Ярослава Кузнецова, Кира Непочатова
Золотая свирель

Глава 1
Кукушонок

   — Две с четвертью, — сказал продавец. — Если с корзиной, то три.
   — Три четверти за корзину? — поразилась я.
   Торговец усмехнулся.
   — Может, высыпать в подол, красавица?
   — Да подавись ты!
   Он ловко поймал деньги. Все так же усмехаясь, снял корзину с прилавка и поставил на землю. Я смотрела на корзину. Продавец смотрел на меня. Корзина была как раз мне по пояс. Рыба в ней благоухала.
   — Барышня?
   Рядом топтался зевака со свертком в руках.
   — Я мог бы донести. Куда скажешь. Всего за четверть.
   Парень был восхитительно рыж. Гораздо рыжее меня. Нос и щеки словно гречихой усыпаны. Кроме того, он был высок, костляв и нескладен. Совсем мальчишка. Я пожала плечами.
   — Донесешь?
   — Легко.
   Сверкнула улыбка, он бросил свой сверток поверх рыбы. Снял веревку, заменяющую ему пояс, обвязал корзину.
   — Пособи, — окликнул он продавца.
   Тот вышел из-за прилавка, помог парню пристроить груз на спине. И что меня дернуло купить сразу целую корзину? Могла бы взять штуки три рыбины, на сегодня хватило бы.
   Наверное.
   — Куда, хозяйка?
   Я огляделась, заслоняясь ладонью от солнца. Справа рыночную площадь замыкала приземистая круглая башня с пристроенным к ней длинным двухэтажным зданием, похожим на казарму. Слева площадь немного повышалась, разворачивая пестрый цветник навесов. В дальнем ее конце, за чередой черепичных крыш, возносился в небеса серо-розовый монолит скалы. Взгляд карабкался выше, вдоль серо-розовых зубчатых стен, к вертикалям башен, чьи короны ласточкиными гнездами облепил фахверк, к заостренным, бронзового цвета кровлям, к ступеням выбеленных труб, к сверкающему лесу шпилей с вымпелами и флюгерами.
   Со вздохом я отвернулась от замка. Махнула рукой в направлении здания, похожего на казарму.
   — Туда.
   Парень решительно вклинился в толпу. Я поспешила за ним, и, чтобы не отстать, положила руку на край корзины. Суета и толкотня малость оглушали. Поверх рыжей макушки моего спутника я смотрела на приближающуюся приземистую башню. Наверное, склад какой-нибудь. Или тюрьма.
   Не то, чтобы город заметно изменился за время моего отсутствия… меняться тут особо нечему, эти дома вокруг, эти улицы и мостовые выглядят так, словно стояли здесь с начала времен. Просто память моя замылилась, затерлась, зашлифовала острые грани, стала похожа на матовое стеклышко, выброшенное морем на прибрежный песок.
   Не удивительно. Та стороназатрет и зашлифует любую память. Вымоет, выскоблит добела, как старый пергамент, чтобы расписать его заново своими собственными яркими красками. Новый текст, новая история. Новая память. Палимпсест.
   Парень посвистывал сквозь зубы. Шагал он свободно, должно быть, груз не особенно его тяготил. Оглянулся.
   — Слышь, барышня. Куда тебе столько рыбы? Солить?
   — Нет.
   — Тогда куда ее? Попортится ведь.
   — Не попортится.
   — Да попортится. К ночи попортится. Скиснет от жары.
   — Сам не скисни. От любопытства.
   — Ишь, зубастая барышня. Ты ей — слово, она тя — за нос! Звиняй, конечно, барышня, не мое это дело…
   — Не твое, точно.
   Он заткнулся. Мы миновали башню и шли теперь бок о бок, хотя и на улице тоже творилась порядочная суета. Толпа сбивала меня с толку. Я совершенно отвыкла от сутолоки, от мешанины людей, повозок и лотков, от тесноты, от гомона и толкотни. На ходу я кое-как пыталась сообразить, не наделала ли глупостей в городе. У меня хватило ума не совать продавцу на рынке древнюю золотую монету, а предварительно разменять ее у менялы, но и тот измучил меня вопросами. Так же стало ясно, что надо что-то делать с одеждой — в городе меня величали барышней, но поглядывали косо. Может, дело было не в одежде, а в отсутствии слуг и спутников, без которых настоящая барышня, если не знатная, то хотя бы богатая, никогда из дома не выйдет.
   Где-то поблизости взвизгнули трубы. Я завертела головой. Среди пешеходов возникла сдержанная паника, гуляющие прибавили шагу, уличные торговцы засуетились. Из-за поворота, ведущего к замку, нарастая, выкатился грохот.
   — Осторожно! — парень поймал меня за рукав и оттащил к стене.
   — Эй, эй! Поберегись!
   Мимо, сверху вниз, вспоров ветхий холст поредевшей толпы, пронеслась кавалькада — сверкающая комета с многоцветным хвостом. Флажки, султаны, плащи яркими крыльями — лазурные и алые, белые и золотые. Вспышки металла слились в слепящую рябь. Над головой зигзагом мелькнула занесенная плеть, заставив шарахнуться запоздало.
 
    Белый конь — воздух и снег, пронизанный лунными лучами. Всадница, полускрытая во л нами летящей гривы, в медлительном вихре шелковых одежд, переслоенных ветром, со струящимся флагом пепельно-серебряных волос, всадница в облаке легчайшего звона, не громче звона крови в ушах, р а нящего сердце звона протянутых сквозь ночь волшебных струн, всадница, чей профиль проступает, как камея на исчерна-синем небе, точеный, то ч ный, тающий…
    Королева.
 
   Таща за собой шлейф грохота и трубных вскриков, комета умчалась вниз по улице, в сторону реки.
   — Что это было?
   Парень взглянул на меня — и я невольно отшагнула к стене. Лицо у него было застывшее, нехорошее какое-то, даже веснушки выцвели. Замороженное лицо. Словно он только что глядел на пытки.
   Он моргнул и сплюнул на землю. И обмахнулся большим пальцем, будто от нечистой силы.
   — Эй, да что случилось?
   — Да ниче, — буркнул он, поправляя корзину.
   — Ничего? А что ж ты побелел весь?
   Он пожал плечами.
   — Получили бы плетью по загривку… Ладно, обошлось. Ну, двинули, что ли? Куда теперь?
   — К воротам.
   — К воротам, так к воротам.
   Он зашагал вниз по улице в ту же сторону, куда унеслась сверкающая комета.
   — Благородные господа, — сказала я. — Из замка. Размахивают плетьми. Топчут конями зазевавшихся.
   Парень молчал.
   — Кто это? — спросила я.
   Он глянул искоса и опять не ответил. Я ощутила, каково это, когда тебе не отвечают на вопрос, и вроде бы на самый невинный. Вон как я его отшила с этой рыбой. Сейчас он отыграется. Не ответит из чистой вредности.
   Он еще помолчал, а потом сказал — очень доброжелательно сказал:
   — Слышь, барышня, а ведь ты нездешняя.
   — Нездешняя, — охотно согласилась я.
   — Ага, — он усмехнулся. — А я смекаю — выговор у тебя какой-то странный. Будто бы нашенский, а в тоже время будто бы и чужой. То ли простецкий, то ли благородственный… А что до господ из замка… Родная сестра это короля нашего Нарваро Найгерта, бутон, как говорится, благоухающий от дерева Моранов. На охоту изволят выехать, госпожа наша несравненная.
   — Эгей, ты тоже по благородственному умеешь? А почему столько сарказма?
   — Ты, барышня, ослышалась. Какой такой сарказьм? Никакого сарказьма, только трепет и преклонение. Мы люди маленькие, неученые, даже слова такого не знаем — сарказьм…
   Он вдруг поджал губы, словно останавливая сам себя. И я подумала — странный парень. Оборвыш городской за гроши корзинку мою тащит. На проехавшую мимо принцессу смотрит как на кровного врага.
   Я пожала плечами. Это меня не касалось. Хотя здесь явно было что-то не так. Да и насчет оборвыша я погорячилась. Парнишка был одет просто, но чистенько и добротно.
   Некоторое время мы молча двигались путем родной сестры короля Нарваро Найгерта и ее кавалькады. Улица пару раз плавно повернула и вывела нас на небольшую площадь перед воротами. Мальчишка остановился.
   — Куда теперь?
   — Дальше, туда, — я кивнула на ворота. — За город.
   — ”Туда, сюда”, — заворчал он. — Нет бы сразу сказаться: мол, мне туда-то. Вот морочит голову: “туда, сюда”…
   — Я заплачу.
   Он неожиданно смутился.
   — Ну, в общем, мне тоже туда же… я хотел сказать, нам, выходит, по дороге. Тебе куда, к реке?
   — К реке.
   — Хе! На ту сторону?
   — Что? А… да. То есть… да.
   — Хе! Пойдем. Я тебя перевезу. Видала наш паром? Мой батька им заправляет, а я ему помогаю. Вообще-то у нас работник есть, Кайном зовут, силен, как бык, только с головой у него не все ладно. Они сейчас с батькой как раз в паре.
   Мы вышли из ворот, удачно проскользнув между груженой телегой и фургоном бродячих актеров. Над дорогой вовсю клубилась пыль — день был в разгаре. Я, прикрыв глаза ладонью, взглянула на мутное небо. Жара.
   Остро захотелось в тень, в гулкую сырость моего грота, а еще лучше — куда-нибудь в ветреные дюны, в песчаную ложбинку, под сосновые ветви, под растянутый на этих ветвях плащ…
   На ту сторону
   — Слышь, барышня, в самом деле… Чего секретничаешь, страсть ведь как любопытно.
   Помощник мой шагал по левую руку, против солнца, загораживая собой дорогу. Тень его укрывала меня почти целиком.
   — Что тебе любопытно?
   Я уже поняла, что он возвращается к прежнему разговору. Шут с ним, поговорим на любую тему.
   — Да рыба эта… Я смекаю, ты ж ее для кормежки, небось, купила. В смысле, зверье кормить. Только рыба уж больно хороша… не для зверей.
   — Это смотря что за зверь.
   — Ага! — он весело покосился, задрав смешную выгоревшую бровь. — Значит, верно смекнул-то! Ничего соображалка у Кукушонка, а?
   Я улыбнулась. Обаяние у мальчишки имелось. И характер, наверное, у него легкий, задорный, несмотря на странности. Хороший характер. Только болтун он порядочный.
   — Так что за зверь, а? Ты говоришь — зверь, значит он один? Здоровенный, выходит, коли ему одному всю корзину. Здоровенный, правда?
   Ишь ты, Кукушонок. Соображалка у тебя и впрямь ничего, даром, что рыжая и давно нечесаная.
   — Да, большой. Большой зверь.
   — Лев? Пардус? Или нет, какой-нибудь водяной, какой рыбу жрет, какой-нито… Кит? Черепах? Может, змей морской? Дракон?
   Я споткнулась. Эй, Кукушонок! Что-то ты слишком здорово соображаешь.
   — Я знаю. — Он тоже остановился, перехватил веревку, неловко отер рукавом взмокший лоб. — Дотумкал я. Ты у лорда Вигена Минора в загородной усадьбе… Недавно служишь, да? Там, сказывают, зверинец большой, и бочка там есть, говорят, огроменная, с соленой водой, тварей морских держать, а в бочке окошечки хрустальные…
   Я ничего не сказала. Зашагала дальше — дорога плавно поворачивала к реке. Над прибрежными кустами сверкнула широкая лента Нержеля. Противоположный берег, обрамленный синеватой каймой леса, едва угадывался в солнечном мареве.
   Далеко-далеко на севере, там, где река соединялась с морем, разлилось слепящее сияние. И на этом самом стыке, в текучем жгущем свете, парила призрачным замком Стеклянная Башня — мой маленький остров, высокий, узкий, почти прозрачный, почти невесомый, почти не существующий.
   — Барышня, а барышня, ты расскажи про дракона-то… Ну, расскажи, небось не тайна это, не секрет какой… Слышь, а может, покажешь его, а? Я тебе корзину задаром дотащу. Покажи дракона, барышня! Век благодарить буду, хочешь, всю работу переделаю, клетки почищу, воды натаскаю…
   — Из моря?
   Мы снова остановились. Кукушонок разволновался. Он шумно и часто дышал.
   — Да хоть из моря… — голос его неожиданно ослаб.
   — С чего ты взял, что это дракон?
   — Ты ж сама сказала…
   — Я не говорила этого.
   Он заморгал.
   — Тогда кто?
   — Что “кто”? Кто сказал? Ты сказал. Ты сам выдумал дракона, сам и сказал.
   — Да не… Если не дракон, то кто?
   Если не дракон, то кто? Амаргин называл его мантикором. Я никогда не видела мантикоров, но, кажется, они выглядят иначе. Но он и не дракон. Он точно не дракон. У драконов, даже бескрылых, нет лица, у них морда. А у мантикоров нет драконьего тела и чешуи. Хвост у мантикоров имеется — скорпионий, а не драконий, и на нем жало, а не пика. А вот рук — настоящих рук, с пальцами, с ладонями — нет ни у тех, ни у других.
   — Не знаю, — призналась я. — Мне сказали, что это мантикор.
   Кукушонок только охнул. Он поверил сразу и безоговорочно.
   — Мантикор!
   — Но это не мантикор.
   — Не мантикор?
   — Увы, нет. Он большой и страшный, весь в шипах, он лежит в воде, светится как гнилушка, воняет, жрет рыбу и все время спит.
   — Он свирепый?
   — Понятия не имею. Он не просыпается даже для того, чтобы поесть.
   — Ты за ним ходишь? Кормишь, то, се?
   — Да. Кормлю, то, се.
   Я повернулась к спуску на паром. Парень, вздыхая, поплелся следом.
   — Эх, да я понимаю… понимаю, что нельзя показывать редкого зверя каждому встречному-поперечному. Лорд Виген, я слыхал, гневлив весьма, еще высечь велит, ежели чужого кого в доме своем застукает… А то вообще взашей вытолкает, в смысле, не только меня, но и тебя…
   Не слушая кукушоночье нытье, я прибавила шагу. На берегу толклась толпа, человек в двадцать. Там же присутствовал порожний воз, пара лошадей, коза и собака. Широкий прямоугольник парома неспешно подбирался к дощатому причалу. Причал был длинный, и в дальнем его конце, у крытого дранкой сарайчика, покачивались в набегающей от парома волне две лодочки. Дом паромщика стоял чуть в стороне, на поросшем мелкой кудрявой травкой склоне.
   Кукушонок, похоже, разочаровался в предполагаемой авантюре. Замолчал. Или сейчас его больше интересовало происходящее на пароме.
   На короткий причальный столб легла веревочная петля. Грузная посудина ткнулась тупым носом в доски, отошла от толчка, и через расширяющуюся щель на причал выпрыгнул полуголый мужчина в оборванных холщовых штанах. Другой мужчина, постарше и посуше, выволок сходни.
   — Вон те лодочки, — я показала рукой. — Чьи?
   — Та, что слева — моя, — хмуро отозвался Кукушонок. — На кой тебе она? Ты ж сказывала, к Минорам, на ту сторону…
   — Отлив уже начался. По реке, потом обогнуть маяк… так будет быстрее.
   — К Минорам? Да ты че, там потом по берегу мили полторы топать…
   — Где твоя хваленая соображалка?
   Парень поморгал, потер ладонью мокрое, пестрое от веснушек лицо. Волосы прилипли к загорелому лбу. На макушке они выцвели до соломенного золота, а глубже, у корней, были красновато-рыжие, как лисий мех. А глаза у него оказались карие, с желтыми лучиками вокруг зрачков. Когда в них попадало солнце, они вспыхивали янтарем.
   — Его не в доме держат? — неуверенно предположил он. — То есть, мантикора этого? Я смекаю, ему загончик сделали в скалах, чтобы вода всегда свежая и вообще…
   Забавно, подумала я. Он сам себе отвечает, мне даже не надо особенно врать. Он отвечает именно так, как я бы сама ответила, будь у меня время хорошенько поразмыслить. Да что там, его предположения гораздо убедительнее моих неловких отговорок, полуправды, что, как известно, хуже лжи. Хороший способ разговаривать с людьми. На любой вопрос отвечать: “А ты как думаешь?” или “Подумай сам, ты же умный человек” или “Догадайся с трех раз”…
   По сходням на паром закатывали порожний воз — мужчина постарше придерживал волнующихся лошадей, а другой, в холщовых штанах, с голой коричневой спиной, налегал на задок плечом.
   — Бать, а бать! — крикнул Кукушонок. — Помощь нужна? — Мельком глянул на меня. — Не слышат… — и заголосил, перекрывая шум толпы: — Ба-ать! А ба-ать! Вам помо-очь?
   Люди на причале заоборачивались. Залаяла собака. Мужчина, заводивший лошадей, посмотрел на нас из-под руки, потом ответил что-то неслышное.
   — А? Чего?
   Мужчина отмахнулся — мол, отстань. И прикрикнул на полуголого, который, позабыв про возок, пялил глаза, будто увидел невесть что. У полуголого было лицо идиота, наполовину спрятанное в клокастой гриве цвета пожухшей травы, со скощенным лбом, с вывернутыми ноздрями, с мокрым распущенным ртом. Глазами он прикипел ко мне, и все бы ничего — глазеет дурак на девицу, и пусть его глазеет, может, понравилась ему девица — если бы не нарастающий страх в тех глазах.
   Страх.
   Страх, тот, что переходит из кошмарного сновидения в реальность, когда вдруг просыпаешься в кромешной тьме, с колотящимся сердцем, с абсолютной уверенностью в том, что кто-то стоит над твоим изголовьем с занесенным ножом, и сейчас… вот сейчас…
   Паромщик гаркнул на идиота, тот заморгал и отвернулся. Напряжение спало так резко, что я пошатнулась.
   — Никак барышня перепугалась? Не боись, Кайн у нас мухи не обидит, хоть и страшон как смертный грех. Он словно дите малое, умишка у него годков на пять — на шесть. Зато силища великанская.
   — Пойдем скорее, — буркнула я. — Мне надо торопиться.
   Одна из лодочек оказалась совсем маленькой плоскодонкой, вторая же — настоящей лодкой, с килем, со складной мачтой и парусом, уложенным вдоль днища. Кукушонок помог мне спуститься в нее и установить корзину, предварительно забрав свой сверток.
   — Обожди чуток, барышня. Сейчас весла принесу.
   Он направился к крытому дранкой сарайчику.
   А когда он вернулся, легкая плоскодонка уже покачивалась ярдах в семи от причала, мою же лодочку оттащило течением еще дальше. И расстояние быстро увеличивалось. Я нашарила в кошеле золотую монету и кинула ее на причал.
   — Дура! — заорал Кукушонок. — Дура чокнутая! На камни налетишь! Зачем? Ну, зачем?
   Он со стуком швырнул весла на причал, не обратив ни малейшего внимания на блестящий кругляш. Рывком содрал распоясанную рубаху — и бросился в воду, взметнув фонтан брызг.
   Поднятая им волна добежала до лодки и оттолкнул ее от берега еще на добрые пол-ярда. У меня саднило палец: ноготь неудачно обломился у самого корня, когда я раздергивала веревку. Я сунула палец в рот.
   Голова Кукушонка вынырнула на поверхность.
   — Стой! — крикнул он, отплевываясь. — Да стой же! Дура! Я бы тебя довез! Куда хочешь довез бы!..
   Он греб в мою сторону, плюясь и ругаясь. Загремели доски — по причалу бежали люди. Впереди всех, отчаянно гавкая, неслась собака. Полуголый идиот отставал от нее всего на пару шагов.
   Я перелезла через сложенный парус на корму, к рулю. Лодочка с обманчивой неспешностью развернулась. Беспокоиться мне было не о чем — уже начался отлив, и река освободилась.
   Лодку очень быстро тащило на стремнину. Поднялся ветер — свежий ветер простора, что никогда не подлетает к берегам, потому что не любит берегов. И человечьих голосов он тоже не любит, он комкает их, рвет в клочья и выкидывает обратно на человечью обжитую землю. Я видела, как кукушоночья голова разевает рот, как люди на причале потрясают кулаками и тоже разевают рты, как возбужденно прыгает у них под ногами собака, но ветер решительно выметал все звуки, словно мусор, на берег. Оставался только чаячий крик да негромкий плеск воды.
   Будто мокрая ладонь приветливо похлопывает по мокрому плечу.

Глава 2
Амаргин

   Последняя нота — звенящее фа — повисла в воздухе. Я отняла свирельку от губ… а звук дрожащим мерцающим сгустком висел на уровне моих глаз и не желал растворяться. Я почти видела его — стеклянистый комочек, вибрирующий от напряжения, лягушачья икра, рой прозрачных пчел за мгновение до взлета, множащий внутри себя эхо уже отзвучавших нот, а последним фа, как щупальцем, обшаривающий пространство.
   Нащупал. Нащупал скальную стенку, блекло-пурпурный гранит, шершавый, бороздчатый, в серых известковых потеках. Тонким волосом вполз в невидимую трещинку. Закрепился. И ошалевшие от неожиданной свободы стеклянные пчелы рванулись по открывшемуся каналу — что им какой-то камень!
   Поверхность скалы заморщила, истекая песчаными струйками, стала сминаться как бумага, как фольга, с сипящим, царапающим шорохом, от которого зашевелились волосы, а потом лопнула. Трещина рывком раздвинулась, выплескивая чернильную тьму, и по граниту вверх и вниз побежала косая неровная дыра. Я поспешно втолкнула в щель корзину с уже почищенной рыбой и шагнула сама, стараясь не коснуться острых рваных краев. Почти сразу дыра захлопнулась, каменная плоть содрогнулась, и все затихло.
   Я прислонилась к стене и вздохнула поглубже. Там, снаружи, изнывал от зноя августовский день, а здесь было темно и прохладно.
   На самом деле, не слишком темно. Солнечный луч широким тонким занавесом падал на обмелевший пляж, и на песке, вперемешку с мелкой галькой и ракушками, россыпью сверкало золото. Сумеречный воздух трепетал от бликов.
   Воды было совсем немного, она вся ушла к северной стене. Я выбрала из корзины несколько разделанных рыбин (полдня убила, чтобы почистить всю эту гору), положила в деревянную плошку, специально усовершенствованную Амаргином для кормления чудовища. Плошка у него была хитрая, на веревочке, ее можно было привязывать к поясу или к запястью и ставить на воду. Правда, я не собиралась входить к мантикору во время прилива, и амаргиновы ухищрения были для меня бесполезны. Просто плошка досталась мне по наследству.
   Скинув туфли, я постояла немного на нагретых солнцем монетах, оттягивая неизбежное. Я всегда тяну, если предстоит что-то неприятное или болезненное, хотя и знаю, как это нехорошо. И дело было не в чудовище, о нет, совсем не в нем. Напротив, если бы не он, мой безмолвный подопечный, никакая сила не заставила бы меня войти в малый грот, в его узилище.
   Немного боязно. Позавчера Амаргин хлопнул меня по плечу и оставил одну: «Ты справишься. Через недельку зайду проведать, как у вас дела. Что? Рыба кончается? Не беда, купишь в городе. Она прекрасно хранится в мертвой воде».
   Последовал небольшой спор по поводу моих путешествий в город. Стеклянная Башня стоит почти на самом стыке реки и моря, на две трети удаленная от левого берега, а от правого — только на треть. Корабли, которые выходят в море, огибают остров слева, с правой же стороны река не судоходна — все дно до берега усеяно камнями. Амаргин пытался научить меня переходить на берег по этим камням, но я так и не научилась.
   Вчера я к мантикору не заходила, а остатки рыбы доела сама. Сегодня утром, взяв из россыпей несколько монет, отправилась в Амалеру за покупками. Я была вынуждена переплыть ту часть реки, которая отделяла остров от берега. Оттягивала этот момент сколько могла, но пришлось, наконец, решаться. Я неплохо плаваю, хотя, честно говоря, побаиваюсь воды. А сейчас мне предстоит цирковой аттракцион без страховки. Смертельный номер, алле!..
   Шагнула вперед и снова остановилась, шаркая подошвой по теплому золоту. Духу не хватает. Ковырнув большим пальцем, поддела великанских размеров перстень с рубином. Рядом лежала скромная полосатая галечка, а чуть дальше — обрывок бронзовой ленты от оковки развалившегося сундука. Глубже, на обмелевшем дне, куда солнце не попадало, золота было больше, но в тени оно почти не блестело.
   Хватит топтаться! Ты-то в городе пирожков нахваталась, а мантикор два дня некормленый! Подоткнув подол, я спустилась по мокрому песку к воде. Вода была прохладная — с юга подземное озерко питает пресный Нержель. Осторожно ступила в воду, ощущая сильный напор течения. Поверх пальцев тут же начало намывать песок и мелкую гальку.
   С каждым шагом вглубь грота воздух вокруг темнел и наливался зябкой сыростью. Потолок прогнулся, провис тяжелыми известковыми фестонами, порос белесой каменной бородой. Едва различимую в сумраке северную стену загромождали булыжники и обломки скал. Еще шаг — и течение ослабло, а под ним возник и лизнул стопы еще очень тонкий ледяной слой.
   Я повернула налево, огибая оплывший, как свеча, оплетенный корнями сталактитов скалистый островок. Камни заслонили последние остатки света, а впереди открылось пространство, задернутое тьмой, словно портьерой.
   Тут необходимо было немного постоять. Собраться с мыслями. Проморгаться, приручая глаза к кромешному, облепляющему лицо мраку. Подготовить ноги к режущему прикосновению родниковой воды, температура которой гораздо ниже точки замерзания, воды, рожденной в безднах Полночи. Надышаться впрок, потому что там, впереди, воздух был испорчен маслянистой тяжкой неживой темнотою, так, что казалось — когда выберешься на свет (если выберешься), то еще долго будешь откашливаться и отхаркиваться черными страшными сгустками. Запихнуть за пазуху рыбу вместе с миской — чтобы не выпала случайно из рук. Досчитать до десяти. Потом еще до десяти. И решиться, наконец.
   И шагнуть. И еще раз шагнуть, и еще, и еще, и побежать со всех ног, со всех своих мгновенно изрезанных ледяными бритвами ног к тускло светящейся зеленоватым фосфорным светом, повисшей на натянутых цепях фантастической фигуре.
   Меньше недели назад, когда Амаргин в первый раз привел меня сюда, я не смогла войти. Был прилив, вода здесь стояла по грудь — обычная морская вода, лишь на четверть смешанная с мертвой — но я не выдержала и мгновения. Вырвала руку и сбежала на теплый, засыпанный золотыми монетами берег, и рыдала там, как истеричка, до вечера. Вечером, когда вода сошла, Амаргин повел меня сюда снова. Мертвая вода была пронизана зеленым свечением, она светилась сама, но не освещала ничего вокруг. Спящий мантикор, облитый тающим подземным светом, казался прозрачным — стеклянным или ледяным. Амаргин сказал: ладно, попробуй быстро перебежать озеро и заберись мантикору на лапы. Они сейчас выше уровня воды.
   С того момента я уже немного натренировалась, правда, под амаргиновым наблюдением. Сцепив зубы, бегом пересекла мелкую воду (каждый шаг — вспышка боли, пронизывающий удар в сердце, тошнотворный спазм), думая только о том, чтобы не грохнутся в ледяную отраву и не остаться в ней навсегда. И опять последние несколько ярдов превратились в мили, ноги вдруг утратили чувствительность, и мне почудилось — я лечу, плыву, падаю сквозь толщу воды, и воздуха нет, и легкие выворачиваются наизнанку, а зеленоватое, сияющее, расплывшееся от слез пятно — это солнце, там, над поверхностью реки, в другом мире, из которого меня только что изгнали…