Странно, но Веронике вдруг пришло на ум, что в этой комнате нет ни единого следа мужчины. Словно здесь его никогда и не было.
   А Дарья Ивановна тем временем вошла с большим блюдом, на котором геометрически правильными ломтиками лежали сыр, ветчина и бутербродики с семгой.
   – Время обеденное, – проговорила она, опуская на журнальный столик блюдо. – А мы все чай да чай!
   Она уселась напротив Вероники на диван.
   – Я вам так благодарна! У меня столько дел, столько мыслей, а тут венок надо снимать на выходные… Вы же потом домой?
   Вероника кивнула.
   – Так вы его не оставляйте. Сейчас темнеет рано. Думаю, что никто не заметит, если вы его на обратном пути на место повесите!
   Вероника кивнула.
   – Ой, чайник! – воскликнула хозяйка. Вскочила, взяла уже пустой фарфоровый чайник и ушла торопливым шагом на кухню.
   Через минуту в чашки снова полился ароматный чай.
   Вероника почувствовала, что проголодалась. Часы на комодике показывали без пяти три. Может, они и спешили, но в любом случае других часов рядом не было. Ветчина таяла во рту. И бутербродики с семгой тоже таяли.
   Дарья Ивановна охотно составила гостье компанию. Она тоже аппетитно ела и сыр, и ветчину, элегантно и немного игриво прикрывая жующий рот толстыми пальцами.
   Взгляд Вероники то и дело уходил на золотой перстень с рубином, украшавший безымянный палец правой руки хозяйки.
   Дарья Ивановна заметила это.
   – Он не снимается, – проговорила она, дожевав кусочек ветчины. – Надо как-нибудь с помощью мыла и нитки стянуть его и на растяжку в ювелирную мастерскую отдать! Это мне Эдик подарил на тридцатилетие. Может… – заговорила она и вдруг умолкла, бросив задумчивый взгляд на часы. – Может, я, правда, не знаю…
   – Что? – обеспокоенно спросила Вероника.
   – Вы же не из робкого десятка, – Дарья Ивановна посмотрела в глаза гостье. – И за меня вступились… Временем располагаете?
   Веронике хотелось как можно быстрее узнать, что хочет предложить ей вдова аптекаря.
   – Да, да, – она закивала. – Муж на работе, а детей у нас нет. Так что я…
   – Вот и хорошо, – голос Дарьи Ивановны стал неожиданно серьезным. – Допивайте чаек. Это тут недалеко!
   На улице к этому времени похолодало. Сумерки сгущались. Дарья Ивановна не забыла возвратить Веронике пакет с траурным веночком, и теперь мороз покусывал тыльную сторону ладони и пальцы Вероники. Вторую, свободную от пакета руку, она спрятала в карман своего элегантного, но не слишком теплого пальто из магазина «Лора Эшли». Вероника на ходу попыталась вспомнить, куда она положила свои теплые лайковые перчатки.
   Дарья Ивановна тоже была в пальто, только ее синее кашемировое пальто было до пят, а поднятый меховой воротник явно грел не хуже самого теплого мохерового шарфа.
   – Это тут рядом, – проговорила Дарья Ивановна, увлекая Веронику за собой.
   Они вышли на Ярославов Вал, потом по улице Франко вниз. Свернули на Чапаева и, не доходя до невзрачного, с осыпающейся штукатуркой здания министерства по чрезвычайным ситуациям, остановились перед железными воротами с переговорным устройством, перегораживавшими когда-то свободную для прохода арку, ведущую в анфиладу дворов.
   Дарья Ивановна нажала на кнопку переговорного устройства, и оттуда сразу донесся мужской непрокашлянный голос: «Слушаю вас!»
   – Абонент тридцать два – один, – мягко произнесла она в ответ.
   Мужской голос попросил подождать минутку, но половинка железных ворот открылась буквально секунд через десять. Мужчина в теплом зеленом комбинезоне – типичный современный охранник – кивнул дамам, закрыл за ними железные ворота и повел посетительниц за собой.
   – В воскресенье к нам редко приходят, – сказал он, не оборачиваясь, словно в оправдание.
   Они прошли через еще одну арку. Остановились за спиной охранника, зазвеневшего ключами перед солидного вида стальной дверью – главным входом в современное двухэтажное здание, по-видимому, не так давно выстроенное.
   Улица Чапаева часто заставляла Веронику задуматься. Была она странной, короткой и изогнутой, как бумеранг. Иногда на ней не было ни одного прохожего. Иногда единственным прохожим мог оказаться какой-нибудь знаменитый или просто известный по телеэкрану человек. Может, они здесь и жили. Но ведь такие люди если и ходят пешком, то только в сопровождении телохранителей! А тут они всегда шли в одиночестве. Вероника слушала звон ключей и вспоминала, кого она видела вот так, случайно, на этой улице. И министров видела, и политиков. Попытки вспомнить конкретные фамилии этих людей, однако, успеха не имели. У них у всех было известное лицо и неизвестная фамилия.
   – Ника, пойдем! – позвала ее Дарья Ивановна, уже вошедшая следом за охранником в неярко освещенный коридор за стальными дверьми.
   – Вы надолго? – спросил вдруг охранник.
   – Минут пятнадцать – двадцать, – в голосе Дарьи Ивановны зазвучали скорбные нотки.
   – Тогда я вам чаю сделаю, – пообещал мужчина. – А то замерзнете!
   Просторный грузовой лифт опустил их на пару этажей вниз.
   Охранник включил свет, и они увидели перед собой еще одну массивную стальную дверь. Правда, тут уж им ждать не пришлось – очередной ключ был у мужчины наготове.
   Помещение за дверью было одновременно похоже на роскошный зал автоматических камер хранения и на поминальное кафе. На трех стенах – шахматной доской выложен до потолка кафель: черные и красные квадраты. Пол из черного мрамора. Три круглых столика с четырьмя стульями вокруг каждого. Четвертая стена, метра три в высоту и десять-двенадцать метров в длину, представляла собой сплошной блок ячеек для крупногабаритного багажа. Только возле каждой дверцы с ручкой не было ни монетоприемника, ни правил пользования. Зато справа от каждой ручки к благородно-матовому металлу была прикреплена пластина с выгравированным на ней трехзначным номером.
   – Тридцать два – один, говорите, – произнес охранник, подвозя длинную хромированную тележку на колесиках к стенке с металлическими дверцами.
   Остановился. Потянул дверцу с нужным номером на себя, и из стенки медленно выехал и завис над мраморным полом длинный ящик. В нем – тело мужчины в костюме. Охранник с помощью несложных манипуляций установил металлический ящик с телом на тележку и оглянулся на Дарью Ивановну.
   – Может, в комнату свиданий? Или здесь останетесь?
   – Никого же нет, – развела руками вдова аптекаря. – Здесь посидим. За тем столиком! – она показала на крайний столик справа.
   Охранник кивнул и, оставив тележку у указанного Дарьей Ивановной столика, вышел из зала.
   – Садись, Никочка! – кивнула Дарья Ивановна на стул. А сама отошла в сторонку. Промокнула платочком глаза. Расстегнула пальто, но снимать его не стала.
   Вероника присела. Она смотрела на тело в железном ящике. Понимала, кто это. Больше того, она впервые в жизни ощущала дыхание смерти. Холодное дыхание чужой смерти. Со стороны ящика до рук, до шеи, до щек Вероники дотягивался особый, металлический, цепкий холод. Она даже отодвинулась чуть в сторону, подальше. И вдруг Дарья Ивановна, неслышно подошедшая со спины, мягко опустила свои руки на плечи Вероники. И Вероника вскрикнула от испуга.
   – Что ты, что ты! – запричитала Дарья Ивановна. – Неужели ты такая впечатлительная!.. Вот, познакомься. Это мой Эдичка.
   Она бросила на белое лицо покойного мужа добрый взгляд.
   – Я думала, вы его уже похоронили, – произнесла негромким голосом Вероника.
   – Не хочется, – призналась ей вдова. – Как-то это не по-человечески. Взять и закопать. Закопать в землю – это сразу забыть, отделаться от тела и от всего, что в твоей жизни с ним связано, раз и навсегда! А помните стихи «С любимыми не расставайтесь!»?
   Она тоже присела за стол, спиной к покойному мужу. Достала из кармана пальто плоскую металлическую фляжку, из другого кармана – две серебряные стопочки.
   – Виски, – кивнула она на фляжку. – Тут холодно!
   Вероника задумалась. Точнее, попробовала понять: холодно ей тут или нет. Странно, но физического холода она все-таки не ощущала. То есть какой-то определенный направленный холод несколько мгновений назад присутствовал, но теперь исчез. Потому что между источником этого холода и Вероникой уселась Дарья Ивановна.
   – Какое виски? – спросила неожиданно Вероника. Просто, чтобы увести разговор в сторону.
   – Виски? – переспросила вдова. – Да я не знаю. Он любил виски. В баре еще бутылок десять стоит, все разные. Все подаренные известными личностями, политиками. Он же их лечил…
   – Как лечил? – удивилась Вероника. – Он же аптекарь, а не врач!
   – Он был практикующим аптекарем. На заказ индивидуальные лекарства составлял, даже по запрещенным старым рецептам. К нему даже наша Юлечка ходила! Он ей сильнодействующее лекарство от усталости делал. Говорил ей, что побочные эффекты очень сильные. А она ему: «Я не боюсь никаких побочных эффектов!» А потом уже и другие лекарства заказывала, но сама не приходила. Присылала свою помощницу, у которой точно такая же прическа… Ой, да чего мы о них! Вот и бар с тех пор полный иностранных бутылок. Я в следующий раз тебе покажу!
   Она наполнила серебряные стопочки.
   – Так вот, – заговорила, словно бы возвращаясь на минутку к упущенной нити. – Я против того, чтобы закапывать. Закапывать, откапывать… Давай за его память выпьем! Думаю, без него теперь многим тяжело! То, что он делал, другие бы просто побоялись!
   Вероника пригубила виски. Незнакомого свойства тепло полилось вниз, согревая на ходу ее гортань и словно напоминая о направлении движения в теле всех посторонних жидкостей.
   – Здесь его можно несколько лет хранить, хоть и дорого, – продолжила она, допив виски до дна. – Это же частный морозильник. В основном для иностранцев, которых для захоронения к себе домой, за границу увозят. Ну, понимаешь, пока родственники приедут, пока все документы соберут и так далее. Мой Эдик, кажется, здесь единственный киевлянин… Но он здесь долго не будет… Мы его скоро домой заберем!
   Вероника подняла испуганный взгляд на вдову.
   В ответ на взгляд Дарья Ивановна улыбнулась.
   – Тут недалеко мастерская есть, – она перешла на шепот. – Там раньше из любимых собачек и кошек чучела на память делали. Но они недавно лицензию у немцев купили на пластилизацию покойников…
   – А что это? – спросила Вероника, снова ощутив холодок на своей шее и щечках.
   – Это как бальзамирование, только дешевле, быстрее и долговечнее, – пояснила Дарья Ивановна. – Кроме того, можно заказать любую позу покойного, а потом за доплату ее изменять. Он бы одобрил эту идею – Эдик науку любил. Он перед смертью по заказу своей постоянной клиентки особое лекарство разрабатывал. От страха. Назвал его «Антизаяц». – В руках вдовы блеснула металлическая фляжка с виски. Благородный напиток с резким запахом полился тонкой струей в стопочку Вероники. Дарья Ивановна подняла взгляд на спутницу. Продолжила шепотом: – Может, его из-за этого лекарства и убили! У заказчицы столько врагов! В нашей же политике – одни шпионы! Следят друг за другом, подслушивают, подсматривают! И она, наша милая, лекарство не для себя заказывала. Ей-то ничего в этом мире не страшно! Видно, для кого-то из соратников, для тех, кто потрусливее! Первую пробную партию он сделать успел, но очень о побочных эффектах беспокоился. Говорил, что эффекты эти «психического свойства»! – И она покрутила пальцем у виска, а потом грустно улыбнулась.
   Веронике на мгновение показалось, что после этого подросткового жеста лицо вдовы словно помолодело. Морщины исчезли, нос чуть тоньше стал. «Да нет, это освещение!» – мыслью вернула она себя в реальность и с испугу выпила вторую стопку виски одним глотком.
   – А как это: «эффекты психического свойства»? – спросила осторожно. – Это когда люди с ума сходят?
   – Нет. Это когда они вдруг ни с того ни с сего становятся честными и порядочными… Я имею в виду политиков, не людей! Нормальные люди лекарства в аптеках покупают. Я ведь Эдика никогда подробно не расспрашивала. То, что он мне сам рассказывал, то и помню. У него в аптеке кабинет был. А пробные партии он иногда по ночам где-то в Дарнице делал. Там у него друг на фармакологическом заводе. Если хочешь, можем в его кабинет зайти, пока я аптеку не продала!
   Веронике не хотелось в кабинет покойника, но еще меньше ей хотелось сидеть за этим столиком и видеть за спиной Дарьи Ивановны часть металлического ящика, в котором лежал замороженный Эдик, убитый, кстати сказать, в двух шагах от ее, Вероники, дома. Той самой ночью, когда Семен пришел домой под утро с большим бурым пятном на рукаве своей рубашки и в странном состоянии.
   Веронику вдруг пробил озноб. Мысли сами навязывали ей мужа в качестве хладнокровного убийцы Эдика. Но муж никогда не болел, он не мог убить аптекаря из-за какого-то лекарства…
   Веронике стало холодно, и она взглядом попросила Дарью Ивановну наполнить ей стопочку.
   Дарья Ивановна улыбнулась.
   – Я так рада, что мы встретились, – сказала, откручивая толстыми пальцами крышку на фляжке.
   Стальная дверь бесшумно открылась, и в зал вошел охранник с подносом, на котором стояли две черные чашки и темно-красный фаянсовый чайник. Веронике эти чашки с чайником сразу что-то напомнили, но что именно – она не могла понять. Только когда охранник ушел, сообразила она, что и чашки, и чайник хорошо гармонировали с шахматной выкладкой кафеля на стенах.
   – Мы быстренько выпьем чаю и пойдем! По дороге веночек на место повесим, – сказала Веронике Дарья Ивановна. – Или нет, сначала еще по стопочке!

27

   Город Борисполь. Улица 9 Мая
   С возвращением мурика жизнь в доме Димы и Вали наладилась, успокоилась. Валя решила устроиться на работу и без всяких проблем нашла себе место кассира в небольшом зале игровых автоматов рядом с автовокзалом. Работала она с восьми утра и до пяти, и теперь Диме, когда возвращался он домой с ночной смены, приходилось самому подогревать завтрак. Первым делом он поднимал крышку над сковородкой, стоявшей на плите. Частично из любопытства, частично для того, чтобы простимулировать чувство голода, чтобы внутреннюю слюну пустить. Его радовал любой завтрак: и сваренные вчера пельмени, которые при разогреве на сковородке приобретали вкусную хрустящую корочку, и гречневая каша с котлетой, и даже уже готовая, но остывшая яичница со шкварочками.
   Вот и в этот раз, вернувшись с ночного дежурства уставшим и голодным, он перед тем, как зажечь огонь под сковородкой, заглянул под крышку. Этим утром ему предстояло завтракать вермишелью и куриной ножкой.
   Газовые синеватые огоньки дружно окружили круглую конфорку плиты и принялись лизать днище тяжелой чугунной сковородки. На соседнюю горящую конфорку Дима поставил чайник.
   Новый Мурик, поначалу наблюдавший за хозяином из-под батареи, подошел поближе и потерся спиной о ногу Димы.
   Дима опустил взгляд на растолстевшего серого кота. Кот, однако, поймав взгляд хозяина, тут же отошел к своей пустой миске и замер перед ней в ожидательной позе.
   – Да пошел ты, самозванец! – буркнул Дима и отвернулся к плите.
   Новый Мурик все понял и лениво вернулся на свое теплое место под батареей.
   Наевшись, Дима закрыл шторы в комнате и улегся спать. Спал он глубоко и долго. Тепло и уютно ему было под тяжелым ватным одеялом. Спрятался он под него с головой, сдвинув подушку на край, чтобы не мешала.
   И вдруг какой-то шум, хлопанье дверей, стук быстрых шагов по деревянному полу.
   В комнату, не раздевшись и не разувшись, забежала Валя. Лицо взволнованное, в глазах растерянность. Сразу к спящему мужу подскочила. Сдернула с его головы одеяло.
   – Дима, Дима! Встань! Пошли, посмотришь!
   Дима первым делом взгляд только что открытых глаз на будильнике остановил. Тот показывал половину первого.
   «Значит, мало спал!» – понял Дима, поднимая взгляд на стоящую над ним Валю.
   – Что там? – недовольно спросил он.
   – Пойдем! – просила она и показывала рукой на дверь, ведущую в коридор.
   «Может, кто-то пришел? – думал, поднимаясь с кровати, Дима. Сразу в голове догадки появились, но медленные. – Снова знакомые грузчики? Или кто-то из соседей? Но тогда почему Валя такая взбунтюженная?»
   Натянув на ноги брюки, одевшись и сунув голые ступни в тапочки, Дима вышел следом за женой в коридор. Но в коридоре ничего и никого не было, а Валя тянула его за собой дальше, на улицу.
   Выходить на мороз Диме совершенно не хотелось. Поэтому он решил из входных дверей выглянуть, но на порог дома не выходить.
   Валя распахнула дверь и застыла на месте. На пороге Дима увидел грязного, исхудавшего почти до состояния «шкура и кости» серого кота. На ушах – запекшаяся кровь. Он лежал неподвижно. Только его тусклые глазки были направлены в этот момент на Диму. Кот мяукнул слабо и хрипло, как в последний раз.
   Валя обернулась лицом к мужу.
   – Смотри! – сказала.
   А сама на корточки опустилась перед котом.
   – Ты Мурик? – спросила негромко.
   Кот снова хрипло мяукнул и попробовал подняться на четыре лапы. Он явно хотел сделать шаг вперед, подойти к Вале.
   – Это я виновата, – прошептала, всхлипывая, Валя.
   Подняла обессиленного серого кота на руки. Занесла в коридор.
   Дима попятился, не желая стоять у жены на пути.
   В коридоре она опустила кота на пол. Повернулась к мужу.
   Дима тем временем не сводил взгляда с изможденного кота. Он, кажется, узнал в нем настоящего Мурика. Того самого, которого он самолично бросил в колодец заброшенного двора. Только ведь он его мертвого туда бросил!
   Валя сняла пальто, разулась. Замерла на мгновение над котом. Ее руки словно искали что-то в воздухе. Или выдавали ее беспокойные мысли языком жестов. Она словно хотела что-то взять. То ли тряпку, то ли кусок старого коврика.
   И действительно. Разобравшись со своими мыслями, Валя взяла тряпку для обуви, лежавшую на входе. Перевернула ее на другую сторону, об которую еще никто ноги не вытирал. Разложила под вешалкой и перенесла на нее серого пришельца.
   – Боже мой, – всплеснула руками. – Да он еле живой! Потерпи, я сейчас!
   Она ушла на кухню. А Дима, пользуясь моментом, опустился перед ним на корточки. Заглянул в мордочку.
   – мурло, ты что ли? – спросил так, словно ожидал как минимум кивка в ответ.
   Но кот на эти слова никак не отреагировал. Только продолжал смотреть на Диму жалобно и преданно, как на хозяина.
   Диму передернуло. Он вспомнил, как Валя что-то про свою вину сказала.
   Валя же вернулась в коридор из кухни с чашкой молока. Поставила ее перед носом кота, и тот тут же в чашку свою морду опустил. Пил жадно, вздрагивая на глотательные движения всем своим изможденным тельцем.
   – Это же моя чашка! – произнес Дима.
   – Я потом помою, – пообещала Валя. – Блюдца все грязные…
   Из кухни вышел новый мурик и тут же подскочил с шипением к замученному соплеменнику.
   Валя схватила толстого мурика на руки.
   – Ну что ты, – запричитала, гладя его за ушком. – Он же такой, как ты! Ты тоже тощим и полудохлым сначала был!
   Новый Мурик с высоты Валиной груди неприязненно смотрел на грязного серого кота, уже выпившего все молоко из чашки и опустившего мордочку на тряпку.
   – Пойдем, я тебя под батареей положу, кушать дам, – нежно произнесла Валя, унося серого толстяка обратно на кухню.
   – Так в чем твоя вина? – спросил Дима, когда Валя наконец успокоилась и вернулась в комнату, тщательно заперев кухонные двери, чтобы толстый Мурик не смог выйти в коридор к тощему.
   Валя вздохнула, уселась в кресло.
   – Стопочку налей мне! – попросила.
   Дима достал бутылку самогонки, настоянной на крапиве. Налил жене стопочку. Она ее одним глотком выпила.
   – Я тогда в церковь ходила, за возвращение Мурика молиться. А когда молитва не помогла, к колдунье пошла. Она мне и сказала, что жив Мурик, только он в глубокую яму провалился и выбраться не сможет, пока в эту яму что-нибудь еще не бросят. А еще она сказала, что мне глас Саваофа во сне слышен будет. И глас этот будет говорить: «Он вернется!» А я должна считать, сколько раз он эти слова скажет. И как только я тринадцать раз его глас услышу – вернется Мурик. Ну, я их, эти слова, только семь раз во сне слышала. А потом ты сам его нашел… Выходит, зря я колдунье сто гривен дала.
   – Сто гривен? – задумчиво переспросил Дима, припоминая во сколько ему обошелся новый Мурик.
   Валя подумала, что муж сердится. Решила быстрее тему денег в прошлом оставить.
   – И знаешь, что я думаю! – привлекла внимание Димы жестом руки. – Одного мне Господь помог вернуть, а второго – колдунья. То есть это один и тот же кот, только разными путями нам присланный…
   Валя замолкла, сама задумавшись над только что ею самою сказанным.
   – Ты что, в секту пошла? – перепугался Дима, впервые услышав от жены странные длинные предложения.
   – Я только два раза была, – призналась Валя. – Думала, это поможет Мурика вернуть…
   Дима уставился на Валю остекленевшим взглядом. «Уж не сошла ли она с ума из-за этого придурковатого кота?» – подумал.
   Но тут же взял себя в руки. Теплые носки надел.
   – Я в гараж схожу, – сказал и в коридор вышел.
   Уже усевшись в своем укромном, но все-таки холодном гаражном уголке на маленькую деревянную скамеечку и включив самодельный электрообогреватель, Дима налил и себе стопочку самогонки, чтобы и согреться, и с мыслями собраться. Вспомнил он в подробностях тот день, когда грузчики чемодан привезли. Вспомнил, как Мурло нализался жидкости из ампулы и выбежал из гаража прямо под колеса велосипедиста.
   – А ну-ка, я его сейчас проверю! – решил.
   Сходил домой, забрал отощавшего кота вместе с тряпкой, на которой тот лежал. Принес в гараж. Выпил еще стопочку, а потом достал ампулу из коробки, отломал ей кончик и вытрусил содержимое на тарелку, к которой недоеденная шпротина примерзла. Поставил тарелку перед серым котом. Кот носом повел. В глазах его огоньки заиграли. Придвинулся он судорожно к тарелке и слизал все, до последней капли.
   Дима, наблюдавший за котом, хмыкнул. Понял, что будь это просто валерьянка, любой бы кот на нее набросился!
   «Может, сходить и заглянуть в тот колодец?!» – подумал, но сам же головой отрицательно в ответ на эту мысль мотнул.
   Не хотелось ему никуда сейчас идти. Только-только от раскрасневшейся спирали, намотанной на кусок асбестовой трубы, тепло пошло. И внутри после второй стопочки теплее стало. Возникала гармония между внешним и внутренним миром Димы, и хоть он ее и не осознавал, но именно она, эта гармония, удерживала его теперь на месте, не позволяя голове принимать какие-либо резкие решения.

28

   Киевская область. Макаровский район. Село Липовка
   Следующее утро у Ирины тоже начиналось сладко, как в детстве. Тогда утро заходило в спальню маленькой Иринки поздним зимним рассветом через небольшое окошко. Сначала темное превращалось за окном в серое, а потом постепенно белело. Но белело утро за окном поздно, и спать Иринка могла в детстве долго. Не то что сейчас.
   Когда Яся напилась маминого молока в очередной раз, молчаливые электронные часы составили из маленьких зеленых палочек одинаковой длины точное время окончания кормления – «05–05».
   Ирина удивилась «округлости» этого времени. И смотрела на часы, пока не превратилась последняя «пятерка» в «шестерку», отчего «округлость» времени нарушилась.
   Лежала она в кровати под одним одеялом с Ясей до восьми утра, прислушиваясь к ее дыханию и замирая, когда Яся шевелилась или кряхтела во сне.
   Входные двери за это время несколько раз проскрипели, открываясь и закрываясь. Мама выходила кормить кур.
   Вставать Ирине не хотелось. Зато захотелось шоколада, и она достала принесенную Егором плитку «Аленушки». Развернула, прислушиваясь к сладкому хрусту фольги. Отломала квадратик шоколада и опустила себе на язык.
   И то ли от этого нежного томного вкуса, то ли совершенно по иной причине, а может, и вовсе без повода, вспомнился ей мариинский парк и бирюзовый невысокий дворец за черными стволами деревьев. И хруст снега под ногами вспомнился, и автобусная остановка, на которой – десант за десантом пассажиров, и все переходят дорогу и идут к домам, к зданиям, к учреждениям с вывесками у дверей и без, а парк за своей спиной оставляют.
   И хоть тепло ей было под одеялом, и уютно ей было, как никогда, а воспоминания о парке укололи чуть-чуть. И грудь болит пуще прежнего. Не пьет Яся столько молока, сколько у ее мамы в груди набирается.
   А за окошком машина остановилась.
   «Егор!» – подумала Ирина.
   Поспешно, но аккуратно, чтобы не разбудить Ясю, с кровати поднялась. Оделась. В окошко выглянула.
   Нет, не Егора машина за забором стоит. У Егора красная, а тут черная.
   Стук в двери.
   – К тебе, что ли? – спросила, заглянув в комнату, мама. – Ничего, я пойду открою!