай и в шалаше? Считаю ли я, что они не могли бы быть счастливы в английском замке?
   Лично я не хотел лишать Николаса Бэнга его богатства и намечал совсем иную концовку... Но Бэнг решил по-своему. Просто у него поменялась шкала приоритетов. Он нашел свой стержень, свою альфу и омегу, начало и конец...
   Многие скажут, что по прошествии некоторого времени, когда первые страсти улягутся, Бэнгу покажется жизнь в этой деревне очень убогой, особенно после десятков лет такого богатства. Один из читателей пишет:
   « Вы помните, каков там быт, в каслинской глубинке? А сын его в какую школу пойдет? Для дебилов (простите, для умственно отсталых). Все сказки кончаются свадбой. Мне лично было бы интересно, как Бэнг справлялся бы с обычной жизнью, рутинной и каждодневной борьбой за существование в тех условиях, в которые вы его бросили. Я думаю, что двадцать лет его богатства и ее бедности наложили неизгладимые отпечатки на их личности. Личность вообще вещь не статичная. Люди меняются с годами. И его личностные изменения, думаю, были бы далеки от ее. Разве долгое ведение бизнеса не накладывает определенные черты на характер человека? Ну жесткость например. А разве привычка все получать по первому требованию не изменяет характер со временем, особенно у такого эгоиста, как Бэнг? А Мира? Разве двадцать лет выживания в постперестроечной России не повлияли на ее личность? Мне кажется, что в слишком разных обществах они вращались последние двадцать лет...»
   Все, конечно же, верно. Я и сам не знаю, что с моими героями случится после... Мира уже начала давать слабину – предлагала купить мотоцикл... Жизнь, однако же, не всегда поддается бухгалтерскому учету, императивам прямой и очевидной выгоды.
   Недавно я воочию наблюдал, как люди на старости лет сорвались с насиженного места в Канаде и отправились строить новую, самостоятельную, как-то невообразимо по– своему свободную жизнь именно в село Тюбук. Ну, плохо им было в золотой клетке. Вот и поди, согласись, что такого не бывает. Вообще я, продолжая относиться с особой осторожностью к писательской выдумке, все время пытался быть документальным по мере сил. И герои, и места их обитания вымышлены лишь в малой степени, как раз-таки на бухгалтерском уровне есть расхождения, да и только...
   Спуститься с вершины можно только на нее взобравшись, поэтому многие, не побывавшие на этой высоте, не могут понять, что замок и множество обслуги, поваров и секретарей вовсе не гарантируют человеческого счастья. Власть же над людьми сулит как раз совершенно обратное... Бэнг достиг многого, но ему это не принесло счастья. Его последний шаг, сумасшедший план – по сути, завладеть миром, – осуществившись, вверг бы его в пучину еще большего несчастья. Видение в Храме Гроба Господня только подтвердило его худшие ожидания и указало путь.
   В том-то и дело, что нельзя воспринимать живых людей как нечто завершенное. Мы все находимся в постоянном поиске, сами себе противоречим, и именно это и делает нас столь интересными, по крайней мере, себе самим.
   Мой роман, конечно же, не говорит ничего нового. «Не в деньгах счастье», «Самое главное на свете – это любовь»... Но так уж вышло, что подавляющее большинство из нас всю жизнь пытается опровергнуть прописные истины, тем самым лишь доказывая их правоту.
   Целый ряд замечаний относится к началу романа, где слишком откровенно описаны переживания Николая по поводу его отростка. По сути, там два героя, действующих самостоятельно... Николай и его «своевольный друг».Мужчины не любят, когда касаются их секретов, хотя я и не претендую на универсальность... Может быть, ходят по земле миллионы молодых людей, которые не прислушиваются к своим мужским достоинствам. Они тяжело трудятся, учатся, философствуют... А эти мелочи остаются за бортом их повседневности. В таком случае давайте согласимся, что я описал редкого индивидуума, у которого просто не все в порядке с этим делом. Это, конечно, разочарует некоторых читательниц, которые как раз сочли подобные наблюдения ценными:
    «...я с трепетом читала о внутренних переживаниях героя – это та сфера, куда мужчины предпочитают не пускать женщин: слабости, страхи, неуверенность... хорошо, если женщина достаточно опытна, чтобы отличить робость от грубости, а если она сама открыта, неопытна и ранима?»
   Остальные замечания читателей – в стиле «верю – не верю», «так бывает – так не бывает». Отчего Бэнг вдруг решил сделать предложение проститутке? Зачем он пошел на несусветную авантюру со спутником? Как он позволил психологу так с собой обойтись? Встречались даже замечания по стратегии мистера Бэнга, которую он использовал в игре на бирже.
   Во-первых, пожалуй, я никого не удивлю, заявив, что на свете всякое бывает. Во-вторых, роман вовсе не об этом.
   Этот роман – о безусловнойлюбви, единственной форме любви, которая, по совести говоря, может именоваться любовью. Любви не за что-то и не вопреки чему-то. Любви, поставленной во главу угла, ставшей стержнем жизни, началом и концом, альфой и омегой...