Внизу, в зале, ко мне привязались какие-то подвыпившие парни. Их ничуть не смущало что я бледная моль, видимо, после третьей-четвертой кружки любое существо в юбке становилось для них прекрасным и желанным. Меня ухватили за рукав и попытались усадить за залитый вином стол. За столом, в обнимку с парнями уже сидела пара раскрашенных красавиц.
   — А ну пусти! — рявкнула я и ударила по руке какого-то кудрявого верзилу.
   — Ыг-ыкк! — обрадовался он.
   Красавицы захихикали. Верзила ляпнул меня пятерней по груди, я рванулась и врезалась спиной в его соседа. Кружка соседа грянулась мне на платье, заливая белоснежный подол пенистой жидкостью цвета венозной крови с резким уксусным запахом. Компания захохотала, а кудрявый уцепил меня за пояс и потащил к себе.
   — Ки-иска… ик! Не шали!
   — Пшел вон, урод!
   — Уро-о-од? Да я тебя…
   Обеими руками я перехватила летящую мне в лицо ладонь.
   — Стой! — я жутко вытаращила глаза на его раскрытую руку. — Вижу, вижу! Опасность! Ярый огонь пересекает твою линию жизни! Сегодня вечером тебя встретит пламя! Спасайся или не доживешь до ночи!
   — Что? — опешил верзила.
   Пользуясь моментом, я отскочила. Компания пораскрывала рты.
   — Берегитесь! — продолжала вещать я. — Этот человек обречен, сегодня вечером его пожрет пламя! И любого из вас, — я ткнула в каждого пальцем, — если вы окажетесь рядом! И тебя, красавица! И тебя, рыженький, и тебя, лопоухий. И тебя, девочка, а ты так молода, чтобы сгореть заживо…
   — Сумасшедшая. — почти трезвым голосом заявил лопоухий с младшей из красавиц на коленях.
   А младшенькая вдруг взвизгнула и уставила на меня дрожащий пальчик. Я быстро окинула себя взглядом — ну конечно! Платье мое сияло первозданной белизной — не единого пятнышка. Словно и не проливалась на подол полная кружка кислого вина. Я засмеялась — негромко и как можно более омерзительно.
   Все. Теперь быстренько за дверь.
   Спектакль, конечно. И не очень красивый. Могла бы и посидеть шестую четверти в веселой компании, выпить пару кружек кровавого уксуса, потискаться с кудрявым верзилой, потом попроситься во двор и смыться. Обо мне бы и не вспомнили. А теперь… да ладно. Они все там уже хороши, кто им поверит.
   К тому же я в самом деле увидела знак огня на ладони верзилы. Прямо поперек линии жизни. Насчет сегодняшнего дня — это, наверное, слишком, но парню действительно в ближайшем будущем грозит гибель от пламени. Может, поостережется…
   Жара уже спала. С реки тянуло прохладой, тени из исчерна-синих превратились в голубые, и пыль, весь день висевшая в воздухе, мягко устелила брусчатку. Начинался вечер, покойный и блаженный. Почти все двери были раскрыты, в дверях стояли хозяйки, уже без передников, в свежих ярких косынках, и вели беседы с соседками. В вынесенных на улицу креслах сидели старушки, а вокруг крутились дети.
   За городскими воротами воздух был нежен и свеж, и чуть-чуть пах морем. Я прошла по пустой в этот час дороге и остановилась перед спуском на причал. Паром стоял здесь же, и два каких-то загорелых дочерна мальчугана удили с него рыбу. Над крышей дома курился дымок — там, наверное, ужинали. Я отошла подальше на косогор, и села на мелкую кудрявую травку, которая не жухнет до глубокой осени, я даже название ее вспомнила — спорыш птичий. Некоторое время я следила за дверью, потом перевела взгляд на освещенное окошко. Забавные звери люди, без огня им никуда. Солнце еще не село, а уже зажгли свечу.
 
   — Почему ты никогда не разводишь костер, Ирис?
   — Мне хватает тепла моего плаща. А тебе холодно?
   — Нет. Просто с костром уютней. Когда горит огонь, любое место становится жилым.
   — Ты так считаешь? — он искренне удивился. — Для меня все наоборот. Огонь — это длинная дорога к пустому дому. Чем больше огня, тем страшней и тоскливей место, где он горит. Мой брат любит огонь, но он волшебник, и его дорога бесконечна.
   — Чем же тебе огонь не угодил?
   — Не только мне. Впрочем, огонь тут не при чем, он просто напоминает нам о войнах и бедствиях, и о том, кто не посчитался ни с кем и ни с чем, чтобы стать величайшим. Его следы не погасли до сих пор, но теперь ни что, кроме любопытства, не заставит их искать.
   — О ком ты говоришь?
   — Об Изгнаннике. — Ирис поднялся с песка. — Если тебе интересно, я покажу его следы.
   Он пошуршал в зарослях, потом вернулся. В руке у него была палка, обмотанная сухим мхом как паклей. В другой он нес два камешка.
   Палку он воткнул в песок и опустился рядом на колени. Ударили друг о друга кремешки, сноп искр брызнул на мох и сразу же занялось пламя. Через мгновение у наших ног горел настоящий факел. Правда, мха на палке было всего ничего, и гореть ему недолго.
   — Я сейчас сушняка принесу!
   — Стой. — Ирис ухватил меня за рукав. — Смотри.
   Он указывал куда-то в темноту вдоль берега. Я прищурилась — там, за ивовыми кустами, за черной решеткой ветвей, мерцала оранжевая точка.
   — Отражение?
   — Нет, это королевская вешка. Тропа Изгнанника. Хочешь взглянуть?
   — А то! Пойдем?
   — Пойдем, — согласился он без восторга.
   Прибрежная трава была скользкой от выпавшей росы. Мы шли вверх по течению, пока оранжевая точка не превратилась в небольшой костерок, разложенный на галечной отмели. Маленький рыбачий костерок из плавня и сухих водорослей, вот только никаких рыбаков рядом не наблюдалось. Круг света плясал по песку, и на поверхности воды то раскрывался, то складывался огненный веер.
   — Ого! — сказал Ирис. — А вон и следующая вешка.
   Рыжая звездочка светилась на вершине холма над рекой. Когда мы, наконец, вскарабкались наверх, она обернулась пылающим кустом, к которому даже подойти было страшно. Он трещал и распадался на глазах, горящие ветки валились в траву, взрываясь каскадами искр, и вокруг хлопьями летал пепел.
   — Кто его поджег? — возмутилась я.
   Ирис покачал головой и усмехнулся:
   — Мы с тобой. Мы зажгли их все. И вон те тоже.
   Он указал вперед. Внизу, в темной лощине между холмов, трепетала пламенная бабочка о двух крылах.
   — Там целых два огня! — удивилась я.
   — Да, потому что тропа Изгнанника рано или поздно выводит к дороге.
   Одолеть расстояние до последней вешки оказалось сложнее всего. Склон зарос елками и ежевикой, скрывавшей колдобины, я, похоже, пересчитала их все, а из пары особенно коварных Ирису пришлось меня вытаскивать. Ничего себе, королевская тропа! Черт голову сломит…
   — Все, — приободрил меня Ирис. — Теперь будет легче. Это дорога к Пустому Городу.
   Да, это была дорога, мощеная белыми плитами, широкая и гладкая. На обочинах, друг против друга, стояли каменные тумбы, на тумбах — пара каменных чаш, и в обеих горел высокий огонь. Я подошла к одной и заглянула, жмурясь от жара. Внутри клубилось слепящее марево, но питала его пустота — ни угля, ни масла в чаше не оказалось.
   Я подняла голову и огляделась. Дорога бледной веной уходила в ночь, и там, где черный язык леса слизывал ее со склона, горели два рыжих глаза. По другую сторону огненных чаш не мерцало ни единой искорки. Горящий куст тоже скрылся за темной вершиной.
   Ирис обнял себя за плечи и поежился, словно ему было зябко между двух волшебных факелов.
   — Хочешь идти дальше?
   — Конечно, — закивала я. — И куда мы в итоге придем?
   — Все дороги ведут к Городу, а тропы ведут к дорогам, — сказал Ирис. — А пламя связывает их одну к одной. Где бы ты ни был, стоит зажечь фонарь, и огонь проводит тебя к Сердцу Сумерек. Так повелел Сумеречный Король. Но он перестал быть королем, и Город перестал быть Сердцем Сумерек, а огонь остался огнем, и поныне выполняет то, что ему велели.
   Идти по дороге было не в пример легче. Еще пара чаш, а потом еще пара остались позади, дорога нырнула в долину, потом начала подниматься, довольно круто, и на гребне холма, на фоне неба, загорелись очередные маяки.
   — А почему Сумеречный Король перестал быть королем?
   — Чтобы заполучить Стеклянный Остров, он продал душу Полночи, а Полночь обманула его, как она всегда это делает. Помощники, которых дал Изгнаннику Холодный Господин, не слишком-то ему помогли.
   — И Короля изгнали?
   — Да. Он желал вернуться, и снова заключил договор с Полночью, обещав ей то, что теперь ему не принадлежало, и то, что не принадлежало ему никогда. Он пытался пройти через Врата на Стеклянный Остров и провести свои войска — полуночных тварей и смертных солдат. В сраженни погибли все, кто в нем участвовал. С обеих сторон. Вместе с ними — наш с Враном старший брат.
   — О-о… Как печально.
   — Такова цена алчности и предательству. Изгнанник очень дорого стоил Сумеркам.
   — Он тоже погиб?
   — Да. Полночь заполучила своего раба.
   — Но ведь эту дорогу проложил он?
   — Когда еще не был Изгнанником. Пустой Город — его рук дело, и он до сих пор очень красив, хоть и покинут давным-давно. Стой здесь. Дальше мы не пойдем.
   Мы уже выбрались на гребень холма, и я ахнула: внизу, в широкой долине, блистало и переливалось огнями несметное сокровище, ало-золотая сверкающая груда, над которой куполом стояло светлое зарево, медовый светящийся туман. Словно звездные лучи, разбегались от него бесчисленные огненные дорожки; на одной из них стояли мы с Ирисом и молчали, задохнувшись от великолепия.
   Волшебный город в ожерельях огней, где горит каждое окно и все двери открыты и освещены. Сперва мне показалось, он разрушен, слишком уж мягкие и пологие очертания были у его стен. Потом — рывком — до меня дошло: стены густо заплетены вьющимися растениями, словно на город набросили парчовое покрывало. Из долины дохнул ветерок, теплый как в летний полдень и сладкий от запаха роз. Огни мерцали сквозь листву, озаряли шатры цветущих веток, весь город, укутанный в янтарный свет, был полон уютнейших, замечательных закоулков, казалось, он готов к празднику, и вот-вот грянет музыка и жители выйдут из домов.
   Какое-то движение на краю зрения, взгляд метнулся к качнувшейся ветке.
   Тишина. Ничего.
   — Там кто-нибудь живет? — спросила я с надеждой.
   — Только звери и птицы, — ответил Ирис. — Только они.
 
    Опять лаяла собака. Она стояла на дощатой дорожке, проложенной от крыльца к пр и чалу, и лаяла. На меня. Черная, с белыми пятнами дворняга. Она лаяла издали, с истерич е скими нотками, с подвываниями, а когда я поднялась на ноги — отбежала за угол дома и пр и нялась тявкать о т туда.
    Из двери выглянул седой мужчина, видимо кукушоночий отец. Обвел глазами окрес т ности, но меня не заметил или не обратил внимания: я все-таки стояла дальше, чем обычно останавливаются чужаки, облаиваемые собаками. Потом из дома вышел Кукушонок.
    Что-то подсказало мне — кричать и махать руками не следует. Я просто стояла и жд а ла, когда он меня заметит. Кукушонок был внимательнее родителя. Он обнаружил меня по ч ти сразу. Я молча наблюдала как он обернулся, проговорил что-то в раскрытую дверь и н а правился в мою сторону.
    — Барышня, — сказал он, подходя. — Ну здравствуй, что ли.
    На нем была полосатая полотняная безрукавка с бахромой по низу — когда-то, наве р ное, праздничная, но теперь по ветхости потерявшая цвет и вид. Белая рубаха под ней св е жо и вкусно пахла стиркой, а медная солька болталась поверх рубахи.
    — Я разочарована, Ратер. Почему ты ушел?
    — Ты врушка, барышня. Ты опять соврала.
    — Я испытывала тебя. И ты не прошел испытание.
    Он хмыкнул.
    — Так какого ляда заявилась?
    Я отвела глаза.
    — Ты мне нужен.
    — Прям-таки нужен? Свечку за тебя в храме поставить? Или по душу мою пришла?
    — Какую душу?
    — Дурак наш кричит, что белая навья по городу ходит, его, дурака ищет. Теперь вот з а перся в кладовке и не выходит. Батя ему миску в кошачий лаз подсунул, — Кукушонок вздо х нул, о г лянулся на дом. — Пойдем, — сказал он, — прогуляемся. Побалакаем.
    Панибратски положил мне руку на плечо и повел по тропинке вдоль реки. Прочь от города. В кукушоночьей ауре не ощущалось ни робости ни трепета, ничего того что так п о могало мне ночью. Я как-то растеряла все свои заготовленные монологи. Теперь идея пр и грозить адским псом не каз а лась мне удачной.
    — Ну? — подтолкнул Кукушонок. — Чего тебе от меня надобно?
    — Помощи.
    — Какой-такой?
    — Обыкновенной. Рыбы купить, отвезти ее на остров. Рассказать мне, что в городе пр о исходит. Держать язык за зубами, конечно. Ничего такого сверхъестественного. Ничего, кр о ме обычных услуг.
    — Угу, — задумался парень.
    — Я бы наняла тебя.
    — Опять золото сулить будешь?
    — А какую плату ты потребуешь?
    Он помолчал для значимости.
    — Правду.
    — И все?
    — Правду, но чтоб не только на словах, но и на деле. Я сказки-то знаю, и как ваша бр а тия горазда передергивать деловые соглашения тоже знаю. Наслышан, барышня хорошая. Так что вот. Ты знаешь, чего я хочу.
    Здрасте, приехали. Записал меня в какую-то "братию"…
    — Я знаю, что ты хочешь п о глядеть на мантикора.
    — Ну так!
    — И все? А если я тебя просто найму? За деньги?
    — Которые на следующий день превратятся в хлам?
    — Которые как были золотом, так и останутся. Вот это, Ратер, истинная правда. Н а стоящие деньги. Только старинные. Тот самый знаменитый клад.
    — Тогда мантикора мне не видать?
    — Зато по золотой авре каждую неделю, Ратер. Купишь все, что только пожелаешь. Поможешь семье. Не будешь больше горбатиться на этом пароме, купишь дом в городе, к у пишь большой корабль, наймешь команду, поплывешь куда-нибудь в Андалан, а то и к П о луденным Берегам, привезешь оттуда ковры, виноградное вино, слоновую кость… Ратер, ты же парень р а зумный и дальновидный. С твоей головой, да с деньгами…
    Кукушонок остановился. Повернулся ко мне. Янтарные глаза его п о темнели.
    — Вот и найми кого-нить другого! У кого при виде золота ухи затыкаются, глаза закр ы ваются, и мозги отшибает начисто. Он те за золото пятки лизать будет. А я не из таковских, я свое сам заработаю. Мне твоих подачек даром не нать!
    — А тебя куда девать прикажешь?! Ты знаешь уже слишком много!
    Он засмеялся:
    — Под воду. Камень на шею — и в реку.
    — Да ты что? — я остолбенела, — Ты… соображаешь, что говоришь?
    Он смерил меня скептическим взглядом.
    — Да ты утопленница ли? Кто вчера меня стращал — на дно, мол, ут а щу…
    — Не знаю… — я опустила голову, — Не знаю, Ратер. Меня связали по рукам и ногам, з а ткнули рот и бросили в Нержель. С одного из причалов там, в порту. Во время прилива.
    Пауза. Мы молчали, стоя друг напротив друга на прибрежной узенькой тропинке. Р а тер смотрел куда-то вбок. Я проследила его взгляд — он ра з глядывал наши длинные тени, что легли на косогор, головами почти касаясь идущей поверху большой дороги.
    — Я поспрашал сегодня… — каким-то хриплым голосом заговорил, наконец, Кукуш о нок, — Поспрашал батьку… топили ли ведьм в наших краях?
    — Ну? — я вскинула голову.
    — Баранки гну. Он сказал — было дело. Пару раз топили. Пару раз жгли. По ловле ведьм у нас псоглавцы мастаки. Так что берегись.
    — Кто это — псоглавцы?
    — Че, не знаешь? И впрямь, дикая ты. Монахи это, перрогварды. А что до ведьм — бат ь ка как принял на грудь пинту имбирного, так и попомнил. Громкое, говорит, было дело. Вм е сте со всеми смотреть бегал. Леста Омела, сказал, ведьму кл и кали. Леста Омела, вот как.
    — Вот как… — эхом повторила я. — Ратер, а он… что рассказывал? П о подробнее.
    — Ну че, говорит, стоял в толпе вместе со всеми. Он тогда младшее меня был, пацан е нок почти. Работал в коптильне, сбежал посреди дня, л ю бопытно, вишь, ему стало, что это за испытание водою такое. Ерунда, гов о рит, связали девку и бросили в воду, и еще ждали — всплывет, не всплывет? Багры приготовили, потом по тростникам долго шарили, ничего не нашарили… Слышь, давай присядем. Вот здесь, на травке, — он скинул безрукавку и расстелил ее на склоне. — С а дись.
    Я села, он устроился рядом, согнув одно колено, а вторую ногу вытянув поперек тр о пинки.
    — Ну вот так как-то. — Кукушонок взъерошил пальцами траву, будто собачью шерсть. — Батька говорит, шуму было много, да и выпороли его п о том крепко, вот и запомнил. А так, говорит, смотреть не на что. Вот когда жгут — это да, это зрелище. Или на Четверговой Пл о щади к о гда закон чинят. Тоже зрелище. А это, говорит, курям на смех…
    — Разочаровался твой батька, стало быть. Холера! Даже обидно!
    — Он говорит, эта Леста Омела королеву покойную спортила, и через то королева сама вед ь мой заделалась.
    — Какую королеву? — подскочила я.
    — Королеву Каланду, мир ее праху.
    — Каланда не умерла! Она исчезла, и… и…
    — Эту байку я уж сам слыхал, ее в городе все знают. Рассказывают, королева Каланда пропала как-то на три дня, а как ведьму, что ее спрятала, п о топили, вернулась. В целости и сохранности. Только чудная какая-то верн у лась. Она и до того, говорят, своевольная была, а тут волшбой, говорят, занялась, заклинания всякие распевала, с демонами вожжалась… Пс о главцы ничего не могли поделать — королева она, да и своя, андаланка, что ни говори… и ст а рый король любил ее очень…
    — А дальше что? — я смотрела ему в рот. Меня аж трясло от волнения.
    — Что дальше? Дальше — все как у людей. Родилась душа наша принцесса Мораг, цв е ток благоуханный. И оказалась похлеще маменьки. Гов о рят…
    Тут он резко замолк, словно прикусил себе язык. Я заерзала рядом.
    — Что говорят? Рассказывай!
    — Да враки это. Народ приврать любит.
    — Ты рассказывай, а там разберемся. Рассказывай, Ратер!
    — Говорят… что она… ну… чертовка. Что королева ее не от короля своего родила. Не знаю… вранье это… Принцесса, конечно, выродок… — он сморщил облупленный нос, — ехе н дра, хотел сказать…
    — Энхендра, — поправила я. — Дети высоких лордов, не отмеченные дареной кровью, н а зываются энхендро.
    — Я и говорю — ехендра. Крови дареной в ней не видать совсем… Мастью не вышла. В мамку она пошла, принцесса наша, смуглявая такая. А чудищ среди высокородных и без нее хватает. Старый Даллаверт, сказывают, кровь младенческую пьет, аки упырь… Вальревен вилланов своих собаками тр а вит…
    — А что Каланда?
    — Королева Каланда потом наследника супругу родила, нынешнего короля нашего, Нарваро Найгерта. И померла через это. Кровью, говорили, истекла.
    — Каланда… умерла?
    — Давно уже. Лет двадцать тому. А то и поболе. Эй, ты что? Да ты что, эй!
    Блики на воде слились в золотое полотно, султанчики камышей размазались и пров а лились в золото. Я сделала несколько глубоких вздохов, перемогая давление в груди.
    — Ты что это… барышня? Реветь затеяла? Чего реветь, она ж давно померла… давно! У нее дети взрослые! И король наш старый, Леогерт Морао, он тоже помер… ну, помирают люди, что же делать… Столько лет прошло, сама подумай. Эй!.. Смотри-ка, ревет, что твоя белуга… Эй! Да хватит же! Ты что, вправду в подружках у нее ходила, у королевы н а шей? А батька говорил — все как раз думали, ты ее со зла спортила, сглазила. Что ежели бы тебя не потопили, колдо в ство твое черное не раскрыли, не вернулась бы она никогда.
    Я наконец взяла себя в руки. Вытерла нос рукавом. Да, потери. Пот е ри. Что ты хотела? Заявится в замок — "Каланда, это я, твоя араньика!" П а рень прав — время идет. У нее дети… посмотреть бы на них. Хоть издали.
    — Слышь, — Кукушонок встряхнул меня за плечо, — Слышь, а где же ты была все это время? Сейчас только всплыла, что ли?
    — Вроде того, — буркнула я, хлюпая заложенным носом.
    — А мантикор откуда взялся?
    Опять за свое. Кто о чем, а вшивый про баню.
    — Там, на острове… На Башне на Стеклянной… озеро есть…
    — Нет там никакого озера.
    — Внутри. В скале. Озеро. С мертвой водой. Он там лежит. В мертвом озере.
    — Мертвый?
    — Да нет! Спящий.
    — Ааа… — Кукушонок моргнул, — И что?
    — Что?
    — Ты-то там как оказалась?
    — Колдун один меня к мантикору приставил. Велел заботиться. Я и з а бочусь.
    Кукушонок нагнулся ко мне и просительно заглянул в лицо:
    — Слышь, Леста, я того… помогать буду. Заботится, все такое. Правда! Не за деньги, за так!
    Я закрыла глаза. Вздохнула.
    — Хорошо. Но, боюсь, Амаргину это не понравится.
    — Кому?
    — Магу. Колдуну.
    — Это который тебя со дна поднял, чтобы ты за мантикором присматривала? А кто же раньше, до тебя, за ним присматривал?
    — Сам Амаргин и присматривал.
    — А теперь ему помощник понадобился?
    Я пожала плечами. Удалось избежать разговоров проту сторону . Это хорошо. А то я сейчас в полном раздрае, вообще в голос бы разревелась. Ведь подозревала же, что Каланда мертва. Эк меня скрючило…
    — А ты про меня своему колдуну не сказывай.
    — Он узнает. Это маг, Ратер. Он уже и не человек почти.
    — И что он сделает, ежели узнает? Накажет меня?
    — Он накажет меня.
    — Как?
    Я опять пожала плечами.
    — Отправит обратно на дно. "Камень на шею — и в реку".
    — Он злой колдун?
    — Нет, Ратер. Он не злой и не добрый. Он другой. Я не знаю, что у н е го на уме.
    — Ну пожалуйста, Леста, пожалуйста! — парень заныл как ребенок. — Один разочек! О д ним глазком! Я только гляну и сразу же уйду. Не убудет от тебя. Ну пожалуйста!
    — Да что ж тебя так припарило? Это ведь не дракон. Ничего в нем особенного нет.
    — Вот и покажи! А я уж своей головой смекну, особенный он или не особенный. Ты сама вот подумай, это же тварь такая… сразу понятно, что таких на свете быть не может. Это же чудо всамделишное. И ежели хоть один такой на свете есть, значит и чудеса на свете есть. Понимаешь?
    — А я как чудо тебя не устраиваю?
    — Ты… — он помолчал, чуть отстранившись, глядя на меня горячими, какими-то сове р шенно нетрезвыми глазами. Зрачки у него прыгали. — Ты… того. Можешь быть… просто с у масшедшей.
    — Вот как?
    — А че я тебе верить должен? Ты пока тока языком полощешь, да дурака нашего пуг а ешь. Может ты не ведьма никакая, и не дроля, почем я знаю. Я ж и золота твоего не видел.
    — А ты, значит, просто верить не можешь. Тебе доказательства треб у ются. А в Бога ты веришь?
    Он нахохлился, схватился за солю свою.
    — А что?
    — Ничего, — я встала. — Пойдем обратно, солнце садится уже. Скоро ворота закроют.
    Он поднялся, подобрал свою безрукавку.
    — В город? Зачем тебе в город?
    — Да вот, решила последовать твоему совету. Сняла комнату в "Королевском колесе" на пару дней. Лучше в постели спать, чем на песке, верно?
    — Верно. "Колесо" — трактир видный, богатый. Так мы того… сгов о рились?
    — Шут с тобой. Сговорились. Будет тебе мантикор. Только запомни — я не ведьма, не дролери, не мара, не навья, — в последнем я сомневалась, но Кукушонку про мои сомнения знать не следовало. — Я сама не знаю, почему тогда пропала королева Каланда. Я была ей ве р ной слугой, я любила ее всем сердцем, и ни за что не причинила бы ей вред. Не знаю, что с ней произошло. — По правде говоря, не помню, но эти тонкости для парня тоже лишние. — А т е перь я вернулась, и не очень понимаю, что мне делать. Пока делаю то, что велит Амаргин — хожу за драконом. То есть, за мантикором. Все. Ты п о нял?
    — Угу, — кивнул Ратер, — Понял. А ежели врешь — Бог тебе судья.
    Не вру, а умалчиваю.
    Мы побрели назад. У реки похолодало, и я поднялась наверх, к дор о ге. Кукушонок плелся за мной, хмуря лоб и покусывая пухлые губы. С дороги мы увидели, как пересекая р о зовую закатную воду, под еще более роз о вым закатным небом ползет по провисшей струне порожний паром.
    — С той стороны позвали, — сказал Кукушонок, — Кого это на ночь гл я дя…
    — Хочешь поглядеть?
    Он поколебался.
    — Да ладно, без меня справятся. Батька, видать, Кайна из захоронки выманил. Пров о жу-ка я тебя лучше. Днем одной по городу еще туда-сюда… а вот по темну… И вообще. Не след бы тебе ходить в одиночку.
    — Я заметила. А ты хочешь сказать — с тобой безопасней?
    Не слова не говоря, он сунул руку под рубаху и выхватил какую-то продолговатую штуковинку. Бабочкой крутнувшись на пальце, она выстр е лила приличных размеров лезвием.
    — Ого! — удивилась я, — Да ты зубастый, Кукушонок.
    — Ну так! — он убрал нож, — Это город, барышня. Здесь всякой твари по паре. Так что держись рядом.
    — Не могу я все время за спину тебе прятаться. Ты же занят полдня.
    — А ты не высовывайся, когда я занят.
    Я усмехнулась про себя. Уже командует, вот ведь! Герой. А ведь верно говорит, не подкопаешься…