Но и в бреду почувствовал, как незнакомец расстегивает ворот его сорочки, раскрывает шею, поднимает руку; увидел, что эта рука сжимает рукоятку кинжала, маленького стального кинжала, похожего на тот, которым были убиты господин Кессельбах, Чемпэн, Альтенгейм и столько других людей…

III

   Несколько часов спустя Арсен Люпэн проснулся, разбитый усталостью, с горечью во рту. С минуту собирал воедино разбежавшиеся мысли, и вдруг, вспомнив все, невольно заслонился рукой, будто кто-то на него нападал.
   — Какой я болван! — воскликнул он, соскочив с кровати. — Это была галлюцинация, кошмар. Достаточно поразмыслить. Если это был он, существо во плоти, этой ночью поднявшее на меня руку, он перерезал бы мне горло, как цыпленку. Этот действует без колебаний. Где же логика? Чего ради он стал бы меня щадить? Ради моих прекрасных глаз? Нет, мне это снилось, вот и все!
   Он принялся насвистывать и оделся, изображая величайшее спокойствие, хотя мысль продолжала напряженно трудиться, хотя он напряженно оглядывался вокруг. На паркете, на подоконнике — никаких следов. Комната находилась на нижнем этаже, спал он при открытом окне, и было очевидно, что непрошеный гость мог прийти только с той стороны. Но там не оказалось никаких следов, так же как у внешней стены, на песке аллеи, которая огибала домик.
   — И все-таки… Все-таки… — повторял Люпэн сквозь зубы.
   Он позвал Октава.
   — Где был приготовлен кофе, который ты подал мне вчера?
   — В замке, патрон, как и все остальное. У нас здесь нет плиты.
   — А сам ты этот кофе пил?
   — Нет.
   — И вылил потом все, что оставалось в кофейнике?
   — А как же, патрон. Вы нашли его таким скверным… И выпили разве что пару глотков.
   — Хорошо. Приготовь машину. Мы выезжаем.
   Люпэн был не из тех, кто мирится с сомнениями. Он ждал окончательного объяснения с Долорес. Но для этого надо было предварительно пролить свет на некоторые моменты, казавшиеся ему еще неясными, и свидеться с Дудвилем, который прислал ему из Вельденца довольно странные сведения. Ни разу не останавливаясь, они добрались до великого герцогства, куда прибыли к двум часам дня. После разговора с графом Вальдемаром, которого, под каким-то предлогом, он попросил отложить поездку делегатов регентства в Брюгген, он отправился в один из местных постоялых дворов, на встречу с Дудвилем.
   Тот отвел его в другую таверну, где представил ему невысокого, довольно бедно одетого человечка, герра Штокли, служащего муниципальных архивов.
   Разговор оказался долгим. Они вышли и вместе посетили контору муниципалитета. В семь часов вечера Люпэн поужинал и отбыл обратно. В десять прибыл в замок Брюгген и спросил Женевьеву, чтобы вместе с нею пройти в комнату госпожи Кессельбах.
   Ему ответили, что мадемуазель Эрнемон вызвана в Париж телеграммой своей бабушки.
   — Хорошо, — сказал он. — Но госпожу Кессельбах повидать можно?
   — Мадам ушла к себе сразу после ужина. Вероятно, уже спит.
   — Нет, я заметил свет в ее будуаре. Она должна меня принять.
   Люпэн, впрочем, не стал дожидаться ответа госпожи Кессельбах. Он вошел в будуар почти сразу за горничной, отпустил ее и сказал Долорес:
   — Мне нужно поговорить с вами, мадам… Дело — срочное, так что простите меня… Моя просьба, признаться, может показаться вам странной… Но вы, уверен, поймете…
   Он был сильно возбужден и не настроен откладывать объяснение, тем более, что перед тем как войти, ему показалось, что внутри слышен шум. Долорес, тем не менее, была одна, она уже прилегла. И сказала устало:
   — Может быть, мы могли бы… завтра…
   Он промолчал, привлеченный вдруг запахом, неуместным для женского будуара, — запахом табака. И в нем сразу проснулось подозрение, более того — уверенность, что в тот момент, когда он пришел, там был какой-то мужчина, что он там еще мог находиться, возможно — прятался… Пьер Ледюк? Нет, Ледюк не курил. Кто же это был тогда?
   Долорес проговорила:
   — Давайте закончим, прошу вас…
   — Да, да, но прежде… Не скажете ли вы мне…
   Он оборвал речь. К чему ее расспрашивать? Если кто-то вправду прятался рядом и этим ее смущал?
   Тогда Люпэн решился и, подавляя стеснение, вызванное посторонним присутствием, сказал совсем тихо, таким образом, чтобы слышала его только она:
   — Я кое-что узнал, чего не могу понять… Что меня глубоко волнует… Надо объяснить мне, Долорес, непременно…
   — Что же стало вам известно?
   — Регистры записей гражданского состояния в Вельденце содержат три имени, принадлежащие последним из потомков семейства Мальрейхов, обосновавшегося в Германии…
   — Да, вы мне об этом уже говорили.
   — Вначале — Рауль де Мальрейх, более известный под боевой кличкой Альтенгейм, бандит, великосветский апаш — ныне умерший.
   — Да.
   — Затем следует Луи де Мальрейх, чудовище, убийца, который через несколько дней должен быть обезглавлен.
   — Да.
   — Затем — Изильда, умалишенная.
   — Да.
   — Все это должным образом установлено, не так ли?
   — Да.
   — Так вот, — сказал Люпэн, наклонившись еще больше к ней, — расследование, которое я недавно предпринял, показало, что второе из имен, Луи, точнее — та часть строки, на которой оно написано, в прежнее время было подчищено. Строка теперь была заполнена другим почерком, более свежими чернилами, которые, однако, не совсем скрыли того, что было написано ранее. Так что…
   — Так что? — совсем тихо спросила госпожа Кессельбах.
   — Так что, имея хорошую лупу и с помощью специальных средств, которыми я располагаю, мне удалось восстановить почти соскобленные буквы и безошибочно, со всей достоверностью разобрать утраченную запись. Я установил, что в регистр был вписан не Луи де Мальрейх. Там значилось имя…
   — Ох! Молчите! Молчите!..
   Надломленная вдруг слишком долгим напряжением, которое выдерживала, она согнулась вдвое и, сжав ладонями голову, сотрясаемая судорогами, зарыдала.
   Люпэн долго смотрел на это бедное создание, сочетание беззащитности и слабости, такое растерянное, столь достойное участия. Ему захотелось вдруг замолчать, прекратить мучительный допрос, которому он ее подверг. Но разве не действовал он таким образом, чтобы ее спасти? И, чтобы ее спасти, не должен ли был он знать правду, какой она ни оказалась бы горькой?
   И он снова заговорил:
   — Для чего была эта подделка?
   — Это мой муж, — пробормотала она. — Это он ее совершил. С его богатством он всего мог добиться. И, в канун нашей женитьбы, подкупил одного из младших служащих, чтобы тот изменил в регистре имя второго ребенка.
   — Имя и пол, — уточнил он.
   — Да, — подтвердила она.
   — Следовательно, я не ошибся: прежнее имя, настоящее, было Долорес? Но зачем ваш супруг?..
   Вся в слезах, она стыдливо прошептала:
   — Разве вы не понимаете?
   — Нет.
   — Но подумайте, я ведь была сестрой Изильды, слабоумной, сестрой Альтенгейма, бандита! Мой муж, точнее — еще мой жених, не хотел, чтобы так оно и осталось. Он меня любил. Я тоже его любила и дала согласие. Он уничтожил в регистре имя Долорес Мальрейх, купил мне другие документы, другое свидетельство о рождении, и я вышла замуж в Голландии, под другой девичьей фамилией, — Долорес Амонти.
   Люпэн подумал еще и без настойчивости произнес:
   — Да… Понимаю… Но это значит, что Луи де Мальрейха не существует, и убийца вашего мужа… убийца вашего брата и сестры зовется вовсе не так… И его имя…
   Она с живостью выпрямилась:
   — Его имя! Да, он именно так и зовется… Это его имя, тем не менее… Луи де Мальрейх… «Л» и «М». Помните? Ах, не раскапывайте более этой тайны… Она ужасна… И потом, какое это уже имеет значение? Виновный — он, это я вам говорю… И он — там… Разве он стал отрицать, когда я обвинила его в суде, лицом к лицу? Разве мог он защищаться, под этим именем или под другим? Это он… Это он… Он убивал… Кинжал… Стальной кинжал… Ах, если бы можно было все сказать! Луи де Мальрейх… Если бы я могла…
   Она извивалась на шезлонге в сильнейшем нервном припадке, ее рука вцепилась в руку Люпэна, и он слышал, как она, среди нечленораздельных возгласов бормочет:
   — Защитите меня… Защитите меня… Вы, может быть, единственный… Ах, не оставляйте меня!.. Я так несчастна!.. Ах, какая пытка!.. Какая пытка! Настоящий ад!..
   Свободной рукой он с бесконечной лаской прикоснулся к ее волосам и лбу, напряжение у нее спало, она постепенно успокоилась. И он долго еще глядел на нее, спрашивая себя, что же могло скрываться за этим прекрасным лбом, таким чистым, какая тайна опустошала эту загадочную душу? Она ведь тоже боялась. Но кого? От кого просила защитить ее?
   И над ними опять навязчиво возник образ черного человека, этого Луи де Мальрейха, непонятного и темного противника, чьи нападения ему приходится отбивать, не зная, откуда они идут и даже происходят ли они на самом деле, как накануне ночью.
   Будь он даже в тюрьме, под неусыпной стражей… Хорошенькое дело! Люпэн и по себе знал, что есть люди, для которых тюрьма просто не существует, которые в решающую минуту неизменно освобождаются от своих цепей. И Луи де Мальрейх был одним из них. Да, теперь некто был в тюрьме Санте, в камере для приговоренных к смерти! Но это мог быть сообщник… или даже жертва Мальрейха. Тогда как сам Мальрейх рыщет вокруг замка Брюгген, проскальзывает, куда хочет, во тьме, словно незримый призрак, проникает в садовый домик в парке и, среди ночи, поднимает кинжал над Люпэном, усыпленным и парализованным.
   И этот Луи де Мальрейх теперь терроризирует Долорес, сводит ее с ума своими угрозами, удерживает в своей власти с помощью какой-то страшной тайны и принуждает к молчанию и покорности.
   Люпэн представил себе, какой план взлелеял его враг: бросить Долорес, устрашенную и трепещущую, в объятия Пьера Ледюка, ликвидировать самого Люпэна и править вместо него в этом месте, располагая властью великого герцога и миллионами Долорес.
   Гипотеза вполне вероятная, скорее даже верная. Она была в согласии с происходящим и объясняла все тайны.
   «Но действительно ли все? — подумал Люпэн. — Тогда почему он не убил меня этой ночью в садовом домике? Ему стоило лишь захотеть, а он захотел. Одно движение, и я был бы мертв. Он его не сделал. Почему?»
   Долорес открыла глаза, увидела его и улыбнулась бледной улыбкой.
   — Оставьте меня, — сказала она.
   Он не без колебания поднялся. Не пойти ли посмотреть, не спрятан ли его враг там, за шторой среди платьев в шкафу?
   Она ласково повторила:
   — Идите… Я посплю…
   Он ушел.
   Но снаружи остановился под деревьями, отбрасывавшими густую тень перед фасадом замка. Он опять увидел свет в будуаре Долорес. Затем осветилась ее комната. Несколько минут спустя стало темно.
   Он подождал еще. Если противник был там, не выйдет ли он из замка?
   Прошел час… Два часа… Ни звука…
   «Ничего не поделаешь, — подумал Люпэн. — Он либо скрывается в каком-нибудь углу здания… Либо вышел через дверь, которая мне отсюда не видна… Если все это, по крайней мере, не чистые догадки с моей стороны, нелепые догадки».
   Люпэн закурил сигарету и вернулся в садовый домик.
   Приближаясь к своему жилищу, он заметил на довольно большом расстоянии тень, которая, казалось, удаляется. Он не сдвинулся с места, чтобы ее не спугнуть. Тень пересекла аллею. Там было светлее, и, как ему показалось, Люпэн узнал черный силуэт Луи де Мальрейха.
   Он бросился за ним. Тень пустилась бегом и исчезла.
   — Ладно, — подумал Люпэн, — это случится завтра. И на следующий раз…

IV

   Арсен Люпэн вошел в комнату Октава, своего шофера, разбудил его и велел:
   — Выводи машину. В шесть утра будешь в Париже. Встретишься с Жаком Дудвилем и скажешь ему: во-первых, он должен прислать мне новости о приговоренном к смерти; во-вторых, отправить мне, сразу после открытия почты, депешу следующего содержания…
   Он нацарапал на листке бумаги несколько строк и добавил:
   — Выполнив поручение, сразу вернешься, но вон той дорогой, вдоль стены вокруг парка. Отправляйся; о твоем отсутствии никто не должен знать.
   Люпэн возвратился в свою комнату, нажал на кнопку электрического фонарика и приступил к самому тщательному осмотру помещения.
   «Так и есть, — сказал он себе вскоре, — этой ночью, пока я стоял на страже под окном, здесь кто-то побывал. И, поскольку кто-то приходил, трудно усомниться, с какой целью. Ошибки определенно нет: дело весьма серьезно. На маленький удар кинжалом я могу рассчитывать вполне».
   Ради предосторожности он взял одеяло, выбрал в парке укромный уголок и уснул на свежем воздухе.
   К одиннадцати часам утра явился Октав.
   — Все сделано, патрон, телеграмма послана.
   — Хорошо. А Луи Мальрейх? Все еще в тюрьме?
   — По-прежнему. Дудвиль побывал у его камеры в Санте вчера вечером; из нее как раз выходил надзиратель. Они поговорили между собой. Мальрейх — все тот же, нем, как рыба. Ждет.
   — Ждет — чего?
   — Рокового для него часа, черт возьми! В префектуре говорят, что казнь состоится послезавтра утром.
   — Тем лучше, тем лучше, — сказал Люпэн. — Теперь хотя бы ясно, что он не сбежал.
   Он отказывался что-нибудь понимать и даже искать ключ к тайне, так был уверен в том, что правда вскоре предстанет перед ним во всей полноте. Оставалось лишь подготовить свой план, чтобы враг попал в расставленную ловушку.
   «Либо чтобы я сам в нее попал», — подумал он, смеясь.
   Он был весел, раскован; ни одна битва не приближалась с более благоприятными шансами для него.
   Слуга принес из замка депешу, которую он велел Дудвилю прислать; недавно ее доставил почтальон. Он открыл ее и положил в карман.
   Незадолго до полудня в одной из аллей он встретил Пьера Ледюка и без предисловий сказал:
   — Я тебя искал. Происходят серьезные события. Ты должен отвечать искренне. С тех пор, как ты здесь, — не замечал ли ты когда-нибудь другого мужчину, кроме тех немецких слуг, которых я нанял?
   — Нет.
   — Подумай хорошенько. Речь не идет о каком-нибудь посетителе. Я говорю о человеке, который прячется, чье присутствие ты мог заметить, менее того даже — чье присутствие мог бы просто заподозрить по какому-нибудь признаку, по мимолетному впечатлению?
   — Нет… Разве у вас оно возникло?
   — Да. Кто-то прячется здесь, кто-то рыщет. Где? И кто? И с какой целью? Не знаю… Но узнаю наверняка. У меня есть уже предположения. Со своей стороны, смотри в оба… Следи… И особенно ни слова госпоже Кессельбах…
   И он ушел.
   Пьер Ледюк, удивленный и встревоженный, продолжал путь к замку. По дороге, на одной из лужаек, он увидел синий листок бумаги. Он поднял его. Это была телеграмма, не скомканная, как бумажка, которую выбросили, но старательно сложенная, очевидно — утерянная. Она была адресована господину Мони, — на имя, которое в Брюггене носил Люпэн. В ней были следующие слова:
   «Вся правда известна. Письмом открыть невозможно. Выезжаю вечером поездом. Встреча завтра восемь утра вокзале Брюггена».
   «Отлично! — подумал Люпэн, который наблюдал за Пьером Ледюком из-за ближайшего кустарника. — Отлично! Не позднее чем через две минуты этот молодой идиот покажет Долорес депешу и расскажет ей обо всех моих подозрениях. Они проболтают о них целый день, и тот, другой, услышит, будет знать, так как знает все, живя в самой тени Долорес, а Долорес в его руках — как кролик, завороженный змеей. И этим же вечером будет действовать — из страха перед тайной, которую мне должны открыть».
   И он удалился, напевая.
   «Этим вечером… Этим вечером… Мы станцуем… Какой у нас будет вальс, друзья мои!.. Кровавый вальс на мотив маленького никелированного кинжала… Наконец! Мы как следует посмеемся!»
   У дверей домика он позвал Октава, поднялся в свою комнату, бросился на кровать и сказал шоферу:
   — Возьми этот стул, Октав, и не спи. Твой хозяин будет отдыхать. Охраняй его, как следует, мой верный слуга!
   И уснул спокойным сном.
   — Как Наполеон перед Аустерлицем, — сказал он, проснувшись.
   Было уже время ужина. Он плотно поел и, покуривая сигарету, проверил оружие, сменил патроны в револьвере.
   — Порох должен быть сухим и шпаги наточенными, как говорит мой приятель, кайзер… Октав!
   Шофер прибежал.
   — Иди ужинать в замок со слугами. Объяви, что этой ночью ты поедешь в Париж, на машине.
   — С вами, патрон?
   — Нет, один. Действительно, после ужина ты уедешь на виду у всех.
   — Но в Париж не поеду?
   — Нет, будешь ждать за пределами парка, на дороге, в расстоянии одного километра… Пока я не приду. Ждать придется долго.
   Он выкурил еще одну сигарету, погулял, прошел мимо замка, увидел свет в апартаментах Долорес, затем вернулся в садовый домик. Взял в руки книгу. Это была «Жизнь знаменитых людей».
   — Тут не хватает одной, причем — самой знаменитой биографии, — сказал он себе. — Но грядущее — впереди, все встанет на свои места. Рано или поздно у меня тоже появится свой «Плутарх».
   Он прочитал «Жизнь Цезаря» и сделал несколько пометок на полях.
   В одиннадцать тридцать Люпэн перешел в спальню.
   Подойдя к открытому окну, он склонился, любуясь бескрайней ночью, светлой и звонкой, трепещущей от бесчисленных, неясных звуков. На него нахлынули воспоминания о тех словах любви, которые приходилось читать или говорить, и несколько раз произнес имя Долорес, — с жаром юноши, едва осмеливающегося доверить имя своей возлюбленной тишине.
   «Давай, — подумал он наконец. — Приготовимся».
   Он оставил окно приоткрытым, отодвинул шкафчик, который преграждал проход, положил оружие под подушку. Затем спокойно, без малейшего волнения, не раздеваясь, улегся поверх постели и задул свечу.
   И пришел страх.
   Это случилось сразу. Как только его окутал мрак, пришел страх!
   «Тысяча чертей!» — воскликнул он про себя.
   Он соскочил с кровати, схватил оружие и выбросил его в коридор.
   «Руки! — сказал он себе. — Только руки! Ничто не так надежно, как мои руки!»
   Он снова лег. Опять — тишина и мрак. И снова — страх, ползучий, липкий, всепроникающий…
   Башенные часы в деревне прозвонили полночь. Люпэн продолжал думать о мерзком существе, которое там, в ста метрах, в пятидесяти метрах от него готовится, пробуя заточенное острие своего кинжала. «Пусть приходит! Пускай приходит! — думал он, чуть не дрожа. — Пусть приходит, и призраки развеются!»
   В деревне пробило час.
   И минуты побежали дальше, нескончаемые минуты, лихорадочные, полные тревоги… Капли пота закипали у корней его волос, стекали на лоб, и ему казалось уже, что это был кровавый пот, заливавший его всего…
   Два часа…
   И тут где-то рядом, очень близко, послышался еле уловимый шум. Шелест потревоженной листвы… который не был шелестом той листвы, которую шевелит ночной ветер…
   Как Люпэн и предчувствовал, в душе в тот же миг воцарился безмерный покой. Все существо великого авантюриста вздрогнуло от радости. Наконец, борьба!
   Новый звук раздался, еще ближе к окну, такой еще, однако, легкий, что нужно было, дабы его уловить, натренированное ухо Люпэна. Минуты, страшные минуты продолжали свое течение… И непроглядный мрак. Ни луна, ни звезды не разбавляли его хотя бы слабым светом.
   И вдруг, ничего более не услышав, он каким-то образом узнал, что противник — в комнате.
   Человек приближался к кровати. Он шел, как шло бы привидение, не шевеля воздуха в помещении, не колебля предметов, к которым прикасался. Но силой всего инстинкта, всей мощью своего чутья Люпэн видел движения противника, угадывая даже последовательность его мыслей. Сам он не шевелился, упершись ногами в стенку, почти на коленях, готовый броситься вперед.
   Он почувствовал, как тень незнакомца касается его, ощупывает постельное белье, ищет место, куда бы нанести удар. Люпэн слышал его дыхание, казалось даже — биения сердца. И с гордостью подумал, что его собственное сердце не забилось сильнее, тогда как у этого… Ох, как хорошо он слышал его, это беспорядочное, обезумевшее сердце, которое билось как язык колокола о стенки грудной клетки!
   Рука незнакомца поднялась…
   Секунда, две…
   Неужто он колебался? Неужто опять пощадит противника?
   И Люпэн, в той страшной тишине, сказал:
   — Ну ударь же! Ударь!
   Крик бешенства… Рука, опустившаяся, как спущенная пружина…
   И сразу за этим — стон…
   Эту руку Люпэн перехватил на лету, у самой кисти… И, бросившись вперед, могучий, неодолимый, схватил незнакомца за глотку и опрокинул навзничь.
   Это было все. Борьба так и не состоялась. Просто не могло быть борьбы. Нападавший оказался на полу, пригвожденный, прикованный двумя парами стальных клещей — руками Люпэна. На свете не было человека, как ни был бы он силен, который мог бы вырваться из этих тисков.
   И — ни слова. Люпэн не проронил ни одного из тех слов, которыми обычно тешил свой насмешливый задор. Говорить просто не хотелось. Мгновение было слишком торжественным. Ни суетная радость, ни победное воодушевление не наполняли его в те минуты. В сущности, хотелось знать одно: кто это был? Луи де Мальрейх, приговоренный к смерти? Кто-нибудь другой? Но тогда — кто же?
   Рискуя задушить его, он стиснул незнакомцу горло. Немного сильнее, еще сильнее, еще немного… Почувствовал, как последние силы оставляют его противника. Мускулы расслабились, стали безвольными. Рука раскрылась и выпустила кинжал.
   Тогда, свободный в своих движениях, держа жизнь врага в устрашающих тисках своей руки, он вынул карманный фонарик, положил, еще не надавливая, палец на кнопку и поднес его к лицу неизвестного. Надо было лишь нажать, захотеть узнать, и он все узнает. Несколько мгновений он наслаждался своею властью. Сознание безмерного торжества оглушало его. Еще раз, во всем великолепии и геройстве, он был Хозяином.
   Резким движением он включил свет. Лицо чудовища стало видно.
   Люпэн издал вопль ужаса.
   Перед ним была Долорес Кессельбах.

Глава 9
Убийца

I

   В голове Люпэна, казалось, произошел взрыв, пронесся ураган, разрушительный циклон, когда грохот молний, сокрушительные шквалы ветра, порывы разбушевавшихся стихий с безумной силой неистовствуют в ночном хаосе, в котором гигантские молнии бичуют кромешный мрак. И при свете этих устрашающих разрядов Люпэн, ошеломленный, охваченный дрожью, потрясаемый ужасом, — Люпэн смотрел и пытался понять.
   Он был не в силах пошевелиться, вцепившись в горло врага, словно оцепеневшие пальцы не могли уже ослабить мертвой хватки. И, хотя теперь уже знал, ему не удалось еще до конца осознать, что перед ним — Долорес. Для него это был еще человек в черном, Луи де Мальрейх, омерзительное порождение тьмы; он схватил это исчадие ада и выпустить его не мог.
   И все-таки истина неустанно вламывалась в сознание, проникала в разум, и, смиряясь перед нею, измученный страданием Люпэн прошептал:
   — Ох! Долорес!.. Долорес…
   Объяснение возникло сразу: безумие. Она была безумна. Сестра Альтенгейма, Изильды, дочь последних из Мальрейхов, сумасшедшей матери и пьяницы-отца, она была безумной сама. Больной, правда, необычным безумием, — при видимости разумного поведения рассудок ее был безнадежно поврежден, и это поставило ее за пределы всего, что естественно превратило в чудовище.
   Невероятное становилось все более очевидным. Долорес владело преступное безумие. Одержимая навязчивой идеей, она машинально шла к своей цели, убивая, утоляя просыпавшуюся в ней внезапно жажду крови, бессознательная в своей адской сущности. Убивала, ибо чего-то желала; убивала, чтобы защитить себя; убивала, чтобы скрыть, что убила. Но убивала также и прежде всего, чтобы убить. Убийство утоляло возникавшую в ней вдруг неодолимую потребность. В какие-то моменты жизни, при каких-то обстоятельствах, оказавшись перед тем или иным существом, в котором она видела противника, она должна была неминуемо нанести удар.
   И наносила его, сатанея от ярости, в исступлении и бешенстве.
   Больная странным недугом, не способная отвечать за содеянное, как она, в то же время, в своем ослеплении действовала трезво, как логична была в поступках — при всей сумятице в мысли! Как разумна — в бессмыслице своих дел! И сколько ловкости! Какая настойчивость! Какие продуманные комбинации — омерзительные и в то же время блестящие! Как по исполнению, так и по замыслу!
   Обостренным взором Люпэн увидел промелькнувшие длинной чередой кровавые похождения этой женщины, угадывая пути, по которым она шла. Он видел ее захваченной, в свою очередь, увлеченной замыслом ее мужа, тем проектом, который, очевидно, должна была знать лишь частично; Люпэн видел, как она тоже пытается разыскать Пьера Ледюка, которого ищет муж, — разыскать, чтобы стать его женой и властительницей вернуться в то крохотное царство, в свой Вельденц, откуда так постыдно были изгнаны ее родители. Видел ее также в отеле Палас, в комнате ее брата Альтенгейма, когда все полагали, что она находится в Монте-Карло. Представлял, как она долгими днями и ночами подстерегала мужа, крадучись пробираясь вдоль стен, растворяясь во тьме, незамеченная и незримая в облачении из тени.
   Однажды ночью она нашла господина Кессельбаха связанным — и нанесла удар.
   Наутро, едва не выданная слугой, она ударила опять.
   Всего час спустя, чуть было не разоблаченная Чемпэном, она завлекла его в комнату брата и снова нанесла удар. И все это — безжалостно, свирепо, с дьявольской ловкостью.
   С той же ловкостью она сообщалась по телефону со своими двумя горничными, Гертрудой и Сюзанной, прибывшими вместе из Монте-Карло, где одна из них несколько дней играла роль собственной хозяйки. И Долорес, надев опять женское платье, сняв светлый парик, в котором была неузнаваема, спустилась на первый этаж отеля и присоединилась к Гертруде в тот момент, когда та входила в вестибюль, притворяясь, что тоже прибыла только что, не подозревая, какое горе ее ожидало.