Спать там после шести утра и до десяти вечера запрещено. В шесть ровно soldaten звериным голосом орали: «Подъем!» Раздавались зуммерные сигналы радио. С плаца на зоне из морозной тьмы (точнее, из щелей в морозную тьму) заключенные зоны принимались кричать: «Спасибо зарядке — здоровье в порядке!» А по радио зоны в это время транслировали какие-то фашистские команды, за нашим поведением обязательно следили soldaten, то и дело щелкая волчушкой. Заказанных на суд-допросы обыкновенно выводили около восьми, тотчас после поверки. Поверка производилась через зарешеченную дверь. На суд-допрос ты выходил в коридор и становился носом в стену, руки за спиной. Soldaten называл тебя: «Савенко!» А ты откликался, называл ФИО, год рождения, статьи. Тебя присоединяли к сотоварищам зэкам, выводили на продол и сажали на корточки носом в стенку, руки на затылке. Солдаты-казахи обычно ходят за спинами и следят, чтобы заключенные не разговаривали и не вертели головами. В качестве наказания следовал тычок или удар дубиной в спину. Когда до тебя доходила очередь, тебя подымали и шмонали, как луковицу. Свои вещи ты бросал на пол одну за другой. Передавал soldaten трусы, тот ощупывал пояс и заглядывал в трусы. Ты обязан был вывернуть носки, открыть рот, показать уши и подошвы. Присесть в голом виде, для того чтобы то, что у тебя, предположительно, зажато между ягодицами, вывалилось. В общем, налицо были все признаки фашистского режима. Я необоснованно употребляю глагол прошедшего времени «были», поскольку двойка никуда не исчезла. И зона на месте, и тюрьма на месте, она лишь ждет новых постояльцев. Двойка изначально была построена как колония для криминальных лидеров ОПГ и членов ОПГ. А тюрьма внутри колонии была задумана как БУР. Режим внедрили соответствующий. Ломающий человека.

ГЛАВА 17

   15 декабря я сидел в клетке в суде Волжского района города Саратова. Бегал вонючий доберман, играя со звероподобным сержантом. Как я попал в Волжский суд? У нас там была пересадка по пути из областного суда в тюрьму в г. Энгельс. Мой подельник Сергей Аксенов, я слышал, беседовал со встреченным знакомым зэком в соседней клетке. Таким образом, у нас была пересадка. Сквозь лай добермана я успел услышать по радио, что в спецколонии строгого режима умер ичкерийский генерал Салман Радуев. Смерть моего соседа сверху в Лефортово (я одно время сидел в № 46, а Радуев надо мной на втором этаже, в 101-й хате) меня ошеломила. Я не ожидал от власти такой звериной жестокости. За смертью Радуева монотонно последовала информация, что курс доллара 31,87 рубля, а температура в городе Москве — 9 градусов.
   Когда к 17 часам мы подъехали к нашей второй зоне, из нее доносились звуки бодрой фашистской музыки — это рабочие зэки возвращались с работы. Потому нам пришлось целый час мерзнуть в наших ледяных боксах в тюремном автобусе. С пяти до шести в зону и из зоны никого не впускают и не выпускают… Влетев наконец в тюрьму, мы были подвергнуты унизительному, как всегда, шмону на сквозняке в коридоре. Только обыск производился в очень ускоренном темпе. Смена soldaten торопилась обшмонать нас, чтобы успеть на последний автобус, выходящий в Саратов.
   Дома, в 39-й, я обнаружил молодого человека Павла Владимировича Рыбкина. А Прохора от меня убрали. Почему? Одному Господу известны пути странствия мысли начальства, то есть наших тюремщиков. Впрочем, возможно, меня и Прохора разъединили потому, что мы с ним порешили накануне создать новую религию. Подслушали?
   Своим чудачеством славятся англичане. Русские могут посоперничать с англичанами и, пожалуй, выиграть. Странных эксцентриков и чудаков в русском народе хватает. Традиция русского юродства дала России немало оригиналов. Достаточно упомянуть темного, демонического юродивого Распутина. Другое дело, что светлые юродивые у нас редкость. Паша Рыбкин — единственный в своем роде тип. Те короткие две недели, отсиженные мной на двойке, я возвращался, помню, домой в 39-ю хату с отрадным чувством: сейчас я увижу святого Пашу.
   Паша — это такое головастое мускулистое существо с выдвинутой вперед мощной нижней челюстью, развитыми скулами, крупными зубами, светлыми глазами под выпуклыми надбровными дугами. Крупные уши. Молодой лоб бандита, бритый череп, мощная шея, броня очень хорошо развитых мышц. Даже на шее и округ коленных чашек у Паши ремни мышц.
   К своим тридцати годам Паша собрал приличную коллекцию не совсем обычных для русского человека привычек и норм поведения. Паша питался в основном своей, не тюремной овсянкой, доставая ее из сидора, овсяным же печеньем. Овсянку он заваривал. Паша — вегетарианец, хотя со мной из вежливости пробовал сало и колбасу. Чай Паша не пьет, пьет кипяток. В баню со мной Паша не пошел, по каким-то причинам он в баню не ходит. Точнее, в банное помещение он зашел, но простоял в предбаннике.
   По камере Паша бродит босиком и в широких хлопчатобумажных шортах, словно он атлет в Калифорнии, а не зэк в ледяном поле близ города Энгельса. Паша одет минимально. Два или три раза мы вышли вместе с Пашей на суд-допрос. Я вышел в тулупчике и в черной лыжной шапке до бровей. Паша вышел в шортах, практически голый. Но с ворохом вещей под рукой. Эдуард Вениаминович, ведь все равно на шмон раздеваться?
   Персонал изолятора относился к Паше с неким насмешливым пониманием, как к юродивому, с которого взять нечего, потому и чего спрашивать. Одно слово: Рыбкин. Можно при желании вообразить Пашу и иным: в черном костюме, челюсть вперед, командующим целым взводом охранников. В жизни Паша заведует охраной некоей фирмы. В этот раз Паша обвиняется в хищении драгоценного металла: 1300 граммов золота. Павел уверен, что выйдет из тюрьмы по решению суда не осужденным. Ибо его подельник — глава фирмы, пятидесятилетний инвалид (он не содержится в заключении, живет под подпиской о невыезде) взял всю вину на себя. Паша утверждал, что сидел по различным обвинением уже раз восемь-десять, но еще ни разу не был осужден. К тому времени, когда его кинули ко мне в № 39, он сидел на двойке четыре месяца.
   Постоянно спокойный, довольный, ровно веселый и доброжелательный, Паша — лучший из возможных сокамерников. Это русский человек в его лучшем проявление чудака и светлого юродивого. Каждое утро Паша начинает с упражнений на своей верхней шконке. Его упражнения необычны и близки к йоге. По крайней мере, я доселе подобных не наблюдал. Так, например, лежа на спине он долго издает странные звуки диафрагмой живота. От таких утренних упражнений Паши Рыбкина я увел, ну своровал, одно: наконец научился правильно качать шею. С утра, на шконке, Паша делает, сплетаясь и расплетаясь, свои упражнения около часа. К семи утра, когда нам включают розетку, и после того, как я заварю себе чай, он делает себе завтрак: заваривает овсянку и кружку кипятка.
   Во второй половине дня Паша перемещается на наши «лишние» два квадратных метра вдоль стола и вытворяет там дикие вещи. Отжимается на руках, стоя вертикально вниз головой, отжимается на одной руке, но на эти изуверства я предпочитаю не смотреть. Мне завидно.
   Кроткого нрава, как голубь божий, Паша обычно встречает меня, явившегося с суд-допроса, кружкой горячего чая. Его светлая спокойность в местах, где все нервничают, выгодно выделяет Рыбкина. Я не успел понять, для чего он живет, но сам тип такого странного русского человека мне нравится. Нахватав там и сям восточных и западных упражнений, Паша сплавил их воедино с русской юродивой дурачковой странностью, и получился вот такой бандит, воин, чудак. Паша безоговорочно прочел две принадлежавшие мне книги по истории: «Империя» Фоменко/Носовского и «Древняя Русь и великая Степь» Льва Гумилева. Не знаю, что он там понял в них. Но исполнительно прочел два толстенных, полных дат и нелегких для понимания тома. Через несколько дней в автозэке меня посадили в стакан, а Пашу в общак, мне довелось услышать, как Паша пересказывал содержание томов зэковскому обществу. «Там, пацаны, написано, что татарского ига не было, что они нас никогда не побеждали!»
   «Нас никто и не побеждал никогда», — донеслось ко мне в стакан патриотическое мнение собравшегося в автозэке общества. На сообщение Паши, что Иванов Грозных было аж четверо, а не один, как учит нормальная история, на это заявление автозэковскоя собрание отреагировало тем, что рассыпалось на мелкие группы. Согласно занимаемым местам, я полагаю, соседи скучковались с соседями и неквалифицированно стали обсуждать те малые сведения, которые имела каждая группа. Забыв о четырех Иванах Грозных вместо одного. Особенный интерес зэков закономерно вызывали опричники. Собачьи головы, притороченные к седлам, и метлы опричников в частности действовали на воображение заключенных. Они загудели в общаке, как растревоженный улей. Из стакана я их не видел, разумеется, но слышал неплохо. Самый сильный удар зэковскому обществу Паша нанес тем, что Христос родился не 2002 года назад, но «совсем недавно», всего тысячу лет назад, и не в Вифлееме в Палестине, но в Константинополе: «Где ты такое слышал?» — занялись зэки Пашей, поскольку вопрос этот серьезный, и требовали разборки. Пашин радостный голос святого бойскаута утонул в хоре зэковских строгих, насмешливых и неверящих голосов. Паша Рыбкин радостно свалил ответственность на меня. «Эдуард Вениаминович дал мне книжку за Христа почитать. У Эдуарда Вениаминовича особые книжки…» Насмешливый голос из хора посоветовал Паше быть осторожнее в своих чтениях, а то его обвинят и накажут по тем же статьям, что и Эдуарда Вениаминовича.
   Мы с Пашей отлично ладили и получали удовольствие от общества друг друга. В те дни, когда я не ездил на суд-допрос, нас выводили в срезанный сбоку бетонный замороженный куб, где мы с Пашей, два энтузиаста, дружно бегали. Затем Паша выполнял свои диковатые упражнения по единоборствам, бил ногами и кулаками воображаемого врага, у него была своя собственная система, я уже упоминал. Я представляю, какими любопытными отморозками выглядели мы с Пашей в глазах персонала СИЗО, всех этих добрых, злых, активных и пассивных фашистов по долгу службы! Да и в глазах нормальных зэков или шнырей. В тюрьме, кстати сказать, я обнаружил, что имею, оказывается, обширные познания. В истории, географии, этнографии, жизневедении, в мистике, политике и войне.
   Паша высказал мне однажды и повторил затем в последние часы моего пребывания на двойке: «Эдуард Вениаминович, по своим параметрам Вы как вор в законе старого образца».
   Очевидно, лицо мое изобразило такую степень иронического неверия, что Паша даже поднял руки, призывая в свидетели то ли небеса, то ли потолок камеры № 39. «Судите сами. У Вас нет ни семьи, ни детей. Нет имущества. Нет постоянного места жительства. Нет никаких сбережений. Нет даже прописки. Кроме этого, Вы, Эдуард Вениаминович, мудрый человек. Я бы лично предложил Вас короновать».
   Я посмотрел на Рыбкина строго. «Павел Владимирович, не кощунствуйте», — сказал я. Я заявил, что не смогу стать вором в законе прежде всего потому, что имею «косяк» по линии морали. Написал несколько аморальных книг. Где имеются нестандартные сцены.
   «Да хуйня это все, Эдуард Вениаминович, — сказал Паша. — Вон Отарий Квантришвили сидел за изнасилование, а вором в законе стал. Сейчас другие нравы…»
   Часть Паши осталась скрытой для меня, как айсберг. Понятно, что он недаром попадал десяток раз в тюрьму за преступления, которые не удавалось доказать. Очевидно, что Паша живет рядом с преступлениями, как, живя в лесу, живут рядом с деревьями. Жаль, что я не посидел дольше с русским чудаком Пашей Рыбкиным. Когда ключник открывал мне двери, Паша обычно стоял там на лавке, босиком, улыбаясь всем личиком парубка-неандертальца. «Добро пожаловать, Эдуард Вениаминович!» Если же он не говорил: «Добро пожаловать!», то выглядел именно так, что «добро пожаловать!» Я считаю Пашу странным и потому приятным молодым человеком. Думаю, и Паша расценивает меня как чрезвычайно странного персонажа.
   Паша согласился со мной, когда я сообщил ему, что существует еще один мир, более высокий. Метафизический. И что я большей частью живу в том, метафизическом, мире. Несколько раз мы с Пашей беседовали о метафизическом, трансцендентном мире.

ГЛАВА 18

   Кормили на двойке плохо. Утром — каша, утопленная в подозрительного происхождения желтом жире. В обед — «щи в солярке» — как я их называл — гнусное пойло и деревянные макароны на второе. Сносных блюд было два: сырая резаная свекла и вареная рыба. Если отделить ее от кости, извлечь из гнусного масла, промыть, а потом заново заправить чуть-чуть постным маслом, то можно употреблять внутрь, представляя, что это рыбный салат.
   На третий, кажется, день моего пребывания на двойке со мной встречался начальник изолятора подполковник Магомедов. Я был вызван в тот же кабинет, где меня принимал Шальнов. По совету Прохора я попросил перевести нас в большую камеру, в тюрьме было несколько пустых «рабочек», где только решетка отделяет зэков от коридора. В «рабочке» разрешалось иметь телевизор, потому мы туда и намылились. Магомедов сказал, что решит эту проблему. Помимо этого, я попросил выдавать нам плитку на время приготовления. Прохор посоветовал выпросить у Магомедова разрешение спать днем, но это пожелание Прохора я не озвучил. Еще я попросил выводить нас, обитателей 39-й хаты, на прогулку во двор, а не под крышу. Обыкновенно заключенные второго этажа гуляли в крытых хатах на этом же этаже. Один раз я успел сходить туда с Прохором.
   Прогулочная представляла собой мрачноватую цементную клетку с решкой вместо двери. Вверху над головой — также решетка, а над ней высоко — стропила крыши тюрьмы. Я пробежал тогда 1530 шагов, а Прохор сделал свои упражнения по дзюдо. Подошел soldaten, охранявший нас, закурил сигарету и выпустил клуб дыма нам в прогулочную клетку. «Гондон!» — промычал Прохор. Этот солдат был его личный враг, Прохор поведал мне об этом еще до выхода на прогулку.
   Магомедов выполнил единственную мою просьбу — повелел водить нас, обитателей 39-й, не под крышу, а в реальный снежный двор под серое небо города Энгельса. С Пашей Рыбкиным нас выводили гулять во двор, спускали на первый этаж и мимо душевых — в дверь. Прогулочный дворик выстроен из бетонных плит. Он чуть больше лефортовского, но вдвое меньше двориков на третьяке. Одна длинная стена дворика срезана на высоте чуть ниже плеч и заменена решеткой. Посему есть и боковой обзор. Просматривается пространство шагов в десять — оснеженный дворик двойки. Просматривается охраняющий нас белобрысый soldaten с собакой Малыш, а также видна дверь, откуда нас выводили на прогулку. Просматривается шнырь с лопатой. Он, пыхтя, отбрасывает снег. Вот вышел завхоз Мишка Макеев. Он спросил, доволен ли я старыми советскими книгами, принесенными им вчера. Я сказал, что доволен, но статья Ленина «Государство и революция» поступила без начала и конца, зэки выдрали страницы для своих нужд. Вполне человечная получалась прогулка. Павел делал свои упражнения, я бегал. Очки я положил в трубу.
   Справедливости ради следует сказать, что я видел, что двойка делает усилия, чтобы быть ко мне лично человечнее. Меня старались вывести на суд-допрос и прошмонать последним, чтобы мне не ждать унизительно, сидя на корточках, руки на затылке, носом в стену. В автозэк меня сажали первым. Однако сам режим фашистский, направлен на подавление, так что их старания мало что меняли.
   Я размышлял о причине моего перевода на двойку. Возможных причин я насчитал три. Первая: меня решили попугать, чтобы жизнь медом не казалась. 9 декабря я закончил давать показания, 12 декабря меня перевели. Вторая причина: 11 декабря я дал интервью НТВ по поводу Дня Конституции, заявил, что встретил в решке человека, которого пытали электротоком, подключив ток к наручникам. Третья причина: решил, что меня убрали с третьяка, чтоб я не общался с зэками. Администрация пришла к выводу, что я достаточно разложил обитателей третьяка своими свободомыслящими разговорами на сборке. Сейчас я склоняюсь к тому, что причиной моего перевода явилось интервью НТВ. В наказание с безрежимного третьяка меня загнали на строгий режим.
   В двойке я ни с кем не познакомился, кроме сокамерников Прохора и Паши. Отныне меня возили только в боксе и никогда не сажали в общак. Сидя в боксе, я, впрочем, не унывал и стал напевать песню Лешки Хвостенко и Анри Волохонского. Я поминал их добрым словом: хрипатого Алешку, живущего в тихом Париже, и экзотического Анри, он где-то в Израиле. Кстати, эту песню пел после них БГ — Гребенщиков, и общественность неверно приписала эту сладостную небесную мелодию БГ. Нет, авторы Хвост и Анри. Спасибо им, потому что мелодия скрашивала мою автозэковскую тьму. Вот она:
 
Под небом голубым, есть город золотой
С широкими воротами, с высокою стеной.
А в городе том сад, все травы да цветы.
Гуляют там животные невиданной красы…
Тебя там встретит огнегривый лев
И юный вол, исполненный очей,
С ними золотой орел небесный,
Чей так светел взор неза-бы-ва-емый…
Ла-ла-ла-ла и так далее…
 
   Эту барочную музыку, я ее распевал в пугачевском тулупчике, сидя в железном ящике автозэка…
   Я давно убедился, что я человек необычный, и потому к распеванию подобной песни в автозэке отнесся со спокойным удовольствием. Причудливые повороты мелодии услаждали мой слух. И вносили немного изящного в жизнь порядочного человека. А в хате меня ждал святой Паша Рыбкин.
   24 декабря нас везли из областного суда тяжело и долго. По дороге подобрали множество заключенных из других судов и из ИВС на Соколиной горе, куда свозят заключенных для допросов их следователями. В конце концов, нас скопилось столько, что в боксы нас загнали по двое. Я висел над пацаном по имени Саня, голова у меня была подвернута, как у гуся, а выпрямить ее я не мог ввиду недостатка пространства, бокс был короче меня на голову. Пять круглых дырок не пропускали в бокс достаточно воздуха для двоих. Потому, лишенный кислорода, когда мы, наконец, приехали, я чуть не выпал из бокса. Голову мою, перенесшую четыре сотрясения мозга и контузии, бедную мою голову повело, и меня шатнуло, когда я выскочил из автобуса.
   — Быстрее! Бегом! — закричал казах у входа в СИЗО-2, в мой дом родной.
   Я прошествовал мимо так быстро, как мог. Нам велели быстро обнажиться до пояса в присутствии милицейского конвоя. Для того чтобы, если у нас обнаружатся кровоподтеки и ссадины, предъявить их конвою. Тюрьма не хочет отвечать за чужие избиения.
   — Жалобы на конвой имеются? — спросил дюжий развязный soldaten в глупом серо-синем камуфляже.
   — Набили нас как скотину, гражданин начальник, кислорода не было совсем, — заявил я громко.
   — Ну что, бывает. Главное, все живы остались, — бодро заявил soldaten. И отошел от меня в другой конец шеренги как можно быстрее. Зэки наши молчали. А ведь в машине стонали и просили открыть боксы подышать.
   26 декабря меня так же неожиданно увезли с двойки, как и привезли. Но до этого случилось еще одно событие — из облсуда бежал Цыганок. В конце года вообще случилось много событий, словно они медлили и тянули до конца года, чтобы случиться.

ГЛАВА 19

   Цыганок же бежал так. Я сидел в тот день в суде в 4-м боксе, а он в первом, в самом конце конвоирки, в тупичке. Ранее я довольно долго содержался в первом. Первый был просторнее. Там легче дышалось. Я видел, как их тотчас после перерыва около 14 часов провели в зал суда. Голову Цыганка в глазке я прозевал, не уследил, но верхнюю часть черепушки маленького Анисимова, его подельника, видел. Анисимов — хрупкий, худющий и ходит с палочкой. Они ушли. Тихо ушли и незаметно. Был будничный день, будничное судебное заседание по их делу. Нас должны были выводить через полчаса, наше заседание судья Матросов назначил на 14.30, он любит такое время.
   Я сидел в четвертом боксе один и размышлял о том, какой унизительный режим на двойке в сравнении с третьяком. Даже в деталях. Ночью ты можешь покинуть свою шконку, только если идешь на дальняк. Если ты сядешь за стол, тебе сделают замечание, при повторении поступка могут загнать в карцер. При каждом открывании двери заключенные обязаны вставать, а дежурный, стоя в повязке (косяк), должен доложить: «Гражданин начальник, в камере столько-то человек. Дежурный имярек». Телевизор в двухместных камерах запрещен. Новостей не знаешь. На большом продоле орет радио, но в 39-й радио не слышно, только безобразные музыкальные шумы. Поскольку 39-я расположена в стороне, в колене коридора. Таким образом, новостей обитатели 39-й не знают. Единственный отрывок новостей мне удалось услышать в Волжском суде. О смерти Радуева. Далее мои мысли передвинулись на судьбу осужденных по делу Радуева. Радуев умер в декабре. Атгериев, 35-летний здоровый мужчина, умер в августе, отсидев восемь месяцев в колонии. Объяснения смертей чеченских националистов, данные администрациями колоний, путаные и противоречивые. Радуева и Атгериева просто убили. Подлость содеянного состоит в том, что и судили, и убили. Нужно было либо убить и не судить, а уж судив, государство должно было соблюдать свои же законы. Атгериев был приговорен к 15 годам, а Радуев получил пыжа, это тяжелейшие наказания. Государство поступило по беспределу. Опасное, безбашенное русское государство. Они на все способны. И меня могут убить… могут или не могут?
   В разгар моих размышлений послышался растерянный топот тревожных ног, в конвоирку вбежал не видимый мне мент и закричал: «Пацаны, все на выход, кроме дежурного!» И топотом их ног покрылось все звуковое пространство.
   Минут через 10—15 в конвоирку, ругаясь, топчась, шумно дыша и отплевываясь, они приволокли заключенного, вцепившись в него и вися на нем, как стая собак влечет зверя, вися на нем. Я догадался, что они приволокли Цыганка. Видно же его под ментами не было. Проволочив его в тупик к первому боксу, его там свалили и еще побили. Были слышны характерные удары в мягкое, в плоть. Он шумно дышал, стонал и редко ругался. Из бокса рядом со мной, из номера три его защищал возгласами маленький храбрый Анисимов. «Он же человек, что вы его бьете, как скотину!» В ответ менты злобно огрызались: «Отойди от волчка, Анисимов, а то и тебе достанется. Отойди на хуй!» (Я не отошел, но все равно и менты, и Цыганок находились вне поля моего зрения. Справа.) Очевидно, при аресте ему спустили штаны, что ли, чтоб опять не бежал, не мог бы. Потому что, когда его забрасывали в бокс № 1, звучала команда: «Подыми штаны!»
   В 14.30 нас увели в зал. Вели нас жестко, наручники вогнали в мякоть. Сзади менты просунули нам каждому под наручники дубинки и пригибали к земле, как водят пыжей и полосатиков (то есть зэков особого режима, их одевают в робы с широченными синими и белыми горизонтальными полосами). Возмущаться было бесполезно, менты обезумели от попытки побега. Вернулись мы из зала суда довольно быстро, где-то через час. Но Цыганок еще был там, в конвоирке. Лежал у стены в тупике. Я слышал, как его еще раз избили в очередном приступе ярости. Еще одного из ментов он вывел из себя, послышались удары. Обыкновенная русская жестокость.
   Дело в том, что у Цыганка уже есть приговор: пожизненное заключение. Два раза Верховный суд РФ отменял уже пожизненный приговор по делу Алексея Цыганкова. Но Саратовский областной суд всякий раз приговаривал его опять к пожизненному заключению. После его третьего приговора, третьего пыжа, мы с ним и познакомились. Он сам обратился ко мне в автобусе из бокса. В автобусе, идущем в областной суд. Дело было еще летом или в самом начале сентября. «Здорово, Эдик! Как сидится? Это Цыганок, ты обо мне слышал?» Я ответил, что сидится нормально и что я о нем слышал. Он задал пару вопросов о Лефортово. И сказал, что хорошо бы нам посидеть вместе, «но, конечно, менты хуй посадят нас с тобой вместе».
   Я согласился, что не посадят.
   — И книга о Толике Быкове, говорят, у тебя здесь, в централе?
   — Да, — сказал я, — со мной в тюрьме.
   — Я хотел бы прочитать, — сказал невидимый мне Цыганок. — Быков непростой мужик… Но на этот ебаный спец книгу не пропустят.
   Так мы с ним обменивались репликами. Звучал он как писатель Дима Быков — голос похожий, а интонация — уверенный в себе голос лидера. Он сообщил тогда, что дела его херовые, но не безнадежные, что он собирается в Москву.
   О том, что он уехал, сообщил мне заключенный Алиев, прибывший из Москвы, куда ездил на заседание Верховного суда. На одну ночь Алиева кинули в нашу хату 125. Алиев встретил Цыганка в «транзитке». Ближе к зиме по тюрьме пронесся слух, что Цыганок вернулся и приговор ему отменили. Тюрьма всегда полна слухов и измышлений. Зэковские надежды на лучшее рождают слухи. Я сам раза два слышал, что меня «нагнали», то есть освободили из зала суда, задолго до того, как суд начался. В течение месяца я слышал, что «нагнали» мою подельницу, товарища Силину… В конце концов, выяснилось, что Цыганок приехал, но Верховный суд не отменил ему пыжа. По-видимому, для того чтобы он никогда не поднялся, его стали судить по еще одному уголовному делу, сути которого я не знаю, там тоже ему вменяют 105-ю статью. По этому делу проходит также маленький Анисимов и еще один пацан, известный мне по сборке, но они держат язык за зубами, потому я почти ничего о сути дела не знаю. Кроме Анисимова и Цыганка, проходят по этому делу еще трое. Цыганок — сын очень богатого саратовского олигарха, сам предприниматель. Пыжа он получил по уголовному делу, в котором фигурируют, если не ошибаюсь, шесть трупов. То есть даже больше, чем у энгельсовских ребят. У Цыганка слава толкового, умного и образованного человека. Именно так он и звучал в наших беседах в автозэке.