А что касается меня, так вообще плюнуть и растереть — долговязый и такой худющий для своего роста (Ма говорит, мне нужно прибавить фунтов тридцать), что, по его мнению, обо мне и вовсе беспокоиться нечего.
   A мне сейчас ничуть не хотелось приключений. Тогда, в Ювалде, я убил Бигелоу в открытой схватке, из которой мне было не выбраться никак иначе — если я не хотел помирать. И, по-моему, эта история наградила меня всеми трудностями, каких я мог себе пожелать.
   Ньютон глядел на Кэпа. Он ухмыльнулся, и Хоубз опять ему сказал — я слышал:
   — Забудь, говорят тебе. Брось.
   — Ой, да чего ты? — ответил ему Малыш — это я тоже услышал. — Да я просто хочу малость позабавиться.
   Бен что-то шепнул ему, но Малыш не обратил внимания.
   — Эй, старик! А ты не слишком старый, чтоб болтаться по стране?
   Кэп — тот и бровью не повел, хотя складки у него на лице слегка углубились. А я опустил руку медленно-медленно, вытащил револьвер и положил на стол. Я хочу сказать, что я вытащил один револьвер. Потому что у меня был еще один, за поясом штанов.
   Ну, когда я выложил этот револьвер на стол рядом со своей тарелкой, Малыш глянул на меня, и Бен Хоубз тоже. Он бросил на меня острый взгляд и вроде как слегка подался в нашу сторону. Ну, а я ничего не сказал, не оглянулся даже. Просто сижу себе и ем.
   Малыш посмотрел на револьвер, после на меня.
   — А эта штука зачем?
   Я прямо-таки удивился, поднял глаза.
   — Что зачем?
   — Револьвер.
   — А-а… Вот этот? А этот чтоб убивать всяких гадов, змей, койотов и всякое такое. Еще жаб иногда.
   — И ты его нацеливаешь на меня?
   Он и в самом деле напрашивался.
   — Да ты что, парень, нет, конечно. С чего бы это мне такое в голову стукнуло? Целиться в такого симпатичного парнишку как ты…
   Он был достаточно молод, чтобы сбеситься от слова «парнишка», вот только никак не мог сообразить, издеваюсь я над ним или всерьез говорю.
   — Я готов побиться об заклад, что у тебя где-то есть дом и мать. — Я задумчиво смотрел на него. — Ну конечно! Не вижу никаких причин, абсолютно, почему бы у тебя не было матери, как у любого другого.
   Я откусил большой кусок хлеба и спокойно жевал его с минуту, пока он придумывал, что сказать. Я подождал, когда он будет совсем готов высказаться, а после и говорю:
   — Ты уже ужинал, сынок? Отчего бы тебе не присесть с нами и не перекусить маленько? А когда выходишь на улицу ночью, одевайся потеплее. Ночью холодно, ничего не стоит человеку простудиться и помереть.
   Он уже бесился — и стыдно ему было тоже. Все вокруг начали улыбаться понемножку. Он с ума сходил, так ему охота было затеять драку, но довольно неудобно поднять револьвер на человека, который беспокоится о твоем благополучии.
   — Вот… — я выдвинул стул. — Иди сюда, садись. Я не сомневаюсь, ты уже давно из дому, и твоя мама о тебе беспокоится. Может, у тебя какая беда, так ты садись и расскажи нам. А как покушаешь немножко, тебе полегчает.
   То, что он сначала собирался сказать, больше уже никак не годилось, он мучительно жевал губами, подбирал слова и наконец пробормотал:
   — Я не голоден.
   — Да ты не стесняйся, сынок. У нас тут всего полно. Вот Кэп… у него у самого есть парнишки вроде тебя… обязательно должны быть, он ведь столько поездил по стране. Он просто не мог не оставить кого-то вроде тебя там или здесь.
   Кто-то рассмеялся вслух, и Малыш окрысился.
   — Что ты хочешь этим сказать? — голос у него чуть сорвался на визг, и он от этого запсиховал еще сильней. — Черт тебя побери…
   — Бармен, — говорю я, — может, мистер, вы бы подали этому парнишке теплого супчику? Что-нибудь легкое, чтоб не давило на желудок?
   Я отодвинул стул, встал и сунул свой револьвер в кобуру. Кэп поднялся тоже, я расплатился с барменом, а потом добавил лишний четвертак.
   — Это за супчик. Вы его подогрейте сразу.
   Повернувшись, я мирно взглянул на Малыша Ньютона и протянул руку.
   — До свиданья, сынок. Ходи тропой праведной и не забывай поучений своей матушки.
   Почти машинально он пожал мне руку, а потом отдернул свою, будто его пчела ужалила.
   Кэп двинулся к дверям, я последовал за ним. В дверях я оглянулся и посмотрел на Малыша еще раз. Глаза у меня большие и по большей части серьезные. На этот раз я постарался придать им особенно серьезный вид.
   — Нет, сынок, серьезно, тебе надо одеваться потеплее.
   А потом вышел наружу, и мы отправились к своим лошадям. Я спросил у Кэпа:
   — Ты устал?
   — Нет, — сказал он, — и несколько миль нам не повредят.
   Мы выехали. Пару раз я ловил на себе его взгляд, как вроде он меня оценивал, — но не говорил ничего. На протяжении нескольких миль, во всяком случае, а потом он спросил:
   — Слушай, ты хоть понимаешь, что назвал этого юнца незаконнорожденным ублюдком?
   — Да ну, брось. Это — бранное выражение, Кэп, а я никогда не пользуюсь бранными выражениями.
   — Ты его заговорил. Сбил с толку. И выставил дураком.
   — Кроткий ответ отвращает гнев[17], — сказал я. — По крайней мере, так гласит Священное Писание.
   Мы ехали добрых два часа, а потом разбили лагерь среди деревьев на берегу Команч-крик и устроились на ночь, чтобы как следует отдохнуть.
   Рассвет нас разбудил, но мы не спешили вставать, так что могли понаблюдать за тропой и увидеть, не едет ли кто по нашим следам.
   Примерно через час после рассвета мы заметили с полдюжины всадников, направляющихся на север. Если они преследовали нас, то наших следов они не видели. Мы свернули по ручью, в воде, и к этому времени любые следы уже давно смыло.
   Тронулись мы только в полдень и старались держаться поближе к восточному борту долины, где нас трудно было заметить на фоне деревьев, скал и кустов. Мы находились на высоте больше девяти тысяч футов, а здесь воздух днем прохладный, а ночью — по-настоящему холодный.
   Мы пересекли следы этих всадников и двинулись по тропе вдоль речки Костилья-крик и вверх через каньон. На Костилья-крик всадники повернули направо, по хорошо наезженной тропе, но Кэп сказал, что вверх вдоль Костильи идет старая индейская тропа, и мы выбрали эту дорогу.
   В Сан-Луис мы въехали в конце дня. Это был приятный маленький городок, все его жители были испанского происхождения. Мы поставили лошадей в кораль и снова наняли человека присмотреть за нашими вещами. А потом пошли пешком в лавку Саласара. Жители здешней округи приходят сюда за припасами и новостями. Лавку завела тут семья по фамилии Гальегос, а потом уже ее перекупил этот Саласар.
   Народ в городке жил мирный и дружелюбный. Эти испанцы осели в здешних местах много лет назад и устроились неплохо. Мы зашли в лавку купить кое-какие мелочи, как вдруг женский голос произнес:
   — Сеньор?
   Мы обернулись; женщина обращалась к Кэпу. Едва увидев ее, он поздоровался по-испански:
   — Буэнос диас, Тина. Давно не виделись.
   А потом повернулся ко мне:
   — Тина, это Телл Сэкетт, брат Тайрела.
   Она была красивая маленькая женщина с замечательными большими глазами.
   — Здравствуйте, сеньор. Я чрезвычайно обязана вашему брату. Он помог, когда мне было трудно.
   — Он добрый человек.
   — Си… очень добрый.
   Мы потолковали малость, а потом в лавку вошел тоненький гибкий мексиканец с выступающими скулами и очень черными глазами. Он был невысокий, и весил вряд ли больше старого Кэпа, но с первого взгляда было видно, что это «мучо омбре» — настоящий мужчина.
   — Это мой муж, Эстебан Мендоса.
   Она заговорила с ним по-испански, объясняя, кто мы такие. У него глаза потеплели, и он протянул руку.
   В этот вечер мы ужинали вместе с Тиной и Эстебаном. Хороший получился, спокойный ужин на веранде маленького дома из адобы — необожженного кирпича, под гирляндами красного перца, развешанными над головой. Внутри дома возился черноглазый младенец с круглыми щеками и веселой улыбкой.
   Эстебан был вакеро — по-испански это значит ковбой. Правда, не сейчас, а раньше. И еще он гонял грузовую повозку по дороге на Дель-Норте.
   — Будьте осторожны, — предупредил он. — В горах Сан-Хуан и Анкомпагре много опасностей. Там Клинт Стоктон со своими бандитами.
   — Через вашу деревню кто-нибудь проезжал? — спросил Кэп.
   Эстебан кинул на него понимающий взгляд.
   — Си. Прошлой ночью тут были шесть человек. Один из них плечистый мужчина с бородой. Другой… — Эстебан позволил себе легкую улыбку, открывшую великолепные зубы, чуть хитроватую, — другой был с двумя револьверами.
   — Шесть, вы говорите?
   — Их было шесть. Двое даже больше вас, сеньор Телл, очень широкие, сильные. Большой светловолосый человек с маленькими глазками и большой челюстью. Один из них, я думаю, был вожаком.
   — Ты их знаешь? — спросил у меня Кэп.
   — Нет, Кэп, не знаю, — сказал я — и задумался. Интересно, как выглядят эти Бигелоу?
   Я спросил у Эстебана:
   — Вы слышали какие-нибудь имена?
   — Нет, сеньор. Они разговаривали очень мало. Только спросили о проезжих.
   Они уже должны были понять, что мы либо позади них, либо выбрали другую дорогу. Зачем они преследуют нас — если, конечно, действительно преследуют?
   Эстебан и Тина нам рассказали, что после Дель-Норте дорога на запад идет через горы, по ущелью Волчьей речки и круто вверх на перевал. Очень высокий, узкий, извилистый проход, ехать там страшно трудно — самое подходящее место встрять в неприятности.
   Вечер был приятный, у меня на душе потеплело, когда я смотрел на славный домик этих Мендоса, на младенца, на то, как им хорошо вместе. Но меня беспокоили мысли об этих шестерых, о том, почему они едут за нами… да и Кэпа тревога не покидала — я видел.
   Мы оседлали лошадей и двинулись на запад. По дороге Кэп Раунтри, который не один год прожил среди индейцев, много рассказывал мне про них — я даже не ожидал от него столько интересного услышать.
   Это страна племени юта, хотя часть ее заняли вторгшиеся команчи. Воинственное племя, они раньше жили в Черных Холмах — мы их называем горы Блэк-Хилс. Их вытеснили оттуда сиу, и они ушли на юг, соединившись с еще более воинственным и кровожадным племенем кайова. Кэп говорит, эти кайова убили больше белых, чем любое другое племя.
   Сперва юта и команчи, происходящие от общих шошонских предков, ладили друг с другом неплохо. Но после они рассорились и частенько воевали между собой. Пока не пришел белый человек, индейцы постоянно воевали племя на племя, за исключением ирокезов на востоке, которые завоевали себе земли размером побольше Римской империи, а потом установили мир, длившийся больше сотни лет.
   Мы с Кэпом ехали по одной из самых диких и самых красивых местностей под солнцем, вверх по Рио-Гранде, все выше и выше в горы. Трудно было поверить, что это та самая река, на берегах которой я сражался с команчами и бандитами в Техасе, и та вода, что ночью течет мимо нашего лагеря, в один прекрасный день добежит до Мексиканского Залива.
   Ночь за ночью дымок нашего костра поднимался к звездам из мест, где мы не встречали человеческого следа. Над нами высились спокойные, холодные и равнодушные вершины, укрытые снеговыми шапками. Кэп тут стал как вроде совсем другим человеком, по вечерам мы с ним болтали вовсю, внизу так никогда не бывало. А иногда я раскрывал своего Блэкстона и читал, вдыхая дымок кедровых и осиновых дров, вдыхая запах сосны, ловя щекой холодный ветер от высоких снегов.
   Вот так оно и шло, пока мы не спустились по Медвежьей речке в каньон реки Вальеситос.
   К западу от нас поднимались чуть не до самого неба высокие пики Гренадиер и Нидлмаунтин — Игольной горы — в хребте Сан-Хуан. Мы остановились возле холодного и быстрого потока, бегущего с гор. Я поглядел вверх, на эти пики, и в который раз подумал: интересно, кто же это там, в горах, забрал мясо, которое я повесил на дереве?
   Кэп взял лоток и спустился к речке. Уже в почти полной темноте он промыл пробу и вернулся с лотком к костру.
   В лотке оказались крупинки золота… Вот мы его и нашли. Здесь и застолбим свою заявку.

Глава 7

   Мы готовились к неприятностям — занялись фортификационными работами.
   Скорее всего, те шестеро шли по нашим следам. Рано или поздно они нас найдут, а насчет чистоты и благородства их намерений у нас с Кэпом почему-то не было уверенности. А кроме того, мы в стране ютов, а индейский характер — тоже не самая надежная штука.
   Пока мы сюда ехали, у меня было время подумать. Там, где находят золото, появляются люди.
   Неприятности будут — что ж, мы к ним с самого начала были готовы, но будет и дело тоже. Чем больше я про это раздумывал, тем больше убеждался, что человек, у которого найдется что продать, всегда обеспечит себя лучше, чем человек, который ищет золото.
   Мы разбили лагерь возле ручья, недалеко от бурного потока, который сбегал со склона и вливался в Вальеситос. Я был уверен, что это тот самый поток, вдоль которого я пробирался в высокогорную долину. Ту самую долину, где находится мое золото. Наш лагерь находился на длинном уступе, береговой террасе над Вальеситос. Позади лагеря, с восточной стороны, поднимался крутой горный склон. Мы расположились в реденькой рощице из желтых сосен и дугласовых пихт.
   Для начала мы заарканили сколько-то там поваленных стволов из бурелома, подтащили их поближе и уложили в промежутках между деревьями. Потом построили кораль: нарубили гонких вигвамных сосенок — а такие растут, я заметил, на старых гарях — и уложили концы жердей в развилки деревьев или привязали к стволам сыромятными ремешками. Это была нелегкая работа, но мы оба знали, что нужно делать, и работали без лишних разговоров и не тратя сил попусту.
   Незадолго до заката я вышел из-под деревьев и прошелся вдоль нашей береговой террасы. Кэп шел за мной. Поглядев на север, мы увидели самое широкое место, какое нам встретилось до сих пор в каньоне Вальеситос. Оно раскинулось на добрую милю к северу от нашего лагеря.
   — Вот тут мы построим город, — сказал я Кэпу.
   Он вынул трубку изо рта.
   — Город?
   — Где есть золото, там появятся люди. Где есть люди, там есть потребности. Вот я и подумал, что мы можем устроить магазин и удовлетворять эти потребности. Найдут они золото или не найдут, а есть они будут каждый день, им понадобятся инструменты, порох, одеяла — всякое такое. По-моему, Кэп, это самый надежный способ заработать себе на жизнь. Золото находят, золото промывают в россыпях или добывают в рудниках, но рудокопам надо есть.
   — Ну уж прости, Телл, меня ты не заставишь стоять за прилавком, — пробурчал Кэп.
   — А я и сам не собираюсь. Но мы тут разобьем город, ты и я. Застолбим участки и будем ждать хорошего человека. Он сам явится, можешь мне поверить. Вот тогда мы его и приставим к делу.
   — Вы, Сэкетты, — сказал Кэп, — все вверх дном переворачиваете, стоит вам выбраться из своих гор. Одного понять не могу, что тебя там так долго держало?
   Следующие несколько дней мы работали от рассвета до заката. Мы отмерили шагами будущую улицу длиной, может, сотни в четыре ярдов, разметили участки и распланировали город. Мы запланировали в нем лавку, платную конюшню, гостиницу с пансионом и два салуна. Наметили место для кузницы и для пробирной палатки.
   Нарубили бревен, притащили к тому месту, где будет магазин, и поставили объявления, что люди, которые прибывают сюда, должны обращаться к нам насчет участков.
   Между делом мы помаленьку работали на своей заявке — редко когда больше лотка-другого в день, потому что дел у нас было невпроворот. Но кое-какое золотишко мы намывали — немного, но все-таки.
   А еще продолжали укреплять свой форт. Ну, это я так говорю, с виду он не шибко походил на форт, да мы этого и не добивались, но устроили все так, чтобы отбить нападение, если дело до того дойдет.
   Ни я, ни он не имели особой веры в миролюбие своих ближних. Сдается мне, люди, которые так любят разводить разговоры о миролюбии, терпимости, праве другого на свое мнение, — это все народ, который сидит у себя дома в мягких креслах, имеет полно жратвы в кладовке и держит под боком полицию, чтобы его защищала. Они там у себя могут сидеть по вечерам в уюте и безопасности и пописывать насчет того, как жестоко обходятся с бедными индейцами на Западе. Им никогда не случалось найти тело своего друга, которого привязали к столбу посреди муравейника или у которого на животе развели костер, никогда не приходилось им отбивать атаку индейцев.
   Я лично нахожу индейцев людьми, вполне достойными уважения. Но только индейские обычаи — это не наши обычаи, и немногочисленные достоинства, за которые им воздается хвала белыми людьми, — не более чем надуманные идеи в голове у этих самых белых людей, которые ни один индеец не посчитает достоинствами. Милосердие редко находит себе место в душе индейца, оно не в его характере.
   Люди любят подолгу рассуждать о человеческой натуре, но то, что они подразумевают, это вовсе не человеческая натура, а нравы, в которых человек воспитан. Приходилось слышать мне, что люди, которые воспитаны на христианском образе мыслей, не приемлют человекоубийства. Но у индейца таких представлений не сыщешь. Если ты чужой, значит, ты враг. Если ты даришь ему подарки, так это потому, что ты его боишься… вот так он рассуждает.
   Индейцы — это воины. Война — их главная забава и главное занятие. Наши люди смотрят с восхищением на всяких разных атлетов, но индеец сберегает свое уважение только для воинов. И у индейца скальп женщины или ребенка идет в счет ничуть не хуже, чем скальп мужчины.
   Наш образ мысли полагает такое злом — ну, а у него образ мыслей совсем другой.
   Индеец, до прихода на запад белого человека, был чистоплотнее, чем белый. Он часто купался, и только когда принесенная белым выпивка и нищета сломили его, забыл старые обычаи. Но для индейского воина постыдны и позорны слюнявые разговоры о бедных индейцах. Он сильный, гордый и способен сам справляться со своими осложнениями.
   А у нас осложнения начались только в воскресенье.
   Воскресенье было для нас спокойным днем. Кэп возился с оленьими и лосиными шкурами — мездрил и дубил, а я почистил оружие, наловил на обед форели и устроился под деревом изучать Блэкстона.
   День был теплый, ленивый, солнечные лучи посверкивали на поверхности воды в речке, легкий ветерок едва шелестел в соснах над головой. Время от времени я отвлекался от чтения, и мысли убегали в ту самую долину. Если я и в самом деле собираюсь выбраться туда и добыть золота, то нужно найти другой путь, поудобнее, пока не лег снег и не закрыл тропы.
   — Телл… — проговорил негромко Кэп. Я поднялся и подошел к нему. Он смотрел вверх, между деревьями. На склоне над тем местом, где мы разбили город, появились четыре всадника. Они повернули в нашу сторону, и я вытащил свою подзорную трубу. Ни один из них не показался мне знакомым. Я наблюдал, как они едут гуськом, и увидел, что замыкающий наездник вытащил и проверил револьвер.
   Они выехали на нашу террасу ярдах в пятидесяти, перевели лошадей на шаг, а потом и вовсе остановились, увидев кораль с лошадьми и дымок нашего костра. Поглядели и двинулись к нам.
   На мне была старая форменная шляпа армии Соединенных Штатов, выцветшая синяя армейская рубашка и джинсы, а поверх них — пояс с револьвером. Когда они приблизились, я взял в руки винчестер, и мы с Кэпом поднялись им навстречу.
   — Приятная встреча, — сказал я. — Нечасто у нас появляются посетители.
   — Судя по размеченной под город площадке, вы, похоже, ждете их во множестве, — сказал один из них. — На черта человеку строить здесь город?
   — Ну, сэр, — сказал я, — у нас свое мнение. Мы с Кэпом Раунтри любим пройтись по городу вечерком, когда все дела сделаны. Поблизости тут города нет, ну, так мы решили построить свой собственный. Разбили площадку и начали валить лес. А после провели выборы.
   — Выборы?!
   — Городу положено иметь мэра. Мы единогласным волеизъявлением всего населения выбрали Кэпа. Кэпу раньше не доводилось быть мэром, да и город этот никогда мэра не имел. Вот они и начнут вместе.
   Вот так я болтал, а сам внимательно осматривал их. Один сидел на лошади с тавром в виде подчеркнутого снизу камертона. Хозяин этого ранчо называл свое клеймо «камертон с чертой», но люди, знакомые с нравами и обычаями этой команды, звали его «Руки вверх и раскошеливайся», потому что именно так приходилось поступать человеку, надумавшему проехать через их территорию. Человек, сидящий на этой лошади, был крупный, широколицый, с густыми светлыми волосами. Он, не отрываясь, смотрел на меня и на остатки моей армейской формы.
   Еще там был сутуловатый человек с прищуренными черными глазами, и коренастый, почти квадратный, с открытым приветливым лицом, и еще толстяк с круглым лицом — круглым и твердым как камень.
   — Вы, должно быть, гордитесь этой формой, — сказал крупный. — Война-то давным-давно закончилась[18].
   — Не хватает денег купить другую одежку, вот и не получается никак эту выбросить.
   Тем временем толстяк проехал шагом к ручью, потом оглянулся и позвал:
   — Китч, глянь-ка сюда!
   Они все туда кинулись, а мы с Кэпом пошли следом.
   Китч осмотрел нашу шахту, в которой и было-то всего несколько футов глубины.
   — Золото? — удивился он. — Но тут серебряные места.
   — Да вот, показался цвет в лотке, — сказал я. — Пока ничего особенного, но мы надежды не теряем.
   Толстяк на нас и не глядел.
   — Китч, — сказал он, — у них тут хороший бизнес. Потому-то они и заложили город. Как только народ прослышит про открытие месторождения, люди сюда хлынут, и этот город сам станет золотой жилой.
   — Да какое там месторождение, — сказал Кэп. — Мы едва-едва на хлеб наскребаем.
   Он повернулся и пошел прочь, бросив:
   — Я поставлю на огонь кофе, Телл.
   Услышав мое имя, этот самый Китч резко повернулся и уставился на меня.
   — Телл? Так вы — Телл Сэкетт?
   — Ага…
   Он хмыкнул.
   — Ну, мистер, скоро у вас будут гости. Видел я в Силвертоне пару джентльменов, которые вас разыскивали.
   — Они могут найти меня здесь.
   — Они мне говорили, что вы наверняка кинетесь наутек. — В глазах у Китча появилось подловатое выражение. — Я не раз видел, как удирали ребята в такой вот форме.
   — Вплоть до самой сдачи Ли[19], — сказал я. — Вот тогда мы перестали удирать.
   Он раскрыл рот, как рыба, вроде хотел что-то сказать, после у него лицо окаменело, после стала краснеть шея.
   — Бигелоу говорят, каждый раз, как вы где-нибудь остановитесь, они направляются туда, а вы тут же улепетываете, словно напуганный заяц.
   «Телл Сэкетт, — сказал я себе, — этот человек пытается втянуть тебя в драку. Не ввязывайся!»
   А вслух проговорил:
   — Если кому хочется меня убить, так пусть найдет время за мной гоняться. А мне слишком много дел надо сделать, чтобы сидеть и дожидаться.
   Кэп сейчас был за бревнами возле костра, и я знал, что он будет делать там, сзади.
   — А теперь я скажу, что вам сделать, чтоб вы себе мозги не сушили, — сказал я. — Поезжайте обратно в Силвертон и скажите этим ребятам Бигелоу, что я здесь. И еще скажите им, что их брат попытался сдавать с низу колоды, не разобравшись, с кем играет, и если они что-то имеют против, так смогут найти меня здесь. Дальше я не уеду.
   И добавил, уже поспокойнее.
   — Кстати, Китч, вы что-то говорили насчет тех, кто удирает. Можете приехать обратно вместе с ними. Я буду на этом самом месте.
   Китч вздрогнул, потом разозлился. Но тут заговорил толстый:
   — Поехали уже отсюда.
   Они двинулись прочь. Только коренастый задержался.
   — Мистер Сэкетт, я хотел бы вернуться и побеседовать с вами, если можно.
   — В любое время, — сказал я, и он ускакал.
   Мы работали на своей заявке, добывали понемножку золото и строили желоб для промывки. Между делом я подготовил потайную тропку, ведущую по крутому склону вверх от нашего лагеря. Примерно в двух сотнях футов над террасой я устроил стрелковую ячейку, прикрыл ее кустами, мертвыми деревьями и камнями — из этого укрытия два-три человека могли бы перекрыть огнем все подходы к лагерю.
   На следующий день, разведывая склон в поисках более удобного подъема к своей ячейке, я отыскал путь дальше вверх, на самый хребет.
   — Что у тебя на уме? — спросил Кэп, когда мы встретились вечером.
   — Если я соберусь убегать, — сказал я, — так не хочу ни обо что спотыкаться. У меня большие ноги.
   Ближе к ночи, уже у костра, Кэп посмотрел на меня.
   — Так когда ты собираешься обратно на эту гору?
   — Да куда мне собираться, не оставлю я тебя одного, когда назревают неприятности.
   — Про это не думай. Неприятности для меня — дело знакомое. Давай, двигай, только не пропадай слишком долго.
   Я объяснил ему, что еще не знаю точно, как подняться туда от этого места, где мы сейчас. Мы где-то близко — вот и все, что я знаю.
   Кэп сказал, что, судя по моему описанию, путь, по которому я прошел раньше, вел через перевал Коламбайн и вверх к Вальеситос вдоль речки Джонсон-крик. Это к югу отсюда, так что если я поеду на юг, то смогу узнать местность или натолкнусь на одну из меток.