— Роза Марковна, задержитесь, пожалуйста, — попросил Сергей.
   — Не могу, — повторила она, выбирая на брелоке ключи от машины. — Вечером буду в вашем распоряжении.
   — Роза Марковна, не подходите к машине, — предостерёг Пастухов и преградил ей дорогу к «фиату».
   — Надеюсь, молодой человек, у вас есть какие-то веские основания так говорить. Иначе с вашей стороны это покушение на мою свободу.
   — Есть, — сказал Серж.
   — Какие?
   — Веские.
   — Какие? — повторила Роза Марковна, проявляя признаки нетерпения.
   — На слово не поверите?
   — Нет.
   — А если задержу силой?
   — Не советую. Буду кричать, сбежится весь дом. Здесь меня любят.
   Она сделала попытку обойти Пастухова.
   — Ладно, скажу, — пообещал он. — Сейчас скажу. Стойте, пожалуйста, на месте. Роза Марковна, вы можете постоять на месте полминуты?
   — Полминуты, — согласилась она. — Но не больше. Говорите.
   Серж вздохнул, как троллейбус, открывающий двери, и сказал:
   — Машина заминирована.
   Томас испуганно оглянулся на «фиат», мирно стоявший у тротуара. Роза Марковна тоже внимательно и несколько недоверчиво посмотрела на свой автомобиль и перевела взгляд на Пастухова.
   — Я не уверена, что правильно поняла вас. Вы хотели сказать, что в машине бомба?
   — Да, это я и хотел сказать. Это я и сказал.
   — Вы это серьёзно?
   — Да.
   — Кому нужна моя жизнь?
   — Вы неправильно задали вопрос, — хмуро поправил Серж.
   — Как правильно?
   — Кому нужна ваша смерть.
   — А она нужна?
   — Да.
   — Кому?
   — Это мы и хотим выяснить.
   — Почему-то я вам верю, — проговорила она. — Даже не знаю почему. Что я должна делать?
   — Ничего. Стоять и разговаривать с нами. Можно сесть.
   — И долго мы будем разговаривать?
   — Пока не знаю.
   — Тогда сядем, — сказала Роза Марковна и тяжело опустилась на скамейку.
   — Спасибо, — поблагодарил Пастухов. — Не завидую вашим партнёрам по переговорам. Не слишком-то вы уступчивый человек.
   — Ну, почему? Я всегда принимаю во внимание серьёзные аргументы. Вы привели серьёзный аргумент. О чем же мы будем разговаривать?
   Пастухов кивнул Томасу:
   — Приступай.
   — Серж, ты все время ставишь меня в глупое положение! — возмутился Томас. — О чем мне разговаривать?
   — О чем хочешь. О твоей картине «Композиция номер семь». Или об искусстве вообще.
   — Какая картина, какая картина?! — завопил Томас. — О каком искусстве можно говорить рядом с машиной, в которую заложена бомба?! Рядом с машиной, в которую заложена бомба, можно говорить только о бомбе! Но ты же не скажешь, кто её заложил?
   — Не скажу. Потому что не знаю. Знаю, когда её заложили. Сегодня ночью. А накануне вечером вам позвонил ваш шеф и сказал, что нужно встретить в Пярну старую выдру из Гамбурга, — объяснил Пастухов Розе Марковне.
   — Следует ли из этого, что вы прослушивали мой телефон?
   — Да.
   — Этот звонок и бомба — они связаны между собой?
   — Не исключено.
   — Прекрасное сегодня утро, — отметила Роза Марковна. — Бодрящее. Она не взорвётся?
   — Пока вы не сели в машину, нет.
   — Что ж, Томас Ребане, разговаривайте. Потому что ваш заслуживающий доверия русский друг к пустым разговорам, как я вижу, не склонён.
   — А я склонён, — с иронией покивал Томас. — На мне крупными буквами написано, что я склонён. Ладно. Про искусство я говорить не буду. Скажу про другое. Роза Марковна, я чувствую себя перед вами очень виноватым.
   — Чем? Что не последовали моему совету и не убрались из Таллина?
   — Я хотел, но люди Янсена меня отловили. Нет, я о другом. Так получилось, что я лишил вас наследства. Но я тогда не врубился, что вы наследница. Вы говорили мне, что Альфонс Ребане ваш отец, но я как-то забыл. И въехал только в Аугсбурге, когда увидел могилу вашей матери. Вот Серж не даст соврать. Подтверди: я вам сказал тогда, что знаю, кому дедуля завещал свою недвижимость. Розе Марковне. Как только увидел надпись на камне «Агния Штейн», так сразу и въехал. Скажи.
   — Так и было, — кивнул Пастухов.
   — Но было уже поздно, — сокрушённо разведя руками, констатировал Томас.
   — К тому времени я уже потерял купчие. По пьянке. Да, по-пьянке. Мне неловко об этом говорить, но что было, то было.
   — Ничего не понимаю, — проговорила Роза Марковна. — Совершенно ничего. Давайте по порядку. Вы видели в Аугсбурге могилу моей матери?
   — Ну да, — подтвердил Томас. — Во время эксгумации дедули.
   — Их могилы были рядом?
   — А вы не знали?
   — Нет. Я надеялась, что это не так. Продолжайте. Про какое наследство вы говорите? Что за недвижимость? Рассказывайте все и не торопитесь. Тем более что мы никуда не спешим.
   — Начни с предложения Мюйра, — посоветовал Пастухов.
   Стараясь не сбиваться на скороговорку, Томас рассказал, как старый кагэбэшник предложил ему купить бумаги дедули, и обо всем, что за этим последовало, опустив не имеющие к отношения к делу детали. Роза Марковна внимательно слушала, курила, изредка машинально поправляла седые волосы, обрамлявшие её хмурое лицо. Не без некоторого смущения Томас объяснил, что вся недвижимость тянула на сумму от тридцати до пятидесяти миллионов долларов или даже до ста в зависимости от рыночной конъюнктуры, но тут же оговорился, что чистыми можно было бы получить, как объяснил ему один опытный в таких делах человек, не больше трех лимонов.
   — Что представляет собой эта недвижимость? — спросила Роза Марковна, обращаясь почему-то к Пастухову.
   — Земля, — коротко ответил тот. — На ней стоят целые микрорайоны с русскоязычным населением.
   — Пресвятая Дева Мария! — будто бы даже ахнула Роза Марковна. — А я все никак не могла понять, зачем им понадобился внук этого фашиста и фарс с торжественными похоронами. Но это же…
   Не договорив, она вопросительно взглянула на Сержа.
   — Да, — сказал он. — Они хотят создать ситуацию гражданской войны.
   — Вот, значит, для чего все это. Я чувствовала, что от этой затеи дурно пахнет. Я ошиблась. От неё не дурно пахнет. От неё смердит.
   — О чем это вы говорите? — вмешался Томас. — Никак не въезжаю. Какая гражданская война? При чем тут гражданская война?
   — Помолчи, — сказал Пастухов.
   — И не подумаю! — заявил Томас. — Я что, пешка?
   — Да, пешка.
   — Ладно, пешка. Пусть пешка. Но и пешка должна знать, в какую игру она попала!
   — Вы попали в плохую игру, друг мой, — ответила Роза Марковна. — Я вам сразу это сказала. Но я не знала, насколько она плохая. Цель? — обратилась она к Сержу.
   — Оказаться в НАТО. Без очереди.
   — Это реально?
   — Они на это рассчитывают. Но финал может быть другим.
   — Оккупация?
   — Это будет называться не так. Это будет называться: введение российских миротворческих сил для защиты русскоязычного населения.
   — Ничему не учит история. Никого! Ничему!
   — Не будет ли кто-нибудь любезен объяснить мне, что происходит? — вопросил Томас высоким от негодования голосом. — Я здесь, как мне кажется, не совсем сбоку припёку. Полагаю, и от меня кое-что зависит. Хотелось бы понять. Возможно, моё любопытство покажется кое-кому праздным, — саркастически добавил он. — Но мне самому оно не кажется праздным.
   — Ничего, друг мой, от вас, к сожалению, не зависит. Совершенно ничего, — проговорила Роза Марковна. — Поэтому продолжайте свою сагу.
   Без всякого вдохновения, потеряв к собственному рассказу интерес, Томас скупыми штрихами обрисовал свою дискуссию с пикетчиками возле гостиницы «Виру», и заключил:
   — Вот и все. Конечно, я должен был сразу отдать вам эти бумаги. Но…
   — Томас Ребане! — сказала Роза Марковна. — Неужели вы думаете, что я прикоснулась бы к этим бумагам?
   Она надолго задумалась, а потом совершенно неожиданно для Томаса засмеялась, помолодев лицом.
   — Прелестно! Просто прелестно! Знаете, Томас, вы мне сразу чем-то понравились. Но только теперь я поняла чем. Своим существованием вы разнообразите жизнь.
   — Значит, вы на меня не сердитесь? — обрадовался он.
   — За что мне на вас сердиться?
   — За то, что я потерял купчие.
   — Голубчик вы мой! Это лучшее, что вы могли сделать! Я смотрю, вас не развеселила эта история? — став серьёзной, обратилась она к Пастухову.
   — Я её знаю.
   — Думаете, этим не кончится?
   — Это было бы слишком просто.
   — Про какое завещание упомянул в своём увлекательном рассказе наш общий друг? — спросила Роза Марковна, почему-то назвав Томаса в третьем лице и тем самым как бы вычленив его из общего разговора.
   — Завещание Альфонса Ребане, — ответил Пастухов. — Все своё имущество он завещал вам.
   — Я видел это завещание, — поспешил сообщить Томас, которому почему-то не понравилась перспектива присутствовать при разговоре в третьем лице. — Ксерокопию. Но ваше имя в ней было замазано фломастером. Так, что его нельзя прочитать.
   — Его можно прочитать, — возразил Сергей. — Его прочитали. В нем действительно стоит ваше имя. Продолжайте разговаривать. Да говори же, черт бы тебя! — прикрикнул он на Томаса.
   — Зачем? — с недоумением спросил Томас, но тут увидел, как по тротуару с той стороны, где остановился чёрный «мерседес», к ним приближается Краб. Его плоская красная лысина сверкала на солнце, во рту торчала сигара. На широкие квадратные плечи был наброшено длинное чёрное пальто, которое напоминало на нем кавказскую бурку.
   — Так вот я и думаю, а не впарить ли этой даме из Гамбурга мою «Композицию номер семь»? — оживлённо заговорил Томас. — Здорово, Краб! Ты похож на Черчилля в гостях у народов Кавказа. Почему ты пешком? «Мерс» сломался? Или для здоровья?
   — Роза Марковна! — сурово проговорил Краб, даже не взглянув на Томаса.
   — Что за дела? Вы должны ехать в Пярну, а вы тут сидите и лялякаете с молодыми людьми!
   — Стас Анвельт, почему это вы разговариваете со мной таким тоном? — осадила его Роза Марковна. — Я вам что, девочка на побегушках?
   — Но эту выдру нужно обязательно встретить!
   — Разве вы не послали менеджера?
   — Послал. Но нужен уровень. Она наш самый серьёзный партнёр!
   — Если вам нужен уровень, встречайте сами. На высшем уровне.
   — Но я не говорю по-немецки!
   — Наймите переводчика, — посоветовала Роза Марковна и повернулась к Томасу. — Продолжайте. Вы начали про картину.
   — Роза Марковна! Я вас не понимаю!
   — Отойдите, пожалуйста, с вашей вонючей сигарой. Закончу разговор и поеду. Теплоход прибывает в половине одиннадцатого. Успею.
   Краб возмущённо пожал квадратными плечами и отошёл к синему «фиату», раздражённо запыхтел сигарой.
   — Долго ещё? — негромко спросила Роза Марковна.
   — Ещё некоторое время, — так же негромко ответил Пастухов, внимательно глядя на Краба. Томас тоже посмотрел в его сторону и отметил, что Краб, похоже, о бомбе не знает, иначе хрен бы он стоял рядом с «фиатом».
   — Так это она купила у вас «Композицию номер шесть»? — продолжила разговор Роза Марковна.
   — Ну да, — кивнул Томас.
   — Знаете, что написал об этой картине известный немецкий искусствовед доктор Фишер в журнале «Дойче арт»? — обратилась она к Сергею. — Томас, процитируйте. Я дословно не помню, а вы должны помнить.
   — Да ладно вам издеваться, — засмущался Томас.
   — Ну-ну, не стесняйтесь. Доктор Фишер — один из самых тонких и авторитетных ценителей авангарда. Если ваша картина привлекла его внимания — это дорогого стоит.
   — Ну, он написал так: «Композиция номер шесть» молодого эстонского художника Томаса Ребане — это похмелье красок, обнажённый примитивизм, вызывающий, наглый, исполненный такого равнодушия и даже отвращения к зрителю, что картина невольно обращает на себя внимание». Не знаю, почему он так написал. Ничего такого я не имел в виду. Если честно сказать, я вообще ничего не имел в виду. Так получилось само собой. Последнее время я все чаще думаю, что структуралисты правы, — добавил Томас. — Художник не творит искусство. Искусство творит само себя, а художника использует как инструмент. Ну, вроде кисточки.
   — Замечательно, правда? — спросила Роза Марковна.
   — Класс, — согласился Серж.
   К Крабу быстро подошёл начальник его охраны Лембит Сымер и сердито заговорил, показывая на часы. Краб раздражённо пожал плечами и ткнул сигарой в сторону Розы Марковны. Сымер хмуро оглянулся на скамейку, начал что-то резко говорить Крабу. Но тут послышались весёлые голоса, и с той же стороны, откуда появились Краб и Сымер, вывалились Артист и Муха, запыхавшиеся от быстрой ходьбы.
   — Роза Марковна, делайте, пожалуйста, то, что я скажу. И ни о чем не спрашивайте, — приказал Пастухов и обрушился на ребят: — Вы где шляетесь? Мы вас уже полчаса ждём!
   — Извини, задержались, — покаялся Муха. — Ну, задержались. С тобой не бывает? Пока то да се.
   — Познакомьтесь, Роза Марковна, это мои друзья, — представил их Пастухов. — Олег Мухин. Семён Злотников.
   — Они тоже заслуживают доверия? — не без иронии поинтересовалась она.
   — Больше, чем я. Особенно Семён.
   — Здравствуйте, молодые люди. Рада с вами познакомиться. Доброе утро, Олег Мухин. Доброе утро, Семён Злотников. Я так и думала, что в этой истории без еврея не обошлось.
   — Вы можете назвать какую-нибудь историю, в которой обошлось без еврея?
   — спросил Артист.
   — Могу. Высадка человека на Луну.
   — Верно, туда мы ещё не добрались, — признал Артист. — Но руку к этому приложили.
   — Разве ты еврей? — удивился Томас.
   — Вот это я называю настоящим интернационализмом, — одобрил Артист. — Когда человека не интересует национальность. Я русский еврей.
   — А что, я хорошо отношусь к евреям, — сказал Томас. — У меня много друзей евреев.
   — А вот в этом уже есть зерно расизма, — укорил Артист.
   — Роза Марковна, прошу извинить, — вмешался в разговор Краб. — Я поеду с вами. У Лембита срочные дела. Надеюсь, не возражаете? Бензин за мой счёт.
   — А куда же вы сядете? — удивился Пастухов. — Роза Марковна обещала свозить нас в Пярну. Нас трое и она. Получается, четверо. А машина маленькая, вы не влезете. Роза Марковна, как же так?
   — Все в порядке, — сказала она. — Не могу, Анвельт. Извините, но я привыкла выполнять свои обещания. Придётся вам взять такси.
   Краб круто повернулся, о чем-то коротко переговорил с Сымером, и оба направились к «мерседесу».
   — Быстро садимся, — скомандовал Пастухов. — Роза Марковна, открывайте машину.
   — А она не взорвётся?
   — Сейчас уже нет. Я сяду за руль. Не возражайте. Томас, сейчас мы уедем. За нами пойдёт «мерс». Садись в «мазератти» и двигай следом. Только не сразу. Отпусти его и держись подальше. Не ближе километра. Понял? Потом заберёшь нас.
   — Когда? — спросил Томас.
   — Думаю, что поймёшь.
   — Все это имеет отношение к тому, о чем мы говорили? — поинтересовалась Роза Марковна, отпирая дверь «фиата».
   — Да.
   «Фиат» вырулил со стоянки и рванул по шоссе. Томас завёл движок и приготовился ждать. Не прошло и двух минут, как вслед на «фиатом» пронёсся чёрный «мерс». Томас успел заметить, что за рулём Сымер, а Краб почему-то сидит рядом, а не на заднем сиденье. Он отпустил «мерс» метров на сто и дал по газам.
   На Пярнуском шоссе было уже довольно много машин, но утренний пик ещё не наступил. Томас маневрировал, стараясь не упускать «мерс» из виду, чувствуя наслаждение от того, как чутко реагирует тачка на каждое его движение. Но настоящий кайф он словил, когда город остался позади. «Фиат» шёл под сто сорок. За ним в полукилометре держался «мерс». Томас то отпускал его, то жал на педаль газа так, что его прижимало к спинке сиденья, а стрелка спидометра выскакивала на сто восемьдесят.
   Встречный ветер обтекал лобовое стекло, шевелил волосы на затылке. Мелькали чёрные стволы деревьев, которыми было обсажено шоссе, за ними разворачивались пустые поля. Посёлки и хутора то подступали к дороге, то отбегали вдаль. Из машин, проносившихся навстречу со скоростью снаряда, завистливо смотрели водители. И было чему позавидовать. Открытая красная «мазератти» со спортивными обводами летела, как песня. Для полного кайфа не хватало лишь музыки. И Томас нашёл музыку. На случайно попавшейся под руку кассете оказалось как раз то, что нужно — пинкфлойдовская «Стена». В мощных колонках были слышны каждая щёточка, каждый аккорд.
   Вот это тачка.
   Вот это жизнь.
   Вот это кайф.
   И зачем люди ширяются? Зачем пьют?
   Томасу не удалось дослушать знаменитую композицию старых перцев. В тот момент, когда в колонках зарокотало самое кайфовое «та-та-та-та-та», идущему впереди «мерсу» будто дали снизу под зад, и там, где на солнце только что сверкали чёрные полированные плоскости, вдруг вспыхнул огненный шар в чёрном обводе, как тюльпан «весёлая вдова». Звук взрыва вписался в грохот ударных, и Томас даже не сразу сообразил, что нужно тормозить, чтобы не угодить под дождь горящих ошмётков, медленно оседающих на влажный асфальт.
   Однако!
   Томас ожидал, что «фиат» остановится, но он уходил вперёд как ни в чем не бывало. По встречной полосе, непрерывно сигналя, Томас обогнул место взрыва, на скорости под двести обошёл «фиат» и прижался к обочине.
   — Там! Там! — закричал он, когда «фиат» тормознул рядом.
   — Что там? — удивлённо спросил Пастухов, выходя из машины.
   — «Мерс»! В клочья! Вы что, не видели?
   Пастухов оглянулся. Вслед за ним из «фиата» вылезли Артист и Муха, а Роза Марковна повернулась всем своим грузным телом с переднего сиденья.
   — И в самом деле, — сказал Артист, всматриваясь в далёкое чёрное пятно на шоссе, окутанное сизым дымом, сквозь который пробивались огоньки пламени.
   — Нужно посмотреть. Может, им нужна наша помощь?
   — Сомневаюсь, — заметила Роза Марковна. — Думаю, что никакая помощь им уже не нужна. Я как-то и верила, и не верила вашим словам. Теперь верю. Похоже, вы и в самом деле люди, заслуживающие доверия. Вы объясните мне, что все это значит?
   — Обязательно, — пообещал Пастухов. — Но не сейчас. Поезжайте, — сказал он Артисту и Мухе. — Я отвезу Розу Марковну. Что делать, знаете.
   — Знаем, — кивнул Артист.
   «Фиат» продолжил свой путь к Пярну. Артист сел за руль, развернул «мазератти» и погнал к Таллину. Возле гаревого пятна он даже не притормозил.
   — Серж сказал, что заминирован «фиат», — озадаченно проговорил Томас. — А почему же рванул «мерс»?
   — Видишь ли, Фитиль, мы с Артистом прогуливались однажды ночью возле дома Розы Марковны и случайно увидели, как какие-то люди открыли «фиат», — объяснил Муха, обернувшись к Томасу с переднего сиденья. — Какие-то совершенно незнакомые нам люди. Может, они думали, что это их машина. Перепутали. Бывает. А потом поняли, что ошиблись, и удалились.
   — Они что-нибудь украли?
   — Наоборот. Они кое-что забыли в салоне. Под водительским сиденьем. Такую маленькую коробочку. Граммов на двести. С радиовзрывателем. Ну, мы с Артистом подумали, что это нехорошо. И решили вернуть коробочку. Только не знали кому. А как узнать?
   — Не болтай, — недовольно сказал Артист.
   — Ну почему? — возразил Муха. — Фитиль — наш человек. Он во всех делах по самое никуда. Так вот. Как узнать, чья эта коробочка? Только методом неспешного наблюдения. Кто проявит интерес к «фиату», того и коробочка. Логично?
   — Краб ничего не знал, — сказал Томас. — Он стоял рядом с «фиатом».
   — Верно. Зато знал наш старый знакомый Лембит Сымер. И мы вернули коробочку в его «мерс». Но ему не сказали. Хотели сказать, но ты же видел, какой он был весь из себя неприветливый. С таким и говорить не хочется. О чем говорить с таким человеком?
   — И что?
   — Я думаю, он нажал кнопочку на своём пульте. По рассеянности. А что дальше? Дальше уже ничего.
   — Погоди, Муха, — перебил Томас. — Но Краб же хотел ехать с Розой Марковной!
   — Да, это было для нас некоторой неожиданностью. Мы не сразу поняли, в чем тут фишка. Потом поняли. Сымер рассчитывал, что в «фиате» будут Краб, Роза Марковна и коробочка. А оказалось, что в «фиате» только Роза Марковна, а все остальное в «мерсе». Было. Да, было. Все остальное было в «мерсе». Это точней.
   — Выходит, вы таскали с собой эту коробочку все утро? — ужаснулся Томас. — А если бы она рванула?
   — В твоих словах, Фитиль, я слышу восхищение нашим мужеством, — констатировал Муха. — И это, доложу я тебя, приятно. Любая похвала приятна. А незаслуженная особенно. Это все равно что не заработать стольничек, а найти. Нет, Фитиль, она не могла рвануть. Потому что при нас случайно оказался некий прибор, который называется широкополосный подавитель радиосигналов.
   И пока коробочка была у нас, Сымер мог нажимать кнопочку до морковкина заговенья. А когда она оказалась в «мерсе», не следовало ему нажимать кнопочку. Но он нажал.
   — Значит, они хотели убить Краба, а заодно Розу Марковну, — заключил Томас.
   — Они хотели убить Розу Марковну, а заодно Краба, — уточнил Муха.
   — Они — кто?
   — Хороший вопрос. По делу. Кто стоит за Сымером? Вот об этом мы сейчас и думаем. У Сымера, к сожалению, уже не спросишь.
   — Чего тут думать-то? — удивился Томас. — За Сымером стоит Янсен.
   Артист дал по тормозам так, что Муха едва не влетел в лобовое стекло.
   — Жопа! — заорал он. — Кто же так тормозит?!
   Артист свёл машину на обочину и заглушил двигатель.
   — Повтори, — повернувшись к Томасу, приказал он.
   — Что повторить? — не понял Томас.
   — То, что сейчас сказал.
   — Я ничего не сказал. Что я сказал?
   — Ты сказал, что за Сымером стоит Янсен.
   — Ну да, — подтвердил Томас. — А что? Мне об этом сказала Рита. Во всех фирмах, которые контролируют национал-патриоты, есть люди Янсена. Сымер — человек Янсена. Так она сказала.
   — Откуда она это знает?
   — Понятия не имею. Она же работала в «Ээсти курьер», крутилась в тех кругах. Или сказал отец. Спросите у неё.
   Артист потянулся к мобильнику, закреплённому на торпеде, и натыкал номер.
   — Пастух, срочно возвращайся, — бросил он. — Мы узнали, откуда ноги растут.
   — Точно? — спросил Серж.
   — Похоже на то.
   — Понял. Пристрою Розу Марковну и сразу вернусь.
   — А ты говорил — не болтай! — укорил Муха Артиста, когда тот вырулил на шоссе и влился в поток машин, который становился все плотнее по мере приближения к городу. — Поговорить с хорошим человеком всегда приятно. А иногда и полезно. Каждый человек что-то знает. Хотя и не всегда знает, что знает.
   — Я чего-то не понял, — сказал Томас. — Куда Серж хочет пристроить Розу Марковну? Она же должна встретить даму из Гамбурга.
   — Без неё встретят. А пристроит он её в какой-нибудь небольшой мотель, где не просят показать документы. Где достаточно показать бабки.
   — Зачем?
   — Фитиль! Ты меня уже слегка достал своими вопросами! Зачем. А сам не понимаешь?
   — Теперь понимаю. Да, понимаю. Потому что её хотели убить. Думаете, сделают ещё попытку?
   Ни Муха, ни Артист не ответили.
   — Ещё только один вопрос, — сказал Томас. — Обещаю, последний. Почему её хотели убить?
   — Почему? — переспросил Муха. — А ты подумай. Сказать?
   Томас знал, что он сейчас услышит. Он услышит то, что ввергнет его из этого весеннего яркого дня в ночь, в мрак, в ад. Обрушит на него все, что он всеми силами старался забыть. Вернёт ему то, что он вдруг понял, когда увидел на пороге спальни помертвевшую Риту Лоо.
   Когда он понял, что почти все, что говорила Рита этой ночью, было правдой.
   — Сказать? — повторил Муха.
   Томас неохотно кивнул:
   — Ну, скажи.
   И Муха сказал:
   — Потому что купчие твоего дедули нашлись.
   Правдой было не почти все. Правдой было все.
   Все.
   Все.
   Все!
 
   Томас выключился из жизни. Устроившись на заднем сиденье «мазератти» и погрузившись в свои мысли, он безучастно смотрел на многолюдный весенний Таллин, по которому Артист и Муха разъезжали по каким-то своим делам. Что это за дела, они Томасу не говорили, а он не спрашивал.
   Сначала заехали в большой магазин спорттоваров, вынесли оттуда и загрузили в багажник три комплекта снаряжения для подводного плавания, о чем Томас догадался по жёлтым баллонам. Потом в какой-то мастерской заряжали баллоны сжатым воздухом. Потом поехали в порт и довольно долго стояли возле причала с прогулочными катерами. Как выяснилось, ждали небольшую моторную яхту «Сириус», приписанную, судя по надписи на борту, к Кронштадту. Когда яхта пришла, перегрузили на неё баллоны и гидрокостюмы и вернулись в гостиницу. Здесь их с нетерпением ждали Сергей Пастухов и дядя Костя. Они ненадолго ушли в комнату за музыкальным салоном, потом Серж вышел и попросил Томаса сказать Рите, что они хотят её кое о чем спросить.
   Рита сидела в своей спальне перед трюмо. Она была в белом полотняном костюмчике с мини-юбочкой, в белых туфельках на высокой шпильке. На точёном личике с неброским макияжем ослепительно зеленели глаза. Она порывисто встала, приникла к Томасу всем телом, сказала по-русски и так же, как ночью, неправильно:
   — Я соскучился.
   И Томасу почему-то стало её так жалко, что пришлось высморкаться.
   Из комнаты охраны Рита вышла минут через двадцать. Молча прошла в прихожую, взяла из стенного шкафа пальто. Предупредила:
   — Мне нужно увидеть отца. Может быть, немного задержусь. Не беспокойся.
   — Только ты, это самое, сама понимаешь, — попросил Томас.