Увы, если позиция Пирата, его взгляд на предательство и предателей неверен, то его estimation, то есть определение реального положения вещей в тюрьмах, близко к действительной ситуации. Широкое применение милицией пыток, а также поощрений за предательство в виде смягчения наказаний разъели воровской мир.
   А тогда, в боксе облсуда, когда меня привели вечером в бокс, там дремал один Пират, скорчившись на лавке, упершись ступнями в стену, дремал таким полумесяцем.
   — Как Олег? — осведомился я.
   — Без изменения. Оставили пятерку. Увезли обратно на третьяк.
   — Ну и что ты о нем думаешь?
   Пират поморщился, ничего не сказал.
   — Он что, вор в законе?
   — Да нет, не вор. Какой там вор… Придерживается. Таких все меньше.
   — Его можно уважать, — сказал я. — У него есть принципы. Заехал и не хочет об этот режим руки марать.
   — Лимон, его держат внизу, чтобы он других не разлагал. Еще неизвестно, кому это удобно. В общем, всех устраивает.
   Пират, хоть и держится нагло, как учитель жизни, и язык подвешен, сам чужой воровскому миру. У него первая ходка. Наглость его происходит от его холерического темперамента и оттого, что его уровень образования повыше, чем у других. Он несколько лет проучился в каком-то техническом вузе. Вот, я внезапно понял, как можно определить Пирата. Он как зеленый, почти выросший до размеров зрелости фрукт, который от заморозков вдруг остановился в росте и получился зеленый, но морщинистый, молодой, но сутулый. Встречаясь то в адвокатской, то в боксе, он помнит о нашем споре, продолжает наш некогда начатый в адвокатской спор.
   — Когда яйца зажаты дверьми, геройствовать неуместно, — каркает Пират, развивая апологию предательства. —Ну чего, Димка — пацан, он молодой, ему жить хочется. Ему предложили вхуярить, он вхуярил, чтоб выбраться.
   — Он не выбрался, а въебался, — отвечаю я. — Ему теперь весь остаток дней с клеймом жить. Когда выйдет, как он будет с людьми общаться, вызывая всеобщее презрение? Дело широко известно. Были репортажи по телевидению, газеты растиражировали имя труса, вхуярившего нас. В него же плевать станут.
   Но Пират гнет свою линию.
   Старый воровской мир спешно уходит. Он возник в двадцатые годы XX века (на развалинах воровского мира царских времен) как реакция на строго, просто и определенно устроенный советский социум. Воровской мир являлся зеркальным, но перевернутым отражением советского социума. Потому и возможна была кастовость, определенность воровской иерархии, поскольку строго кастовым и определенным был Большой Советский Мир. Аристократия партии, партия, интеллигенция, рабочие и крестьяне (мужики) и изгои-преступники. Соответственно, и уголовный мир иерархически делился на: воров в законе (аристократия партии, ее ЦК и секретари обкомов и горкомов — «положенцы»), простых воров, составляющих блатной мир (партия), мужиков (рабочие и крестьяне в тюрьме) и неприкасаемых (суки, козлы, опущенные) — своего рода преступники преступного мира.
   Мир российский, постсоветский социум неопределенно рыхл. Его метко характеризуют как беспредельный именно потому, что четкая кастовость отсутствует, иерархия приблизительна. Новые касты общества находятся в состоянии становления. Сосуществуют сразу несколько иерархий. Точно так же и в воровском мире сосуществуют сразу несколько иерархий. Так, в красном Саратовском централе существует институт старшинства. Старший в хате, как я уже объяснял, как бы смотрящий за хатой. (Можно и без «как бы» смотрящий. Только смотрит он для ментов). Эту иерархию, не воровскую, но ментовскую, установила администрация централа. Что касается зэков, то они, вынося иерархию старших, не бунтуя против, уважают и искренне чтут другую иерархию — иерархию преступлений. В иерархии же преступлений это Цыганок, Сочан, Хитрый, сбежавший Лисихин — главные герои тюрьмы, мрачные колоссы, на которых обычный зэк задирает снизу голову. Опасливо и с уважением смотрит на их растрескавшиеся мрачные лица высоко в облаках.
   Старший 125-й камеры Игорь пытался меня (не единожды) уверить, что статьи, по которым зэк осужден, не так уж важны. Может быть, он защищал такую позицию из личных побуждений. Может быть, потому, что у него самого хотя и была 162-я статья, но в деле он исполнял не очень важную роль наводчика. А может, еще и потому, что в свои 37 лет Игорь находится между поколениями? Сформированный старым воровским миром, к которому он приобщился двадцать лет назад в Шушталепе, он живет в новом воровском мире. В новом пиздюки не уважают старших воров, набрасываются на них скопом, как шакалы. Против них, живя на воле, Игорь держал в багажнике машины биту. А статьи на самом деле важны. Презираемые 131-я и 132-я за изнасилование, особенно малолетних, автоматически влекут изоляцию, содержание в стороне от зэковского коллектива. А 205-я, 208-я, как у меня и у Сереги Аксенова, в сущности, образуют терновый королевский венец предъявителю их. 209-я — бандитизм — серьезная статья или 210-я — организация преступного сообщества — очень серьезная.
   В советское время карманники были ворами в законе. В основном карманники. Против 205-й, 208-й или 209-й статей карманная кража выглядит крайне легкомысленно. Хотя судьба воров в законе и в советское время была трагична, и они достойны понимания и сострадания. Почему карманники были ворами в законе? Мое мнение: дело в том, что в советское время высшие типы преступников отстреливали как бешеных псов. Карманник же был еще как-то выносим законом и обществом ввиду своей относительной безобидности. Потому карманники сохранились и могли иметь организованную структуру.
   Горбачевская перестройка бросила не только вольный мир в беспредел, но и бросила так же в беспредел и мир криминальный. Появились криминальные организации, и во множестве. ОПГ стали возглавлять натуральные, природные лидеры, а не выборные, «коронованные» воры и авторитеты. Появились бандиты как новый криминальный класс. В бандиты мог пойти каждый, у кого хватало храбрости, энергии и безумия. Потому стало трудно удерживать иерархию воровской страны Швамбрании. Мощный ураган ранее неразрешенного невиданного насилия снес все перегородки хрупкого старого уголовного мира, подорвал его этажи. Такие личности, как Михась или Квантришвили, уже еле укладывались в мерки и в иерархию воровского хода. А Салоник, не занимавший никакой ступени в воровской иерархии, бывший мент, ставший палачом, но и героем уголовного мира! Куда девать его, в какую касту? Мужик? Ну не блатной же, ведь бывший мент? А как выглядят с точки зрения уголовной морали воровского хода войны вокруг пирога «Уралмаша»? Блатные против блатных? Нет. Война пассионарных и безбашенных против пассионарных и безбашенных. А куда поместить новых бандитов Екатеринбурга, покоящихся на Аллее Славы в этой иерархии ценностей? Новые бандиты, отягощенные всевозможными пороками, часто наркоманы, индивидуумы со странными личными пристрастиями. Многие новые воры (да теперь уже и старые) еще и бизнесмены одновременно или, как их называют, «предприниматели» А, каково? Старый воровской ход такого кошмара никак не предвидел. Вор — предприниматель! Общая картина современного российского уголовного мира представляется и беспорядочной, и странной.
   Мой нынешний сокамерник Саня Быков выразил наступление новых времен и растерянность от этого смешения ценностей таким парадоксальным видением гротескного будущего. «Скоро, — сказал Саня, — если ты не маньяк, не козел и не пидар, тебя ни в одну хату в тюрьме не пустят. Иди, скажут, тебе здесь нечего делать, ты, урка позорный. Менты создадут отдельные хаты для немногих оставшихся урок, как сейчас для спидовых или туберкулезников».
   Так что будущее принадлежит новым странным формациям криминального мира. Тюрьма, как мы видим, тоже не застыла навсегда, но изменяется вместе с обществом. Впрочем, неудивительно. Ведь тюрьма и общество — сообщающиеся сосуды. Из общества поступают в тюрьму отборные, пассионарные индивидуумы.

ГЛАВА 27

   В тюрьме редко появляются «интеллигентные» люди. Но бывают и они. Когда я приехал в июле, на третьяке уже квартировал один писатель. Некто Соснин. Едва ли не в первый же свой выезд в облсуд я увидел его внизу на сборке. Точнее, он меня увидел и приветствовал издалека яростными жестами. Что неуместно в тюрьме. И возгласами. Что еще более неуместно. «Здорово, Эдуард!» В тюрьме все солидно и сдержанно. Это был рослый мужик с плотной шапкой темных волос, с усами. Впоследствии я узнал, что ему 62 года. Однако он выглядит много моложе, этот писатель Соснин. В течение нескольких месяцев тюремная судьбина сталкивала меня с Сосниным в адвокатских и в клетках. Он не тюремный человек. Вопиющий патриот по внешнему облику (есть такая категория населения «патриоты»), он был обвинен в антисемитских высказываниях и потому проходил по 282-й статье: возбуждение национальной, расовой или религиозной вражды. Осудить человека по этой статье крайне трудно. Помыкав его на третьяке месяцев восемь, выпустили Соснина под подписку о невыезде. Зэка его не любили. Ходили слухи, что он сидит на спецу в одиночке, потому что сам напросился. В хатах он не уживался. Был замечен везущим на суд-допрос всю свою провизию. Чтобы не оставлять в хате, боялся, съедят сокамерники? И он много говорил.
   Уже третий месяц я делю камеру с «интеллигентным человеком» дядей Юрой. То, что он трус, я понял еще при первом его появлении, по первой же его фразе. 27 декабря меня забросили в 156-ю, но он был в это время на суд-допросе. В хате тогда их обитало четверо, меня забросили пятым. Я жадно поел и, застелив на его шконку свою простынь, улегся отдохнуть. Я путешествовал этапом 36 часов, ясно, что устал. Когда он появился в кепке, прикрывающей лысину, после «Добрый вечер, ребятишки!» я сразу услышал его «А как же я? Это моя постель…», обращенное ко мне. Точнее, к факту пребывания моего тела на его шконке. «Да ты не бойся, — утешил его я. — Твоя койка останется за тобой, я лягу на полу, у батареи». Он просиял. Было видно, что у него камень упал с души. А я сразу вычислил, что он трус.
   Впоследствии трусость подтвердилась. А степень трусости, оказалось, превосходила все мои ожидания.
   Чиновник мне встретился впервые. Он был «министром культуры» Саратовской области. На самом деле он занимался организацией концертов замшелой, несвежей попсы и замшелой несвежей музыкальной классики. Его должность должна бы по совести называться «массовик-затейник».
   Здоровенный лоб — 1 метр 90 сантиметров, лысина. Он похож внешне на испанского короля Хуана Карлоса и одновременно на такого же верзилу герцога Букингемского. Не знаю, есть ли у них животы, но он животаст. На здоровенных ногах и заднице он носит какие-то бабьи толстые трико. Он психопат и потому крайне неудобен в хате. Он не остается в одной позиции надолго. В особенности неприятна его нервная привычка бегать по хате нервной трусцой, доходя до самой двери и до самого телевизора, ограничивающего нашу хату у окна. Его лысина, возвышающаяся на полметра над моей шконкой, летает по хате. Она морщинистая и мясистая, на ней — мертвая складчатая кожа. Видеть этот бугристый блин лысины физически неприятно. Его летающая лысина появляется рядом со мной, даже когда я сижу на шконке, загородившись от него левым коленом, лицом к окну. Он любит толпиться, тусоваться в нескольких сантиметрах от сокамерника, он не деликатен нисколько, он толстокож. Простые зэки — деревенские пацаны из деревень и городков области — много деликатнее его. Едят они аккуратнее и достойнее. Он же чавкает, хватает свою и чужую еду руками и ест жадно, с неразумной алчной скоростью мясорубки и помпового насоса. Он срет, трясется, усирается от страха. Один день у него болит сердце, в другой день — простата, а в третий он простужен и подозревает у себя воспаление легких.
   Я не сразу воспринял детали его личности. Но то, что он мой классовый враг, я почувствовал сразу. Он сидит за взятку, как и положено чиновнику. За то, что некая Юля — антрепренерша дала ему тысячу долларов и 20 тысяч рублей, дабы получить его визу на документе, разрешающем директору театра сдать помещение под концерт московского певца. Антрепренерша, такая же сукина дочь, как он, сукин сын чиновник, сдала его: пожаловалась в МВД и ФСБ сразу и в результате принесла ему взятку в меченых банкнотах. А за самим происшествием взятки наблюдала скрытая телекамера. За служебное преступление ему могли дать по его статье от пяти до десяти лет, а дали всего два года. В сравнении с тяжелыми, безумными сроками, получаемыми пацанами — обитателями Саратовского централа, его срок — смешной. Но он все равно с выпяченными от ужаса глазами вцепляется в Саню Быкова ежедневно — вытаскивает из него информацию о зонах. Санек — драчун и квартирный вор-рецидивист 22-х лет — терпеливо объясняет. Дядя Юра не хочет идти в зону. Он хочет закосить. На следующее же утро после приговора он изложил Сане план своего ухода на больничку. Поскольку он трус. Одновременно он хочет остаться в тюрьме. А еще хочет на поселение.
   Происходит «министр» из музыкантов. Играл в кабаках, организовывал ресторанные группы лабухов. Чуть ли не со слезами на глазах рассказывает, как принес матери первый заработок из ресторана. Ни своя, ни чужая частные жизни меня никогда не умиляли, потому его слезливые воспоминания о первом калыме звучали для меня воспоминаниями пошляка: ел, пил, срал.
   Зэков спасают от пошлости трагедии, стоящие за их жизнями. Как бы просты и немудрящи ни были зэковские жизни, наказания, годы лишения свободы, погружения в воды Стикса — реки забвения придают им трагизм, очищают. Этого же дядю Юру, как мы его зовем, ничто не облагородит. Он стремится домой, в семью, к детям, любовнице, взяткам, рыбалкам, сауне, к образу жизни прощелыги и пошляка.
   Он начинает день рано. Трусость не дает ему уснуть. Воняя едким засохшим потом, он встает. Он берет сахар, берет кашу, хлеб, отдает мусор. Почавкав каши, он присаживается на шконку и хватает том Уголовного кодекса с комментариями, читает. Откладывает том. Встает. Быстро пробегает камеру несколько раз, мелькая блином лысины. Садится опять на шконку. Хватает УК вновь. Так может продолжаться долго. Так он поступал до суда, но продолжает вести себя так же психопатически и после приговора. До приговора он измышлял, как бы избежать наказания, изобретал, кому дать денег, чтобы его не осудили. Планы сменяли планы. Он свято верит, что все решают «бобосы», как он вульгарно называет деньги. Получив всего лишь два года лишения свободы — ниже минимума, он теперь изобретает, как бы уехать на больничку, в исправительное заведение больничного типа — на СИНТ. И в какую зону ему сесть, чтобы быстрее уйти из зоны на УДО — Условно-Досрочное Освобождение. Он хочет домой, чтобы пить, срать, кормить своих ленивых дочерей. Он тщательно выспрашивает, что брать с собой на зону. Уже передал дочерям, чтоб загнали зоновскую черную робу, черную рубашку, как ему посоветовал Саня.
   Он хочет устроиться. Он всегда устраивался. Он устраивается вперед. Даже если бы ему предполагалось ехать на Страшный Суд, он постарался бы устроиться и там. Навел бы заранее справки, расспросил, кому можно дать взятки. К кому обратиться. Сколько берут. Чем там берут взятки. Не долларами, ну что ж, значит, нектаром, амброзией, тушенкой или лепестками цветов. Он передаст «ребятишкам» на волю, и они займутся. Достанут нужные суммы и количества. Свяжутся с необходимыми людьми. С Судьями Страшного Суда. С их секретарями. Прощупают их…
   Дядя Юра: «Саня, а мухи здесь летом бывают?»
   Саня: «Я в ахуе. Чего им тут делать, мухам? Им тут жарко».
   Дядя Юра: «Ну у дальняка летают».
   Саня: «Ну полетают и съебывают. Они не идиоты, в тюрьме жить. Это нам деваться некуда».
   Высокий, дерганый, животастый, шерстистый, лысый чиновник. Даже вот о мухах хочет знать заранее. Может, хочет уже сейчас загнать в хату десяток липких мухоморов или антимушиный яд. Потрясает его приземленность, ежедневность. Какой на х… министр культуры! Прейскурант пошлятины, каталог обывательского цинизма.
   На следующее утро после приговора дядя Юра заявил нам: «Вы можете, ребятишки, сказать, что прошлой ночью у меня было плохо с сердцем?»
   Саня: «Как, дядя Юра? Почему тогда мы не вызвали вам врача? Нам еще и по шеям накостыляют, что не вызвали… Да и зачем это вам? Что вы задумали?»
   Дядя Юра: «Хочу уехать в больницу, чтобы потом отбыть наказание на СИНТе».
   Саня: «Дядя Юра, у вас ни хуя не получится. Дядя Юра, посмотрите на себя в зеркало! Какой из вас больной? Мужик под два метра, морда красная. Конь. Да на вас воду возить можно».
   З/к Савенко: «Ваш брат чиновник, попадая в тюрьму, сразу заболевает. Здоровые боровы срочно переживают инсульты, микроинфаркты, кризисы давления. На самом деле Вы все переживаете приступы страха».
   Саня: «Никто вас больным не признает, дядя Юра. Люди со СПИДом, с последней стадией туберкулеза сидят. Мой вам совет: езжайте на зону. Срок у вас мелкий. Через полгода вас представят на УДО и уйдете по полсроку».
   Два раза в неделю дядя Юра получает дачки. Консервы, сало, колбасу, белый хлеб, пачки масла, халву и прочая. Он всякий раз ждет дачку и нервничает. Он вскакивает с постели при малейшем шорохе за дверью и всегда слышит, как разносят мешки и его мешок приземляется рядом с нашей дверью на продоле. Если дачка вдруг запаздывает на день, (а такое случалось дважды), дядя Юра ругает дочерей проститутками. Помимо жены, от которой у дяди Юры две взрослые дочери, у него есть баба помоложе, от нее у дяди Юры шестилетний сын. Все это разветвленное семейство и хозяйство, оставленное на свободе (есть еще мама, ее дом, новая недостроенная дача), не дают дяде Юре покоя и побуждают его строить самые немыслимые планы. Часто по утрам он вспоминает свою чиновничью жизнь: подробно описывает массажи, маникюры, гинекологов жены и любовницы. С женой дядя Юра, оказывается, совокуплялся по определенным дням недели. А любовница его посещала солярий. С завистью поведал о жизни высшего, чем он, чиновника, к которому массажистка приходит ежедневно. К дяде Юре приходила лишь по воскресеньям.
   «Слышишь, Саня, теперь ты понимаешь, что России дозарезу нужна революция!» — сказал я симпатичному остроумному драчуну Сане Быкову. «Да, Эдуард», — отвечал Саня.
   В хате 156 царит вежливость. Я называю дядю Юру «Дядей Юрой» и на «Вы». Он побаивается моего злого и безжалостного языка. Я много раз называл его трусом и сказал ему (на Вы), что он — мой классовый враг. Я не рад тому, что сижу с министром культуры. По обывательским понятиям мы должны бы быть близкими друг другу, якобы мы оба должны бы числиться «интеллигентными людьми». На самом деле я — интеллектуал, но вовсе не принадлежу к русскому классу интеллигентов. А дядя Юра к нему тоже не принадлежит. Он бывший лабух, и антрепренер, и массовик-затейник. Знания его об искусстве равны нулю. Я несколько раз начинал читать стихи Хлебникова, Гумилева или Ходасевича, и было ясно, что дядя Юра слышит их первый раз в жизни.
   Я бы лучше сидел с нормальными молодыми зэками-убийцами и грабителями. В них нет нервности, на них смотреть приятнее. Они живут и едят аккуратнее. Пиздюки вовсю интересуются политикой, а я вынужден жить с животастым чиновником. Несколько миллионов их сосут вампирами кровь моей Родины.

ГЛАВА 28

   Тюрьма — это и общежитие. На третьяке хаты с 99-й по 213-ю, то есть в нашем отеле, 114 четырехместных номеров. Еще летом население хат было в среднем 5—6 человек. Сейчас же далеко не в каждой обитает и четверо. Дело тут в новом Уголовно-процессуальном кодексе. Судьи еще не привыкли к новому законодательству и не так скоро оформляют арест, как это делали прокуроры. Зэки считают, что это временная растерянность судейских. Вскоре правоохранительные органы приспособятся, и зэков опять будет так же много, как было, то есть народонаселение отеля увеличится.
   Тюрьма — бедное общежитие и бедная гостиница. На каждом этаже по длине коридора по обеим его сторонам расположены камеры — номера, по-тюремному, хаты. Двери номеров — толстые, замки — старые. Ключи к старым замкам длинные, тяжелые, такие в кинофильмах про средневековую жизнь показывают. Шныри постоянно трут и моют коридор, по-тюремному, продол. Окончаниями своими коридор упирается в массивные высокие окна. На одном конце коридора в конструкцию тюрьмы врезана стальная вертикальная матросская лестница. По ней выводят нас, зэков, на прогулку. Есть и еще две лестницы: одна — главная, также сделана из полированной стали, еще одна — ржавая, по ней мы спускаемся в подвал в баню. Там же находятся карцеры. Главная и ржавая лестницы удобнее, они менее отвесны. С неделю назад, с отвесной, возвращаясь с прогулки, упал заключенный. Он так орал, что наши ключники смеялись. Удивительно, но зэк ничего себе не сломал, отделался синяками. Таковы мы, зэки — живучее племя.
   Обслуживающий персонал нашей гостиницы — шумный, бесшабашный, ругающийся матом, в зависимости от смены варьируется степень их шумливости. Одеты эти башибузуки различного возраста в камуфлированное хаки. У всех у них беспорядочные звания, никак не соответствующие занимаемым должностям. Лейтенант Немцов — начальник корпуса, имеет под началом дежурных начальников смены, среди них нескольких майоров. Это лишь одна иллюстрация к разношерстности тюремного персонала. Капитан Михаил Васильевич, он же Васильич, заместитель начальника по режиму — старый служака, высокая жердь с потрепанным лицом, вечно в синей солдатской шапке, служит в Саратовском централе лет тридцать. Он был здесь всегда. Начальник же по режиму — начальник Васильича — молодой темнолицый лейтенант с тюркской фамилией Салехов. Чудны дела твои, Господи, в области распределения должностей тюремного персонала.
   По продолу выводят и проводят зэков, когда есть надобность доставить их куда-либо. На продоле же живет, ходит и ругается персонал. Там же по продолу шныряют шныри или возят тележки с флягами баланды. Году в 1988-м, в Париже режиссер Алексис Тиково заставил меня прочитать все драматургические произведения маркиза де Сада. Он хотел, чтобы я написал ему пьесу по мотивам драматургии Сада, а он, Алексис, поставил бы пьесу к юбилею Революции. 200-летие французской революции стремительно приближалось. Я изучил пьесы де Сада со свойственной мне дотошностью. Интересно, что все они оказались добродетельны и бездарны. Порок всегда бывал наказан, а Добродетель торжествовала. Действие же пьес де Сада всегда имело место в донжонах, в подвалах замков, служивших тюрьмой, и в тюрьмах. Так что я еще тогда изучил классическую тюремную архитектуру. Теперь вот я познаю ее на практике. А пьесу я тогда не написал. По какой причине — не помню…
   Так вот, по продолу шныряют шныри и возят тележки с флягами щей и каши. Зэки же, трагические основные насельники и персонажи тюрьмы, думают свои мрачные думы в хатах. Чело каждого окружает густой и мрачный ореол тумана, состоящего из тоски, ужаса от срока, который грядет или уже объявлен, от разрыва с близкими и соприкосновения с вечностью.
   До прихода в Саратовский централ начальником полковника Орлова в 1998 году в тюрьме, как и во всей стране, царил приятный зэкам беспредел. В середине 90-х годов ОМОН проводил в Саратовском централе свои «маски-шоу». Назывались эти мероприятия: «Учения. Подавление тюремного бунта». Во всей своей экипировке омоновцы врывались в хаты первого корпуса, безжалостно орудуя дубинками. Перепуганные зэки должны были пробиваться вон из хаты с баулами и свернутыми матрасами. Бежали сквозь строй ОМОНа. Несколько первыми выбежавших зэков обычно отделывались незначительными побоями, последним же доставалась вся полноценная омоновская боевая ярость. На первом корпусе омоновцы еще церемонились с зэка, поскольку там сидят в основном первоходы и сидят за нетяжкие преступления. На третьяке учения проводились в крутом варианте. Открывалась дверь, брызгали «черемухой», и доблестный омоновец в бронежилете и каске высаживал в камеру очередь из автомата. Стреляли холостыми, но зэки-то этого не знали. Обезумев, они лезли, неразумные, под шконки, давя друг друга. Ибо в те времена в хатах сидели по восемь и более человек.
   Зверство это, впрочем, соседствовало с внутритюремными распрекрасными для зэков нравами либерального толка. Зэки и персонал жили в девяностые годы душа в душу, внутри тюрьмы ничего не стоило приобрести водку или анашу. Случалось, что с суд-допросов зэков привозили в неходячем виде, волокли под руки. Между камерами не только имелись «дороги», но из-за забора по проводам и веревкам бороздили небеса бутылки и мешки с провизией. Между хатами были пробиты во всех направлениях дыры, и через эти дыры шел оживленный обмен товарами. На третьяке до сих пор рассказывают фирменную легенду, как зэки долгое время успешно прятали от персонала, передавая из хаты в хату сквозь дыры, полноценный строительный лом. В тюрьме в те годы бойко обменивали одежду на водку, на анашу или героин. А забрасывали их в тюрьму, разумеется, менты. Работать в те годы в тюрьме было очень выгодно. Как и сейчас, зарплата тюремного надзирателя (тюремная ведомость ласково называет их «контролерами») была мизерной. Менты наваривали немыслимые деньги на водке и анаше для заключенных, а кроме того, еще скупали у заключенных за бесценок одежду. Для избранных («для особо талантливых») приводили и девок. Встречи якобы организовывались в карцере. Сегодня обитатели отеля «Саратовский централ» лишь вздыхают о тех блаженных временах.