— Не шевелитесь, Лиджен, — повторил он. — Это ваш единственный шанс.
   Он слегка отодвинулся и взглянул мимо меня на нового гостя. Я наблюдал в зеркале, как человек в белом развернулся за моей спиной и взял нас обоих на мушку.
   — В моих руках безотказное оружие, — предупредил визитёра мой первый владелец. — Надеюсь, вы знаете, что оно из себя представляет. Мы специально сделали так, чтобы информация о нем стала известна вам. Я удерживаю курок пальцем. Если рука расслабится, произойдёт выстрел. Поэтому на вашем месте я бы поостерёгся поднимать стрельбу.
   Худой сглотнул, его чёрная кожаная бабочка дёрнулась от судорожного движения кадыка, но он не проронил ни слова. Сейчас ему нужно принять труднее решение. По-видимому, его задание совпадало с заданием моего первого покровителя: доставить меня живым… по возможности.
   — А кого представляет этот парнишка? — спросил я своего владельца, заметив про себя, что мой голос стал на пол-октавы выше обычного.
   — Советский агент.
   Я снова взглянул в зеркало:
   — Чушь собачья. Он похож на официанта из местной дешёвой забегаловки. Поднялся сюда, чтобы принять у нас заказ.
   — Вы слишком много говорите, когда нервничаете, — процедил мой страж сквозь зубы, Он упорно не сводил с меня дула револьвера. Я посмотрел на палец, который удерживал курок: не расслабляется ли?
   — По-моему, это тупик, — произнёс я. — Давайте повторим все с начала. Вы оба выйдете и…
   — Заткнитесь, Лиджен. — Мой страж облизнул губы и посмотрел мне в лицо. — Извините, кажется…
   — …вам не хочется стрелять в меня, — выпалил я громко. Приоткрытая дверь, которую я видел в зеркале, стала осторожно отворяться… дюйм… два дюйма. — Иначе вы испортите свой великолепный пиджак…
   Я не прекращал говорить:
   — В любом случае, это будет крупной ошибкой: общеизвестно, что русские шпионы — это коренастые мужики, мордовороты в нахлобученных шляпах…
   В комнату беззвучно проскользнула Маргарета. Она сделала два стремительных шага и шарахнула тяжёлой сумочкой по напомаженной голове, которая прилагалась к кадыку. Человек в белом покачнулся и пальнул в ковёр на полу. После чего пистолет выпал из его руки, а мой приятель в коричневом быстро подскочил и врезал ему рукояткой револьвера по затылку. Стремительно обернувшись ко мне, он прошипел: “Ведите себя благоразумно” так, чтобы это слышал только я, и только потом повернулся к Маргарете. Его револьвер был уже в кармане, но я знал, что он может мгновенно оказаться снова в его руке.
   — Отлично исполнено, мисс, — сказал он. — Я позабочусь, чтобы этого человека убрали из вашей квартиры. Мы с мистером Лидженом только-только собирались уходить.
   Маргарета посмотрела на меня. Те две-три фразы, которые я придумал, не годились в данной ситуации. Я не хотел, чтобы Маргарета пострадала или просто была втянута в это дело. Было видно, что мой фэбээровец оставит её в покое, если я послушно пойду с ним. Но с другой стороны, у меня оставался последний шанс выбраться из ловушки, пока она не захлопнулась навсегда. Мой страж внимательно следил за мной, чтобы я ничего не предпринял, ни на что не намекнул Маргарете…
   — Все в порядке, дорогая, — сказал я. — Это мистер Смит… из нашего посольства. Мы с ним старые друзья.
   Я шагнул мимо неё, направляясь к двери. Моя рука уже легла на дверную ручку, как вдруг позади раздался увесистый удар. Я повернулся как раз вовремя, и успел врезать в челюсть падавшему на меня фэбээровцу. Маргарета смотрела на меня широко раскрытыми глазами.
   — Сумочка — отличное орудие, — сказал я. — Прекрасная работа, Мэгги!
   Опустившись на колени, я вытащил из-за пояса парня ремень и стянул ему руки за спиной. Маргарега быстро сообразила и проделала то же самое с другим гостем, который уже начинал очухиваться.
   — Кто такие? — спросила она. — Что…
   — Я расскажу тебе об этом попозже. А сейчас мне нужно добраться до некоторых моих знакомых и попробовать сообщить обо всём по радио. Если удастся предать историю достаточно широкой огласке, чинуши поостерегутся охотиться за мной и сажать меня за решётку без суда и следствия.
   Я сунул руку в карман и передал ей цилиндр, помеченный чёрными и золотистыми полосками:
   — На всякий случай, отошли это мне обычной почтой: Джону Джоунзу, город Иценка.
   — Хорошо, — сказала Маргарета. — У меня есть ещё твои вещи.
   Она вышла в прихожую и вернулась с хозяйственной сумкой и большой коробкой, где лежал костюм. Потом вынула из своей сумочки пачку денег и отдала их мне.
   Я обнял Маргарету:
   — Послушай, дорогая! Как только я уйду, беги в банк, сними пятьдесят тысяч и уезжай из этой страны. У них против тебя ничего нет, кроме того, что ты тюкнула по башке пару незваных гостей, но всё-таки будет лучше, если ты исчезнешь, Оставь свой адрес до востребования на почте в Базеле в Швейцарии. Я свяжусь с тобой, как только появится возможность.
   Она стала спорить со мной, но я настоял на своём. Через двадцать минут я вышел через большие стеклянные двери — чисто выбритый, одетый с иголочки, с пятью тысячами в одном кармане и пистолетом 32-го калибра — в другом. Я плотно поел и достаточно хорошо выспался, теперь секретные службы двух—трех стран были мне нипочём.
   Но не успел я дойти до угла, как меня схватили.

ГЛАВА XII

   — С вашим упрямством вы многое потеряете и ничего не выиграете, — произнёс генерал Смейл. — Вы молоды, энергичны и, я уверен, умны. Вы обладаете состоянием в миллион с четвертью долларов, которое, уверяю вас, так и останется в вашем распоряжении. И наоборот, пока вы отказываетесь сотрудничать с нами, мы вынуждены считать вас преступником и изменником. Мы будем обращаться с вами соответствующим образом.
   — Чем вы меня накачиваете? — спросил я. — У меня во рту вкус чьих-то старых кед, а рука исколота до локтя. Вы что, не знаете, что применять лекарства на других, не имея на то соответствующего разрешения, незаконно?
   — На карту поставлена национальная безопасность, — отрезал Смейл.
   — Самое смешное, что ваши опыты оказались безуспешными, иначе вам не пришлось бы упрашивать меня рассказать всё, что я знаю. А я думал, что скополамин… или что вы там использовали — эффективное средство.
   — Мы не добились от вас ничего, кроме бессмысленного бормотания, — сообщил Смейл, — ив основном на каком-то непонятном языке. Лиджен, кто вы, чёрт возьми? Откуда?
   — Мне все известно, — заговорщицки ответил я. — Вы мне сами рассказали. Я — парень по имени Лиджен из Маунт-Стерлинга, штат Иллинойс, с населением одна тысяча восемьсот девяносто два человека.
   — Лиджен, я не изверг. Но если необходимо, я выбью из вас то, что мне нужно, в прямом смысле этого слова.
   — Вы? — Я улыбнулся. — Вы, наверное, хотите сказать, что для этой грязной работы пригоните сюда толпу хулиганов — настоящих негодяев. Видите ли, я знаю то, что хотят знать ваши политиканы — и это единственное моё преступление. А вы, — и вам ото известно не хуже, чем мне, — готовы лгать, мошенничать, красть, пытать и убивать, лишь бы заполучить эту информацию. Давайте не будем водить друг друга за нос. Я прекрасно знаю, что вы за человек, мистер генерал.
   Смейл побледнел.
   — Я могу причинить вам невыносимые страдания, вы, наглый подонок, — заскрежетал он зубами. — До сих пор я воздерживался от этого. Я — солдат и выполняю свой долг. Я готов отдать свою жизнь и, при необходимости, даже честь. Более того, я готов перевернуть ваше мнение обо мне ради того, чтобы добыть для моего правительства те сведения, которые вы утаиваете.
   — Отпустите меня на свободу и попросите по-человечески., Насколько я знаю, мне нечего рассказать вам, что было бы важным в военном отношении. И если со мной будут обращаться как со свободным гражданином, я, возможно, позволю вам судить об этом самим.
   — Говорите сейчас, тогда мы вас отпустим,
   — Хорошо, — сказал я. — Я изобрёл гибрид ракетного корабля и машины времени, на котором облетел всю солнечную систему и совершил несколько небольших путешествий в прошлое. А в свободное от таких занятий время я изобретал все эти хитрые штуковины. Я собираюсь их запатентовать, поэтому, естественно, не намерен выдавать какие-либо секреты. Я могу идти?
   Смейл поднялся на ноги:
   — До тех пор, пока мы не организуем вам безопасную транспортировку, вы будете оставаться здесь в комнате. Она находится на 63-м этаже небоскрёба “Йордано”. Окна сделаны из небьющегося стекла, — на случай, если вы задумаете осуществить самоубийство. У вас отобрали все потенциально опасные предметы, хотя, конечно, вы ещё можете проглотить собственный язык и задохнуться. Дверь — усиленной конструкции и с надёжными запорами.
   — Я забыл сообщить вам, что отослал своему другу письмо, в котором рассказал о вас все. Так что в любую минуту здесь может появиться шериф со своей командой и…
   — Никакого письма вы не отправляли, — оборвал меня Смейл. — К вашему сожалению, мы посчитали нецелесообразным оставлять в этой комнате мебель, чтобы вы, по глупости., не разобрали её и не использовали в качестве оружия, Комната, конечно, не очень весёлая для того, чтобы провести в ней остаток жизни, но пока вы не согласитесь на сотрудничество с нами, она будет ограничивать ваш мир,
   Я только промолчал в ответ и, сидя на полу, проводил его глазами до двери. Снаружи я мельком заметил двух человек в форме. Я не сомневался, что они будут по очереди следить за мной через глазок. Итак, я, мог наслаждаться уединением, но под надзором. Интересно, удалось ли Маргарете отправить цилиндр по почте?
   Я растянулся на полу, который был покрыт великолепным толстым ковром, вероятно, для того, чтобы я не вышиб себе мозги. Мне чертовски хотелось спать, ведь допрос в бессознательном состоянии вряд ли можно считать хорошим отдыхом. Несмотря на заявление Смейла, я не испытывал особого беспокойства: они не могут заточить меня здесь навсегда. Не исключено, что Маргарете удалось уйти от них и рассказать все какому-нибудь репортёру. Ведь не могла же подобная история навсегда остаться тайной. Или могла?..
   Мне вспомнились слова Смейла о том, что под наркотиками я говорил на непонятном языке. Что-то здесь не так…
   И тут до меня дошло: с помощью своих наркотиков они, должно быть, добрались до того уровня памяти, где хранились общие валлонианские знания, и забросали вопросами ту область моего сознания, совсем не английского, Я улыбнулся… а потом расхохотался. Удача меня все ещё не покинула.
   Окно состояло из двух стёкол в алюминиевой раме с герметизирующей полоской пластика. Воздух из промежутка между стёклами был выкачан, что создавало изолирующий барьер для солнечного тепла. Я провёл пальцем: дюраль — надёжный и прочный материал. Если бы у меня было что-нибудь твёрдое, мне, возможно, удалось бы отогнуть край рамы настолько, чтобы добраться до кромки закалённого стекла и ударить по этому традиционно слабому для него месту… если бы, конечно, было чем ударить.
   Смейл хорошо постарался, избавляя комнату и меня от всего, что ему не нравилось. На мне оставались лишь рубашка, брюки и туфли, но не было ни галстука, ни ремня. Мне также оставили мой бумажник, пустой, конечно, пачку с двумя помятыми сигаретами и коробок спичек. Но Смейл явно проиграл: я ещё мог поджечь себе волосы и сгореть дотла, мог затолкать в горло носок и задохнуться или повеситься на шнурке от ботинка. Правда, делать этого я не собирался.
   Я продолжал обследовать окно, так как связываться с дверью не имело, смысла, да и стоящие снаружи тяжеловесы, наверное, только и ждали повода, чтобы отметелить меня. Вряд ли кому придёт в голову, что я решил заняться стеклом — как-никак я был на высоте 63 этажей от земли. Что же я буду делать, если мне удастся встать на подоконник? Я решил не думать об этом до тех пор, пока не глотну первый глоток свежего воздуха.
   Мой указательный палец нащупал на гладком металле какую-то неровность: короткий паз. Я присмотрелся повнимательнее и увидел заподлицо с поверхностью алюминиевой рамы головку винта. А что если сама рама состоит из двух скреплённых винтами половинок?
   Черта с два! Винт, который я обнаружил, был единственным. Для чего же он? Может, попробовать его выкрутить? Но чтобы попытаться это сделать, нужно дождаться наступления темноты. Смейл не оставил в комнате никаких осветительных приборов, так что после захода солнца я смогу работать незаметно.
   Прошло ещё два часа, но никто не нарушил моего одиночества… хотя бы для того, чтобы дать еды. Может, они задумали взять меня измором или, будучи неопытными тюремщиками, забыли, что и братьев меньших, сидящих в клетке, необходимо кормить.
   Я оторвал от своего бумажника маленькую декоративную пластинку металла. Она была из мягкой стали, длиной всего лишь около дюйма, — совсем неподходящий инструмент, — но я надеялся, что мой замысел удастся. Винт не должен быть затянут очень сильно: алюминиевая резьба срывается достаточно легко.
   Разводить теории дальше не было смысла. К тому времени уже стемнело — можно было преступать. Я подошёл к окну, сунул край металлической пластинки в паз головки винта и повернул. Винт пошёл как по маслу. Я выкрутил его на десять оборотов… двадцать… Это был толстый болт с мелкой резьбой. Наконец он вышел из отверстия, и туда со свистом начал поступать воздух. Было ясно, что винт использовался для герметизации рамы после откачки воздуха.
   Я принялся размышлять. Если пространство между стёклами заполнить водлй и потом заморозить её… в тропиках такой фокус вряд ли получится. С таким же успехом я мог поставить себе целью заполнить это пространство джином ж затем поджечь его.
   Я ходил кругами но комнате. Любая идея, которая у меня возникала, начиналась с “если”…, А мне нужно было придумать что-то такое, что можно реализовать с помощью имеющихся у меня под ругой материалов: ткани, коробка спичек, нескольких клочьев бумаги.
   Я вынул сигарету, зажёг её и, пока спичка горела, обследовал отверстие, из которого выкрутил заглушку. Оно было около четверти дюйма в диаметре и дюйм в глубину и заканчивалось каналом, выходящим в промежуток между стёклами. Конструкция была старой, но вполне надёжной: воздух выкачивался, и отверстие закрывалось с помощью винта. Во всяком случае она обладала тем преимуществом, что облегчала техническое обслуживание в случае протечки воздуха. Теперь оставалось только придумать, как накачать туда воздух, и можно взорвать окно…
   Насоса в моем хозяйстве, конечно, не было, но я располагал кое-какими химикатами — спичечными головками, например. Как и многие другие вещи в Перу, спички были старомодными, сера осыпалась с первого же чирка.
   Я уселся на пол и принялся сцарапывать со спичек головки, собирая сухой красноватый порошок в клочок бумаги. Из 38 головок получился изрядный запас. Я собрал все в кучку, завернул в бумагу и, закрутив её с торцов, затолкал самодельную петарду в отверстие, из которого был выкручен винт.
   Используя ту же полоску металла, я немного содрал с винта резьбу, сунул его в отверстие и завернул оборотов на десять, пока он не дошёл до серы.
   Туфли, которые купила мне Маргарета, были в Лиме последним криком моды: с тонкими подошвами, острыми носами и высокими кожаными каблуками, — неудобные на ноге, но очень сподручные в роли молотка. Мне пришло в голову, что не мешало бы оторвать от пола кусок ковра, чтобы защитить лицо, но я отказался от этой мысли. Достаточно отойти немного в сторону и положиться на удачу.
   Я взял туфлю за носок, взвесил её в руке: подошва гнулась отлично — получался прекрасный боек. Во всем уравнении ещё оставалось несколько неизвестных, но, по моим расчётам, хороший удар по винту должен вызвать достаточное сжатие серы, чтобы она сдетонировала, и расширяющиеся при взрыве газы создадут достаточно высокое давление, чтобы вызвать разрушение стекла. Ещё секунда, и все будет ясно.
   Я вжался в стену, модная туфлю и что было сил ударил каблуком по винту…
   Раздался оглушительный звон стекла, по комнате, распространяя химический запах, прокатилась волна горячего воздуха… и я ощутил порыв ночной прохлады. Через секунду я уже стоял на подоконнике спиной к улице, которая находилась в шестистах футах подо мной, из ощупывая карниз над окном, мекал за что бы ухватиться. Зацепившись наконец, я подтянулся, перехватил рукой ещё выше, нащупал ногами упор, отдохнул секунды три и полез дальше…
   Я подтянул ноги, чтобы их не было видно в окне, и услышал донёсшиеся из комнаты крики:
   — …дурак разбился!
   — Принесите свет!
   Я вцепился в стену, глубоко дыша и благодаря в душе архитектора, который решил подчеркнуть горизонтальные элементы фасада и заключил ряды окон в обрамление из горизонтальных выступов дюймов двенадцать шириной. Главное, чтобы эти ребята в комнате сосредоточили своё внимание на улице внизу и дали мне время добраться до крыши…
   Я поднял голову, чтобы взглянуть, сколько мне предстоит ещё преодолеть — и судорожно уцепился за выступ, когда все здание, как мне показалось, качнулось, опрокидывая меня назад…
   Холодный пот заливал мне глаза. Я вцепился в камень, так, что затрещали суставы пальцев. Прислонившись щекой к грубой штукатурке, я слушал, как гулко стучало моё сердце. Адреналин и радужные надежды загнали меня сюда… и, улетучившись, оставили это хрупкое земное существо вцепившимся в бездушную поверхность небоскрёба, подобно мухе на потолке. Между мною и этим неподатливым бетоном не было ничего, кроме напряжения слабеющих пальцев моих рук и ног. Я попытался позвать криками на помощь, но слова застряли в пересохшей глотке. Я боялся глубоко вздохнуть. Мышцы мои окаменели, и я повис негнущейся доской, не смея повести даже глазами из страха сорваться вниз. Я зажмурился и, чувствуя, как немеют руки, попытался снова закричать. Но из горла вылетел лишь едва слышный хрип.
   Минуту назад я опасался как бы они не посмотрели вверх и не увидели меня. А теперь я больше всего боялся, что они этого не сделают.
   Конец неотвратимо приближался. Я и раньше бывал достаточно близок к смерти, но не настолько. Мои пальцы выдержат это напряжение ещё минуту, может — две. Потом они разожмутся, и моё тело в течение нескольких бесконечных секунд будет рассекать воздух, пока не ударится о…
   Несмотря на то, что меня всегда распирало от великих идей, в общей картине мира я оказался не более чем мошкой на ветровом стекле. Я думал, что кое-чему научился, кое в чём превзошёл других, что я научился достаточно искусно играть в эту бессмысленную игру, которая называется жизнь. Но все мои изысканные философские теории рассеялись, как дым, когда они столкнулись с неумолимой силой слепого инстинкта. Мой сознательный разум имел коэффициент интеллектуальности равный 148, но идиотское подсознание, которое сейчас парализовало меня, так, видно, ничему и не научилось с тех самых пор, как первый его обладатель, забравшись на вершину дерева, спасся от бури и стал моим предком… Я услышал какой-то звук и понял, что плачу. Итак, я оказался слабакам, вырванным из своей стихии и жалобно молящим о пощаде.
   И тут что-то внутри меня начало роптать. Во мне вспыхнула искра непокорности, которая стала разгораться все больше и больше. Ну, умру… Это только разрешит множество проблем. И если мне всё-таки суждено умереть, то, по крайней мере, я умру при попытке что-то сделать.
   Мой рассудок начал возвращаться и брать контроль над телом, которое уже теряло свои последние силы в попытке поддержать сомнительную иллюзию безопасности, подавляя одновременно все другие чувства и парализуя дух. Я больше не хотел подчиняться его тиранки. Мне нужны были хладнокровие, твёрдая рука и не обременённое ничем чувство равновесия, и если это идиотское тело не будет сотрудничать, разум может просто взять его за шиворот и заставить. Тридцать с лишним лет я кормил эту кучу костей и мяса. Теперь она должна делать то, что я скажу. Прежде всего ослабь хватку…
   Да-да, разогни пальцы! Даже если это и убьёт тебя! Конечно, можно сорваться, и при такой высоте на земле останутся лишь брызги. А что, этот паршивый кусок мяса собирается жить вечно? Тогда у меня дня него есть новость: в любом случае ему остаётся не так уж много времени.
   Я уже стоял более расслабленно, положив ладони на стену и переместив основную тяжесть тела на ноги. Подо мной был надёжный, прочный бордюр почти с фут шириной. Сейчас я вытяну руки вверх, найду за что уцепиться и начну поочерёдно карабкаться ногами. И если я поскользнусь, то, во всяком случае, сделаю это по-своему.
   Я отпустил руки — здание покачнулось. Ну и черт с ним…
   Я нащупал следующий выступ, ухватился за него, подтянулся, нашёл упор для большого пальца ноги.
   Можно считать, что я мёртв. До крыши было ещё очень далеко. К тому же перед ней шёл вычурный карниз, через который мне в жизни не перебраться. Но всё-таки до того, как я отправлюсь в долгое пике, я докажу этому старому хрычу — инстинкту, что не так уж он всесилен, как мнил о себе…
   Я повис на руках под самым карнизом, чтобы перевести дыхание, и услышал возгласы и крики, доносившиеся из окна далеко внизу. Из него в поисках меня высунулись две головы, но там, куда я залез было уже темно, к тому же основное их внимание было направлено вниз, на улицу, где толпа с фонарями искала то, что должно было от меня остаться. Очень скоро они сообразят в чём дело — нужно пошевеливаться.
   Я глянул вверх на карниз… и почувствовал знакомое желание вцепиться мёртвой хваткой в стену и повиснуть. Я тут же немного отстранился от неё, чтобы показать себе, кто тут хозяин. Карниз находился достаточно высоко, и мне нужно было достать его одним броском. Мои пальцы знали, чем рисковали в случае промаха: страховочной сети не было. Я слышал скрежет своих ногтей по штукатурке. Я стиснул зубы и отпустил одну руку, которая напоминала одеревеневшую клешню, сделал короткий вдох и слегка согнул колени. Правда, они слушались меня не лучше, чем если бы это бала пара амортизаторов, привинченных к бёдрам. Как бы то ни было, другого выхода я не видел… сейчас или никогда…
   Я отпустил обе руки и, отклонившись немного назад, вытянулся вверх…
   Мои одеревеневшие пальцы ткнулись в край карниза, заскребли и наконец как крючками зацепились за него. Ноги свободно болтались. Я напоминал моряка из далёкого прошлого, которого в наказание вздёрнули за большие пальцы рук. Ветер с крыши хлестал меня по лицу, и я трепетал в этом потоке воздуха, словно кукла из папиросной бумаги.
   Теперь мне оставалось подтянуться… подтянуться из последних сил и перебросить тело через край. Но я устал, смертельно устал. Казалось, что мои руки, сделанные из гофрированной бумаги с деревянными пальцами на концах, принадлежат кому-то другому, кому-то, кто уже давным-давно умер…
   Но этим “кем-то” был я. И история со смертью была не нова, её придумал тоже я. Все это уже происходило когда-то, давным-давно… и палиндром жизни закончился тем же, с чего качался; тёмный занавес продолжал падать…
   И вдруг из тьмы раздался голос, говоривший на незнакомом языке. Сквозь смесь каких-то странных мысленных образов зазвучал настойчивый призыв:
    …расширь сосуды периферийной кровеносной системы, подключи параллельно нервный канал “эпсилон”, чтобы обеспечить полную проводимость. Теперь освобождай ионы кислорода в скоплениях жировых клеток и направляй электрохимическую энергию в мышцы…
   В плавном приливе сил я подтянулся, бросил тело вперёд, перекатился на спину и наконец расслабился на плоской крыше… на прекрасной плоской крыше, ещё не остывшей от дневного солнца.
   Итак, я достиг своей цели и теперь лежал в безопасности, глядя на звезды. Позже, когда у меня будет время, я проанализирую все это. А сейчас нужно двигаться, пока они не успели спохватиться, оцепить здание и начать обыскивать этаж за этажом.
   Качаясь от усталости после долгого подъёма, я встал на ноги и пошёл к будке, которая закрывала вход на служебную лестницу. Дверь была заперта на замок. Я не стал терять времени на то, чтобы выламывать её ударами ноги. Я просто поднял ногу и встал на дверную ручку. Два прыжка — и она отлетела. Я протолкнул обломок оси, потянул за язычок замка изнутри, и дверь открылась.
   Внизу, через небольшой пролёт лестницы находилась кладовая. В ней хранились запылённые доски, банки высохшей краски, старые инструменты. Я выбрал средней толщины деревянный брус длиной футов в пять, молоток с одной обломанной лапой гвоздодёра и вышел на лестничную площадку. Улица была далеко внизу, и мне совсем не хотелось терять время на путешествие по лестнице. Я подошёл к лифту, нажал кнопку и стал ждать, насвистывая себе под нос. Подошёл какой-то толстяк в замызганном костюме, неприязненно посмотрел на меня и, видимо, собрался уже сказать, что обслуживающему персоналу следует пользоваться грузовым лифтом, но передумал и промолчал.
   Когда дверь лифта отворилась, я бойко вскочил в него. Толстяк вошёл вслед за мной и нажал кнопку вестибюля. Не переставая насвистывать, я улыбнулся и утвердительно кивнул.
   Лифт остановился, двери открылись. Я подождал, пока толстяк выйдет, осторожно выглянул наружу и, сжав молоток покрепче, последовал за ним. На улице перед входом мелькали фонари, вдалеке слыша вой сирены, но на меня в вестибюле никто не обращал внимания. Я подошёл к боковому выходу, прислонил брус к стене, заткнул молоток за пояс брюк и ступил на тротуар. Мимо спешили сотни людей, но никто даже не взглянул на босоногого плотника — это была Лима.