— Ему плохо, — прошептал Вальдемар.
   — Либо, по крайней мере, он прикидывается, что ему плохо, — объявил император, — и делает это мастерски. Какой великий артист!
   Люпэн тут пробормотал:
   — Укол, доктор… Укол кофеина… Скорее…
   — Вы позволите, ваше величество? — спросил врач.
   — Конечно… До полудня — все, чего он ни пожелает, будет сделано… Я ему обещал.
   — Сколько минут… до полудня? — спросил Люпэн.
   — Сорок.
   — Сорок?.. Я успею… Наверняка успею… Я должен успеть…
   Он охватил голову руками.
   — Ах, будь у меня мой мозг! Мой настоящий, послушный мозг, способный думать! Достаточно было бы и секунды… Осталась лишь одна темная точка… Но я не в силах… Мысли ускользают… Не могу их удержать… Это ужасно…
   Его плечи вздрагивали. Может быть, Люпэн плакал? Нет, было слышно, как он повторяет:
   — 813… 813…
   И, потише:
   — 813… Восьмерка… Единица… Тройка… Да, это очевидно… Но почему же… этого недостаточно?..
   Кайзер тут прошептал:
   — Это потрясающе. Не верится, что человек может так играть простую роль… Половина двенадцатого… Три четверти…
   Люпэн оставался в неподвижности, прижав кулаки к вискам. А кайзер ждал, глядя на хронометр в руках Вальдемара.
   Еще десять минут… Еще пять…
   — Вальдемар, машина подана? Твои люди наготове?
   — Да, ваше величество.
   — У твоего хронометра есть звонок?
   — Да, ваше величество.
   — При последнем сигнале в двенадцать ровно…
   — Но все-таки…
   — При последнем сигнале, Вальдемар!
   В этой сцене действительно был свой трагизм, то величие и тождественность, которые обретают мгновения перед возможным чудом. В такие минуты всем кажется, что вот-вот прозвучит голос самой судьбы. Сам кайзер не скрывал тревоги. Этот странный авантюрист, которого звали Арсеном Люпэном, чья необыкновенная жизнь была ему известна, этот удивительный человек сумел его взволновать. И, как он ни решил положить конец этой двусмысленной истории, кайзер не мог ждать… Не надеяться еще…
   Еще две минуты… Еще одна… Счет пошел на секунды…
   Люпэн опять казался уснувшим.
   — Приготовься, — сказал император графу. Вальдемар подошел к пленнику, положил ему руку на плечо.
   Серебристый звонок хронометра подал голос… Один удар… Два… Три… Пять…
   — Вальдемар, натяни гири старых часов!
   В зале все оцепенели. Это сказал Люпэн — отчетливо и спокойно. Граф пожал плечами, возмущенный фамильярностью обращения.
   — Исполняй! — приказал ему кайзер.
   — Ну да, исполняй, дорогой граф, — настойчиво повторил за ним Люпэн, вновь обретший обычную насмешливость, — это тебе по силам; надо только потянуть за цепи… За одну… Теперь за вторую… Отлично! Вот так заводили часы в прежние времена.
   Старые часы действительно заработали, маятник пришел в движение, послышалось ровное тиканье.
   — Теперь берись за стрелки… Поставь их чуть впереди двенадцати. Все, больше не двигайся. Я сам…
   Он встал, не дальше чем на шаг подошел к часам, пристально глядя на циферблат, весь — внимание. Прозвучало двенадцать ударов, глубоких, тяжелых.
   Долгая тишина. Ничто не случилось. И все-таки кайзер ждал, словно был уверен, что чему-то суждено произойти. Застыл в неподвижности, с вытаращенными глазами, и граф Вальдемар.
   Люпэн, наклонившийся было к циферблату, выпрямился и прошептал:
   — Отлично… Я у цели…
   Он вернулся к своему стулу и опять скомандовал:
   — Вальдемар, переставь стрелки на полдень без двух минут…
   Нет, старина, не двигай их обратно… В обычном направлении… Ну да, получится не сразу, но что поделаешь!
   Все часы суток со всеми половинами были отмечены звучным боем, вплоть до половины двенадцатого.
   — Теперь слушай внимательно, Вальдемар, — сказал Люпэн.
   Он говорил серьезно, без тени усмешки, словно сам был взволнован.
   — Теперь слушай, Вальдемар, — продолжал Люпэн. — Видишь на циферблате маленький закругленный выступ, которым отмечен первый час? Вроде пупырышки? Ее можно утопить, не так ли? Нажми на нее указательным пальцем левой руки. Хорошо. Нажми теперь большим пальцем на такой же выступ под цифрой «3». Вот так. А правой рукой нажми на такую же кнопку перед цифрой «8». Спасибо. Садись, дорогой.
   Прошло мгновение, и большая стрелка передвинулась, коснулась двенадцатого выступа… Опять пробило полдень… Люпэн безмолвствовал, бледный, как смерть. Двенадцать ударов прозвучали в полной тишине. На двенадцатом раздался громкий щелчок. Часы резко остановились. Замер и маятник. И бронзовое украшение, венчавшее циферблат и изображавшее голову барана, повернулось на петлях, открывая небольшую нишу, высеченную в самом камне. Внутри лежала резная серебряная шкатулка.
   — Ах! — воскликнул кайзер. — Вы оказались правы.
   — Разве вы сомневались, сир? — спросил Люпэн.
   Он взял шкатулку и подал ее монарху.
   — Вашему величеству надлежит самолично ее открыть. Письма, которые ваше величество поручило мне найти, находятся внутри.
   Император поднял крышку. И не скрыл своего удивления.
   Шкатулка была пуста.

III

   Шкатулка была пуста!
   Это был сюрприз — ужасный, ничем не предвещавшийся. После успеха расчетов, выполненных Люпэном, после столь искусной разгадки секрета больших часов кайзер, для которого благоприятный исход не оставлял уже сомнений, казался обескураженным. Стоя перед ним, Люпэн, бледный, сжав челюсти, с кровавыми бликами в глазах, скрипел зубами от ярости и бессильной ненависти. Он вытер мокрый от пота лоб, живо схватил шкатулку, перевернул ее, осмотрел со всех сторон, словно надеялся обнаружить двойное дно. Наконец, в приступе бешенства, сломал, с нечеловеческой силой ее сдавив.
   Это доставило ему облегчение. Он вздохнул свободнее.
   — Кто же это сделал? — спросил его кайзер.
   — Все тот же, сир, кто следует по тем же путям, что и я, и преследует те же цели. Убийца господина Кессельбаха.
   — Когда?
   — Этой ночью. Ах, сир, зачем вы не позволили свободно выйти из тюрьмы! Будучи на свободе, я прибыл бы сюда, не теряя ни часа. Был бы здесь раньше, чем он. Раньше приручил бы Изильду подарками. Раньше прочитал бы дневник Мальрейха, старого французского слуги!
   — По-вашему, значит, именно благодаря указаниям, содержавшимся в дневнике…
   — Конечно, сир, он успел прочитать их. И, оставаясь невидимым, не знаю уж, где, осведомленный о каждом нашем шаге, не знаю кем, сумел усыпить меня, чтобы избавиться хотя бы на эту ночь от Люпэна.
   — Но дворец охранялся!
   — Вашими солдатами. Разве они помеха для таких, как он? Уверен также, что граф Вальдемар сосредоточил в это время поиски на службах, ослабив стражу у дверей во дворец.
   — Все это представляется мне совершенно невероятным.
   — А мне — совершенно ясным, сир. Если можно было бы проверить карманы всех ваших людей, либо узнать, сколько денег каждый из них потратит в течение следующего года, наверняка найдутся трое или четверо, ставшие владельцами нескольких банковских билетов, французских билетов, разумеется.
   — О! — протестующе воскликнул Вальдемар.
   — Ну да, дорогой граф, вопрос только в цене, и тот за нею не постоит. Если бы он очень захотел, уверен, что даже вы сами…
   Кайзер не слушал, погруженный в собственные мысли. Он прошелся из стороны в сторону по комнате, затем подал знак офицеру, стоявшему в галерее.
   — Мой автомобиль… Всем — приготовиться… Мы уезжаем.
   Он остановился, посмотрел с минуту на Люпэна и, подойдя к графу, добавил:
   — Ты тоже, Вальдемар, в дорогу… Единым махом — в Париж.
   Люпэн навострил уши. Он услышал ответ Вальдемара:
   — Лучше бы мне взять еще дюжину молодцов… С этим дьяволом…
   — Возьми, сколько хочешь. И торопись, этой ночью ты должен быть на месте.
   Люпэн пожал плечами и проговорил:
   — Какая нелепость!
   Император повернулся к нему. Люпэн продолжал:
   — Ну, конечно, сир, ибо Вальдемар не в состоянии меня удержать. Мой побег — решенное дело, и тогда…
   Он с силой топнул ногой.
   — И тогда — я не стану терять ни минуты. Если вы отказываетесь от борьбы, этого не могу сделать я. Я ее начал — я и доведу до конца.
   Кайзер на это возразил:
   — Я не отказываюсь. За дело возьмется моя полиция.
   Люпэн рассмеялся.
   — Прошу прощения у вашего величества! Но это смешно! Полиция вашего величества! Но она стоит столько же, сколько все полиции на свете, то есть ничего! Нет, сир, я не вернусь в Санте. Плевать мне на тюрьму. Для борьбы против этого человека мне нужна свобода, и я останусь на свободе!
   Император дал волю своему раздражению.
   — Этот человек! Ведь вы не знаете даже, кто он такой!
   — Я узнаю это, сир. Только мне это под силу. И он — он тоже знает, что только я могу его разоблачить. Я — его единственный враг. Единственный, на кого он нападает. Именно в меня он хотел попасть, когда стрелял в нас недавно на дороге. Меня был вынужден этой ночью усыпить, чтобы действовать, как ему было нужно. Борьба идет между нами двумя. Всему свету до этого дела нет. Никто не может помочь ни ему, ни мне. Нас двое — в этом смысл всего происходящего. До сих пор счастье было на его стороне. В конце концов, однако, просто неизбежно, роковым образом предопределено, чтобы я одержал над ним верх.
   — Почему?
   — Потому что я сильнее.
   — Но если он вас попросту убьет?
   — Ему это не удастся. Я вырву у него когти, я лишу его возможности вредить. И добуду письма. Нет на свете человеческой силы, способной мне помешать.
   Он говорил с глубокой убежденностью, уверенным тоном, который придавал этим предсказаниям видимость свершившихся фактов.
   Император не смог подавить необъяснимого смутного чувства, в котором странным образом смешались воедино восхищение и даже то доверие, которое Люпэн требовал с такой силой внушения. В сущности, только из щепетильности он не решался еще использовать этого человека и сделать его своим союзником. И, в раздумье, не зная, как поступить, он расхаживал от галереи к окну, не произнося ни слова.
   В конце концов он спросил:
   — А где доказательства того, что письма украдены этой ночью?
   — Время кражи четко отмечено, сир.
   — Что вы говорите?!
   — Присмотритесь к внутренней части фронтона, за которым был скрыт тайник. Время записано там мелом: полночь, 24 августа.
   — Правда… Правда… — озадаченно молвил кайзер, — как я этого не заметил?
   И добавил, не скрывая любопытства:
   — То же самое с двумя «Н», обозначенными на стене… Не могу никак понять… Ведь здесь зал Минервы!
   — Это зал, в котором ночевал Наполеон, император французов, — заявил Люпэн.
   — Откуда вы это знаете?
   — Спросите графа Вальдемара, сир. Для меня, когда я просмотрел дневник старого слуги, все стало ясно сразу, как при свете молнии. Я понял, что и Холмс, и сам я пошли по ложному пути. АПООН, неполное слово, начертанное великим герцогом Германном на смертном одре, было сокращение не слова «Аполлон», а «Наполеон».
   — Верно… Вы правы… — сказал император. — Те же самые буквы встречаются в обоих словах, причем — в том же порядке. Но это число — 813?
   — Ах, это обстоятельство было труднее всего прояснить. Мне всегда казалось, что все три цифры, восьмерку, единицу и тройку следует сложить, а полученное число — 12 — указывает этот зал, двенадцатый по ходу галереи. Но этого было мало. Было еще кое-что, чего не мог сформулировать мой затуманенный мозг. Находка часов, установленных как раз в наполеоновском зале, стала для меня настоящим откровением. Цифра «12», безусловно, обозначала определенный час. Полдень или полночь! Люди охотнее всего выбирают мгновение, не лишенное торжественности, полное значения. Но почему именно эти цифры, 8, 1 и 3, вместо других, которые могли дать подобный же итог?
   — Именно тогда я решил послушать звон часов, для проверки. И увидел при этом, что выпуклые точки под этими цифрами были подвижными. Я получил таким образом три цифры, которые, проставленные в указанном ранее порядке, давали число «813». Граф Вальдемар нажал на все три точки. Механизм пришел в движение. Вашему величеству известно остальное…
   — Мы получили, таким образом, сир, объяснение этого таинственного слова и трех цифр, которые великий герцог записал перед кончиной и благодаря которым он питал надежду на то, что его сын однажды обнаружит тайну замка Вельденц и завладеет драгоценными письмами, которые он там скрывал.
   Кайзер слушал с напряженным вниманием, все более удивленный находчивостью, проницательностью, тонкостью и волевой ясностью ума — всеми качествами, которые он обнаружил в этом незаурядном человеке.
   — Вальдемар! — позвал он.
   — Ваше величество?
   Но в ту минуту, когда он собирался заговорить, в галерее послышались громкие возгласы. Вальдемар вышел и тут же вернулся.
   — Это сумасшедшая девушка, сир; ей не дают войти.
   — Пусть входит, — с живостью вмешался Люпэн, — пусть она входит, сир!
   По знаку кайзера Вальдемар отправился за Изильдой.
   При ее появлении всех охватило оцепенение. Ее личико страшно побледнело, покрылось черными пятнами. Сведенные судорогой черты лица отражали крайнее страдание. Она тяжело дышала, прижимая руки к груди.
   — Ох! — с ужасом вскричал Люпэн.
   — Что случилось? — спросил кайзер.
   — Вашего врача, сир! Нельзя терять ни минуты!
   И, выступив вперед, спросил:
   — Ты что-нибудь видела, девочка? Говори!
   Изильда остановилась; ее взгляд, прежде затуманенный, стал более ясным, словно его просветлила боль. Она издала какие-то странные звуки… и ни слова.
   — Послушай, — сказал Люпэн, — отвечай — да или нет, делай знак головой… Ты видела его?.. Знаешь, где он?.. Знаешь, кто он такой? Если ты мне не ответишь…
   Он сдержал гневный жест. Но вспомнив вчерашнюю встречу, подумав о том, что от прежнего времени она сохранила остатки зрительной памяти, начертал на стене большие буквы «Л» и «М».
   Она протянула руки к буквам и закивала головой, словно соглашаясь.
   — А после? — спросил снова Люпэн. — Потом? Возьми, напиши сама!
   Но она издала страшный крик и свалилась на пол. Затем внезапно затихла и более не двигалась.
   — Умерла? — спросил монарх.
   — Отравлена, сир.
   — Ах, несчастная! Кем же?
   — Все тем же, им, ваше величество. Она, видимо, его знала. И он побоялся, что она его выдаст.
   Прибежал доктор. Император без слов показал на Изильду. Потом, обращаясь к Вальдемару, приказал:
   — Поднять всех на ноги! Обыскать как следует все здания! Пошли телеграммы на вокзалы, пограничной страже!
   Он подошел к Люпэну.
   — Сколько времени нужно вам, чтобы вернуть письма?
   — Месяц, ваше величество.
   — Хорошо, Вальдемар будет ждать вас здесь. Он получит приказ и полномочия, чтобы представлять вам все, что потребуется.
   — Прежде всего мне нужна свобода, сир.
   — Вы свободны.
   Люпэн постоял еще, глядя, как он удаляется, и проговорил сквозь зубы:
   — Вначале мне нужна свобода… А после, когда я верну тебе твои письма, о великий властитель, — рукопожатие. Именно так, доброе рукопожатие между императором и взломщиком… Чтобы доказать тебе, что ты напрасно мною пренебрегаешь. Ибо, в конце концов, это уже слишком! Поглядите на этого господина: ради него я оставил роскошные апартаменты в отеле Санте, оказываю ему кучу услуг, а он передо мною еще задирает нос! Если только этот клиент встретится мне еще раз…

Глава 6
Семеро бандитов

I

   — Мадам сегодня принимает?
   Долорес Кессельбах взяла карточку, которую подал ей слуга, и прочитала: «Андре Бони».
   — Нет, — сказала она, — я его не знаю.
   — Этот господин очень настаивает, мадам. Говорит, что мадам ожидает его визита.
   — Ах!.. Возможно… Действительно… Проводите его сюда.
   После событий, повернувших течение ее жизни и нанесших ей целый ряд жестоких ударов, Долорес, пожив некоторое время в отеле Бристоль, устроилась в тихом особнячке на улице Винь, в глубине Пасси. За домом зеленел сад, окруженный другими густыми садами. Когда наиболее болезненные приступы не удерживали ее целыми днями в комнате со спущенными шторами, недосягаемой для всех, она велела отнести себя под деревья и долгие часы проводила там, охваченная меланхолией, не в силах чем-либо ответить на козни злой судьбы.
   Песок, которым была посыпана аллея, опять заскрипел, и, провожаемый слугой, появился элегантный молодой человек, одетый просто, на чуточку старомодный манер некоторых художников, с отложным воротником, с развевающимся синим галстуком в белый горошек.
   Слуга удалился.
   — Андре Бони, не так ли? — спросила Долорес.
   — Да, мадам.
   — Не имею чести…
   — Напротив, мадам. Зная о том, что я — один из друзей госпожи Эрнемон, бабушки Женевьевы, вы написали этой даме в Горш, что желаете со мной побеседовать. И вот я здесь.
   Долорес приподнялась в сильном волнении.
   — Ах! Значит, вы…
   — Да.
   Она пробормотала:
   — Правда? Это вы? Вас трудно узнать.
   — Вам трудно узнать князя Сернина?
   — Ничего общего, похожего… Ни глаза, ни лоб… И совсем не так…
   — Совсем иначе газеты представляли заключенного из тюрьмы Санте, — сказал он с улыбкой. — Но это действительно я.
   Последовало долгое молчание. Оба, казалось, были смущены.
   Наконец он сказал:
   — Могу ли узнать причину…
   — Разве Женевьева вам не сказала?
   — Мне не удалось ее повидать. Но ее бабушка, по-видимому, решила, что вы нуждаетесь в моей помощи.
   — Это так… Это так…
   — В чем именно? Буду счастлив…
   Она поколебалась мгновение, потом прошептала:
   — Мне страшно.
   — Страшно! — воскликнул он.
   — Да, — сказала она тихо, — я боюсь, боюсь всего, боюсь того, что налицо сегодня и что будет завтра, послезавтра… Боюсь самой жизни. Мне столько пришлось страдать… Я больше не могу…
   Он смотрел на нее с глубокой жалостью. Смутное чувство, привлекавшее его к этой женщине, принимало более ясные черты сегодня, когда она попросила его о защите. Это было пламенное желание посвятить себя ей, всецело, без надежды на вознаграждение.
   Долорес тем временем продолжала:
   — Я теперь одинока, совершенно одинока, со слугами, нанятыми по случаю, и я боюсь… Ибо чувствую: вокруг меня что-то происходит…
   — Но что именно? И для чего?
   — Не знаю. Мне кажется, мой враг рыщет вокруг и приближается все больше.
   — Вы его видели? Что-нибудь заметили?
   — Да, в эти дни, на улице, двое мужчин несколько раз прошли мимо, останавливаясь перед домом.
   — Их приметы?
   — Одного я рассмотрела получше. Он высок, с виду — крепок, без бороды и усов, в маленьком, куцем пиджаке из черного сукна.
   — По внешности — кельнер из кафе?
   — Точнее — метрдотель. Я велела слуге за ним проследить. Он пошел по улице Помпы и исчез в доме сомнительного вида, первый этаж которого занят торговцем вином; первый дом с левой стороны на этой улице. Затем, накануне ночью…
   — Накануне ночью?
   — Из окна своей комнаты я заметила в саду чью-то тень.
   — И это все?
   — Да.
   Он подумал и предложил:
   — Позволите ли вы, чтобы двое из моих людей ночевали внизу, в одной из комнат первого этажа?
   — Двое ваших людей?
   — О! Вам нечего бояться. Это хорошие люди, папаша Шароле и его сын… Которые совсем не кажутся теми, кто они на самом деле… С ними можете быть спокойны. Что касается меня…
   Он не решался, ожидая, чтобы она попросила его прийти опять. И, поскольку она молчала, сказал:
   — Что касается меня, предпочтительно, чтобы мою персону здесь не видели… Да, так будет лучше… Для вас. Мои люди будут держать меня в курсе.
   Он хотел бы сказать гораздо больше и остаться еще, посидеть рядом с нею, подбодрить ее. Но тут ему показалось, что сказано все, что они могли друг другу сказать, и единое слово, которое он мог бы добавить, будет уже оскорбительно.
   Отвесив глубокий поклон, он удалился.
   Андре Бони быстрыми шагами пересек сад, торопясь оказаться на улице, где было легче справиться со своим волнением. Слуга ждал его в вестибюле. В ту минуту, когда он выходил из парадной двери, в нее позвонила молодая женщина.
   Он вздрогнул:
   — Женевьева!
   Она обратила к нему удивленный взор и тут же, хотя и сбитая с толку крайней молодостью его внешности, узнала. И это вызвало у нее такое волнение, что она пошатнулась, и ей пришлось опереться о косяк.
   Он снял шляпу и смотрел на нее, не осмеливаясь протянуть руки. Протянет ли она свою? Это не был уже князь Сернин; это был… Арсен Люпэн. И она знала теперь, что он — Арсен Люпэн, что недавно был в тюрьме.
   Пошел дождь. Она протянула свой зонт слуге, еле пролепетав:
   — Откройте его, пожалуйста, и поставьте в сторонку.
   И вошла, не задерживаясь, в дом.
   «Мой бедный старик, — думал Люпэн, уходя, — вот, пожалуй, слишком много испытаний для такого чувствительного и нервного создания, как ты. Держи свое сердце в узде, иначе… Вот еще, у нас увлажнились глаза! Скверный признак, мсье Люпэн, ты стареешь…»
   Он коснулся плеча молодого человека, который как раз пересек шоссе ла Муэтт и направился к улице Винь. Юноша остановился и с удивлением сказал:
   — Извините мсье, я, кажется, не имею чести…
   — Напрасно вам это кажется, дорогой мсье Ледюк, — заметил Люпэн. — Если ваша память не чересчур ослабла. Вспомните Версал… Комнатку в отеле Двух Императоров…
   — Вы!
   Молодой человек в ужасе отскочил назад.
   — Боже мой, конечно, это я, князь Сернин, точнее — Арсен Люпэн, поскольку вы знаете уже мое настоящее имя. Может быть, вы уже думали, что Люпэна нет на свете? Ах, да, понимаю — тюрьма… Вы надеялись… Дитя, дитя!
   Он ласково похлопал его по плечу.
   — Давайте, молодой человек, придите в себя. У нас впереди еще немало спокойных дней, чтобы сочинять стихи. Час еще не настал; пиши, поэт, свои вирши!
   Он с силой сжал его локоть и сказал, глядя прямо в глаза:
   — Но он близится, о поэт! Не забывай же, душой и телом ты принадлежишь мне. Так что будь готов сыграть свою роль. Она будет трудной, но славной. И, клянусь Богом, ты кажешься мне просто созданным для этой прекрасной роли!
   Он рассмеялся, повернулся на каблуках и оставил молодого Ледюка в полном ошеломлении.
   Немного дальше, на углу улицы Помпы, находилась винная лавка, о которой ему рассказывала госпожа Кессельбах. Он вошел и долго беседовал с ее владельцем. Потом взял авто и поехал в Гранд-отель, где жил под именем Андре Бони.
   Там его уже ждали братья Дудвиль.
   Как он ни был избалован подобными знаками внимания, Люпэна тем не менее тронули свидетельства почитания и преданности, которыми щедро оделили его друзья.
   — В конце кондов, патрон, объяснитесь! Что случилось? С вами мы привыкли уже к чудесам… И все-таки, должны же быть пределы! Итак, вы опять на свободе? В самом сердце Парижа, под легким гримом?
   — Сигары? — предложил им Люпэн.
   — Нет, спасибо.
   — Ты не прав, Дудвиль. Вот эти достойны похвалы. Они достались мне от тонкого ценителя, который поклялся мне в вечной дружбе.
   — Ах! Кто может знать!
   — Это кайзер… Не стройте такие дурацкие рожи, вводите меня в курс всего, что здесь творится. Я давно не читал газет. Насчет моего побега, сперва: какое впечатление у публики?
   — Удар грома, патрон!
   — Версия полиции?
   — Якобы вы сбежали в Гарше, при восстановлении картины убийства Альтенгейма. Но журналисты, к сожалению, доказали, что это было невозможно.
   — Отсюда?..
   — Отсюда — общий шок. Строят догадки, смеются, забавляются вволю.
   — Как ваш Вебер?
   — Вконец оскандалился.
   — Что еще нового в службе Сюрте? Узнали ли что-нибудь об убийце? О подлинной личности Альтенгейма?
   — Нет.
   — Слабо, слабо. Стоит подумать о том, какие миллионы мы тратим каждый год, чтобы кормить этих бездельников! Если так пойдет и дальше, я не стану платить налогов… Возьми-ка стул и перо, Жан. Вечером отнесешь в «Большую газету» письмо. Вселенная давно не имела от меня вестей, мир сгорает от нетерпения.
   Пиши:
   «Господин директор,
   Прошу прощения у публики, чье законное нетерпение все еще не удовлетворено.
   Я совершил побег из тюрьмы и, к сожалению, не могу открыть, каким образом это произошло. Кроме того, после побега я открыл весьма важную тайну, и не могу пока объявить, в чем она состоит и как мне удалось в нее проникнуть. Все это ляжет, рано или поздно, в основу оригинального повествования, которое составит, по моим заметкам, мой обычный библиограф. Это целая страница в истории Франции, которую наши внуки прочитают не без интереса.
   Сегодня же меня ждут более важные дела. Возмущенный тем, в какие руки перешли обязанности, которые я до сих пор исполнял, окончательно разочарованный отсутствием прогресса в деле Кессельбах — Альтенгейм, я освобождаю от должности господина Вебера и опять занимаю тот почетный пост, на котором под именем господина Ленормана трудился с таким блеском и ко всеобщему удовлетворению.
   Арсен Люпэн,
   шеф Сюрте.»

II

   В восемь часов вечера Арсен Люпэн и один из Дудвилей вошли в ресторан Кайяра, в ту пору — самый модный. Люпэн — затянутый во фрак, но в несколько чересчур широких панталонах, приличествующих артисту, в свободном галстуке; Дудвиль — в рединготе, с видом солидного магистрата. Они выбрали уголок между двумя колоннами, отгораживающими его от главного зала. Корректный, важный метрдотель безмолвно вырос перед ними, держа раскрытый блокнот, в готовности записать заказ. Люпэн тут же продиктовал его с тщательностью и изыском истинного гурмана.