– У вас ведь нет ни сумки, ни рюкзака?
– А какое это имеет значение?
– Самое непосредственное. Раз у вас нет ни сумки, ни рюкзака, значит, этот нож был у вас в кармане, так? Так.
Теперь смотрим: лезвие больше десяти сантиметров, имеется кровосток и упор для пальцев.
Участковый саданул лезвием по бетону дверного проема и осмотрел кромку.
– Изделие выполнено из твердой, неотпущенной стали и остро заточено. Холодное оружие. Разрешение на ношение, пожалуйста.
– Да такие ножи в любом ларьке продаются!
– Разрешение есть?
– Да какое разрешение? Вам что, придраться, что ли, не к чему?
– Так. Разрешения нет. Незаконное приобретение, хранение и ношение холодного оружия плюс публичное оскорбление сотрудника правоохранительных органов при исполнении служебных обязанностей. Проедемте с нами.
Попал парниша.
– Так, теперь с этим. – Участковый обратился к Северову: – Данные мы сняли, куда вы его?
– Еще не знаю, запросить надо.
– Я никуда не поеду.
– Вопрос обсуждению не подлежит.
– Я еще раз говорю: Я Н-И-К-У-Д-А НЕ П-О-Е-Д-У!
– А хотят ли вас здесь видеть, вы не задумывались?
– Это уже не ваше дело.
– Ошибаетесь, мое. Уж коли вызвана скорая, то ответственность за пациента целиком и полностью ложится на меня.
– Я скорую не вызывал.
– Вы – нет, а ваш товарищ – да. Кстати, по предварительному сговору с вами же.
– Не несите чушь. Я не знаю его.
Веня ухмыльнулся.
– Ай донт ноу хим! Истинно говорю тебе: еще не пропоет петух, как ты трижды отречешься от меня. В общем, так, драгоценный, с боем или без боя, а ехать придется. Лучше это сделать без боя. Тогда я пишу в диагнозе «демонстрация суицида» и после осмотра ЛОРа вы свободны, как ветер прерий. В противном случае мы вас пеленаем, рисуем суицидальную попытку и везем в дурку, со всеми вытекающими.
– Вы гарантируете, что после осмотра меня отпустят?
– Я ничего не гарантирую. Сочтут нужным оставить – останетесь. – Северов повернулся к старшему: – Капитан, нам бы сопровождающего.
– Обратно отвезете?
– Не вопрос!
– Тит, съезди.
– Я без нее не поеду. – Суицидник посмотрел на мента. – И дайте мне слово офицера, что…
– ТЫ, ДЕШЕВКА СРАНАЯ, А НУ, ПОДНЯЛ ЖОПУ И ПУЛЕЙ В МАШИНУ! ЛЕЖИТ ТУТ ОБОССАННЫЙ, СУКА, ГОЛУБУЮ КРОВЬ КОРЧИТ! СЛОВО ОФИЦЕРА ЕМУ ДАВАЙ! ВСТАЛ! Я СКАЗАЛ!! ГОВНО!!! И ТОЛЬКО ВЯКНИ ЕЩЕ, ПАДАЛЬ, КЛИТОР ВЫРВУ!
Все посмотрели на меня с удивлением. Юноша откинулся на постель.
– Разговор окончен.
– Вы опять за свое?
– Я все сказал.
Влюбленного заломали. Он истошно орал и, повисая на руках, выкрикивал на весь дом: «Катя! Катя!», усиливая всеобщее омерзение. Менты озверели. Его спасало только наше присутствие, он это понимал и орал, брызгаясь, еще громче. Северов резюмировал:
– Я б такими наполнял баржи и топил в Финском заливе.
Щелкнули наручники, чмокнуло несколько оплеух. Девчонка не выдержала:
– Оставьте его. Я поеду.
– Не стоит – он же только этого и добивается.
– Я знаю. Он мне уже так надоел.
– Так оставайтесь. Слышь, парень, не пускай ее!
– Не надо. Не надо, Саш, я поеду. Я с ним поговорю…
Мы курили, стоя на мозаичном полу приемника. Я, Веня, девушка Катя и мент Тит. Под ногами угадывалось выложенное при царе «SALUS AEGROTI SUPREMA LEX»[31]. Надпись пересекали дорожки следов и разводы половых тряпок. Северов ухмыльнулся:
– Символично.
Ромео обследовался. Добившись своего, он, лежа раненым героем, всю дорогу рассказывал Кате о своих чувствах, а узнав, что по ее просьбе едем не в дурку, повеселел и даже попытался вести задушевную беседу с ментом. Но тот за все время не произнес ни единого слова и лишь в приемнике, склонившись над зажигалкой и глянув вслед, коротко бросил:
– Обсосок.
Катя частила затяжками, не зная, куда девать ломкие пальцы. Скулы ее заострились, глаза потемнели, лицо осунулось.
– Да-а, довел он тебя. Бить пробовали?
– Некому.
– А парень твой?
– Его самого несколько раз отметелили. Этот подослал.
– Что, сам не пошел?
– Да какое тут «сам», о чем вы?
Тит угрюмо хмыкнул.
– Он гопоту подсылал, а сам невдалеке стоял, прятался. Потом, когда понял, что Саня не отступит, – травиться начал. Нажрется таблеток, записку напишет и звонит, прощается. Со мной, с родителями, с друзьями… Они, естественно, в скорую. Те приедут – дверь открыта. Не запирался. И таблетки подбирал неопасные. Мамаша его достала, мои меня задолбали, друзей общих всех подключил. Мы уж с Сашкой и квартиру сняли втихую, и телефоны сменили – все равно выследил. Вот, теперь новое шоу придумал – вешаться.
– Ну, и на фига ж ты с нами поехала?
– Я не знаю… Ничего к нему не чувствую, одно отвращение. Поговорить хотела по-хорошему.
– Ну и как, поговорила?
– Ни слова не дал сказать. Вон, товарищ сержант слышал.
Товарищ сержант прикурил новую сигарету.
– Зря ты его, доктор, в дурдом не свез. Мы б с ним в следующий раз не церемонились.
– Черт его знает, может, и зря… дай-ка и мне одну… думаешь, будет следующий раз?
– Да, как два пальца!
– Знаешь, такие вещи даром не проходят, это все равно что Провидение искушать. Выберет другого напарника, а у того, скажем, зуб на него чуть ли не с детства – полюбуется на конвульсии и уйдет, насвистывая: а повиси-ка, брат, подольше!
– Слушай, – Тит обратился ко мне, – а это не с тобой мы прошлой осенью синюшника констатировали? Тоже на ремешке вешался, попугай.
Было такое.
– А-а, помню-помню. Он еще на ремень ваты навертел и бинтом обернул, чтоб не давило. А вешался стоя: просто подогнул ноги, типа, если что – встану обратно.
– И что?
– Не встал, Кать. Осиротел город.
Появился спасаемый.
– Слушайте, я еще на входе хотел спросить: а что здесь на полу написано?
– Сюда на носилках, отсюда в гробу!
– Ха! – В голосе клиента проскальзывало недоверие.
– Как дела? Горлышко не болит?
– Ничего не нашли. Отпустили.
– Ну, еще бы! Готовился, наверное, в Сеть лазал, да?
Он уже держался свободно, с наглинкой.
– Зря иронизируете. Вам, как доктору, это было бы познавательно, особенно про отравления: все расписано – и дозы, и комбинации… Рекомендую.
Господи, как же она с таким жить-то могла? Веня хотел было что-то сказать, но опередил Тит:
– Ну, ты мудак! – Его вдруг конкретно прорвало. – Ну ты, бля, чмо! Вали отсюда, чтоб я тебя здесь не видел!
Спорить с представителем власти молодой человек не хотел. Он повернулся к Кате:
– Пойдем? – и потом к нам: – Вы нас не подвезете?
– Нас?
– Да. Ко мне, на Руставели, я заплачу.
ОН ЕЕ ДАЖЕ НЕ СПРАШИВАЕТ!!! От стыда и унижения Катя заплакала.
– Божья роса – да, чувак?
– Не понял.
– Пешком дойдешь.
Мы вышли.
– Слышь, сержант, сядь в кабину. Вова, давай туда же, а потом в отдел, ладно? – Веня достал мобильник. – Говори номер, Кать.
– Зачем?
– Говори, говорю.
– Восемь-девять-один-один, семь-семь-два, два-один-восемь-два…
– Алло, Саша? Северов, со скорой. Катя с нами, мы едем, минут через пять будем…
– Да зачем, не надо. Я сама…
– Все в порядке… Да… Встречайте…
– Ф-ф-фу-ты, ё! Сколько время?
– Без пятнадцати три. Шесть часов продержаться…
Остановились. Бирюк заглянул в салон.
– Идите, смотрите – тело лежит.
– Да твою ж мать!
Пьянец.
– Цел?
– Цел. Спит, сволочь. Может, вытрезвон вызовем?
– Ага, сейчас – помчались они к нам среди ночи, в рукава не попадая. Давай его лучше в подъезд затащим? К батарее прислоним, чтоб не замерз, а поутру сам уйдет.
– Слушай, ну его на хер! – Это уже Тит вступил. – Мало ли, помрет он там, и нам в восемь утра труп подкинут – в самую пересменку.
– Блин!
– Ну, чё ты? Ты ж понимаешь…
Северов помолчал, решая.
– Ладно, «после судорог» ему нарисуем и в Солидарь скинем.
Они закинули алкаша на пол, тот даже не рыпнулся.
– У-у-у, паскуда – поубывав бы! Двигаем, Вов…
– Три очка. В яблочко!
– Дай я.
Бросок, полет, грохот.
– Мазила!
– Ладно-ладно – где ты сидишь и где я. Сравнил.
Появился Северов, уже собранный.
– О! Ты, я вижу, времени не теряешь. Поправишься?
– Не. Домой, спать.
– Когда в следующий раз?
– Через три дня.
– Не надрываешься.
– Так молодость же уходит. Буэна вентура, амигос!
– Привет. Выходишь?
Северов вытащил из ушей лапки наушников.
– Что слушаешь?
– Ю-Би сорок. Самое то после суток.
Двери открылись. Он вышел первым и подал мне руку.
– Тебе куда?
– Прямо.
– Пойдем кофе выпьем.
– Денег нет. Аллес гемахт.
– Я угощаю.
– Не хочу.
– Пойдем.
Он внимательно посмотрел на меня:
– Что, так серьезно?
Я кивнула.
– Тогда пошли ко мне. Позавтракаем, как люди. Не торопишься?
– Нет.
Мы шли по наледи, скользя и взметая фонтанчики талой воды. Он оттопырил локоть, и я взяла его под руку. На душе было хорошо и спокойно. Мы молчали.
– Чуднó, правда?
– Угу.
– Возьмем что-нибудь?
– Не надо, все есть. Ты творог любишь?
– Люблю.
Разбрызгивая грязь, пролетали маршрутки. Мы выжидали. На лицо оседала противная влага.
– О, «окно». Бежим?
В подъезде было тепло и сухо. Когда мы зашли, под лестницей завозилось и из-под нее выползли две собаки. Одна рыжая и суетливая, другая угольно-черная, мрачная, непрошибаемая. Рыжая егозила, черный же молча ткнулся Вене в ладонь и вопросительно посмотрел вверх. Северов вытащил пакет с обрезью и разделил между ними. Псы зачавкали.
– Твои?
– Общие. Это – Базука, а этот, черный, Маузер.
– Давно они тут?
– Года два где-то. Зимой появились, щенками. Холодно было, жалко. Домой, правда, никто не взял, а так – пустили. Половики постелили, миски поставили. Как подросли, ошейники им купили.
– А кормит кто?
– По очереди.
Мы поднимались. Стены закатаны светло-зеленым, потолок – свежей известкой, а огромные, до потолка, рамы выкрашены белой краской. Лампы закрыты плафонами, перила – гладкими деревянными планками.
– Только цветов не хватает.
– На зиму убираем – мерзнут.
– С ума сойти! У нас, помню, на станции Че с Паком хотели сортир облагородить – так никто не скинулся, а тут целый подъезд…
– Ну, у нас тоже не все гладко шло. Была пара уродов – харкали, бычки кидали, счетчики повадились свинчивать. Мы их предупредили разок, а потом пришли и отметелили всем подъездом. Каждый по разу сунул – в момент исправились.
– Сурово.
– Зато эффективно. Пришли.
Он жил на четвертом. Деревянная дверь, один замок.
– Входи.
Маленькая прихожая, высокое, в рост, зеркало. Напротив двери фотография в рамке – узкоглазая девочка заразительно улыбается в объектив. На стенах проклеенные прозрачным скотчем карты и яркие красно-белые флаги в звездах и полумесяцах.
– Ну, блин, ваще-е! Откуда?
– Этот – из Турции, а тот из Туниса.
Прикрученная к стене панель с крючками: пуховая жилетка с буквами WWF, теплая клетчатая рубаха, зимняя куртка с карманом, словно у кенгуру. Ящик для обуви, треугольный столик в углу. Ключи, спички, перчатки, мелочь. Пачка квитанций, зажатая канцелярской клипсой.
И чисто. Тепло и чисто, как в подъезде.
– Проходи, обнюхивайся; я скоро.
– А ты куда?
– На кухню, завтрак готовить.
– Можно в ванную?
– Валяй. Чистые полотенца там.
– Можно я душ приму?
Он поднял бровь.
– Сильно! Принимай.
Совмещенный санузел. Все в кафеле, убогая сидячая ванна заменена простой душевой кабиной с прозрачной, усеянной морскими звездами занавеской. Рядом стеллаж: наверху полотенца, внизу корзина для барахла. Ярчайший свет, стиральная машина в углу.
– Держи.
Он просунул в дверь выцветшую ковбойку и через секунду уже гремел посудой на кухне.
Блестящие краны, ласковая вода. Я долго стояла под душем, сдерживая нетерпение, наслаждаясь предвкушением нового, ни на что не похожего…
Он пробарабанил в дверь.
– У тебя там еще жабры не выросли? Выходи, кушать подано…
На столе стоял завтрак. Яичница с жареными сосисками, творог, кофе.
– Ух ты! Америка. Каждый день так завтракаешь?
– Только после работы. А так, обычно, овсянка, яйцо, жареный хлеб…
– У тебя так кайфово. Особенно в ванной.
– А то! Сам делал. Каждую плитку помню, как кум Тыква кирпичи. А этот… этот я купил на те деньги, что скопил на курицу к празднику…
– А мебель? Тоже сам?
– Ну. ДСП, полсотни шурупов и самоклейка.
В кухне светло и не тесно. До всего можно дотянуться не сходя с места. Мягкий свет, фотки на стенах.
– Твои?
Он кивнул и отхлебнул кофе.
– Передай печенье.
– Если б не я, наверное, сразу в постель завалился?
– Не. Сначала поесть, затем в душ и только потом спать. Как проснешься – еще раз в душ, и три дня как белый человек.
– Хорошо тебе. Многие после суток вообще не ложатся – семья, обед, уборка или на вторую работу надо, а с утра снова на смену.
– Ну и зря. Не приведи господь, оторвет ноги по самый член – о чем тогда вспоминать? О битой пьяни? О немытых бабах с опрелостями под грудями?
– Бррр.
– Знал я одну тетку – тридцать лет на одной станции отработала. Вышла на пенсию, встречаю ее через год: что, спрашиваю, Инн Санна, скучаете по скорой? А она: Веня, я ее ненавижу! Я сама у себя жизнь украла – такое ощущение, что все эти годы в коме была.
– А если другого ничего не умеешь?
– Это только так кажется. Посиди, подумай, мечты свои вспомни.
– Мечтой сыт не будешь, все равно на что-то жить надо.
– Ларис, крыша есть, тепло подводят, одежды навалом, в кране вода горячая, в магазине еда готовая – ни сеять не надо, ни жать, ни скотину откармливать. Знай, чего хочешь, делай это и будь счастлив.
Он потянулся.
– Ладно, осваивайся. Я в душ…
Окна выходили на восток и на юг. На уровне подоконника качались верхушки деревьев. Балкон застеклен, балконная дверь распахнута, в комнате светло и просторно. Легкая тахта – простыня растянута квартетом хирургических «цапок», – и стеллажи от пола до потолка. Книги, кассеты, компакты. По обе стороны от окна, в углах, треугольные столики – на одном компьютер, на другом усилитель.
Обои под мешковину. У торцевой стены два узких, полметра шириной, шкафа: ковбойки, свитера, джинсы. Штаны с набедренными карманами. В другом – комплекты белья и два чистых, пахнущих порошком, спальных мешка. На стенах фотографии в рамках, промеж стеллажей две гитары.
И повсюду висели «мелодии ветра». По комнате гулял легкий сквозняк, и они непрерывно позвякивали. Вместо люстры свисала «мелодия» в метр длиной, а комнату освещали светильники на прищепках, дававшие мягкий и рассеянный свет.
Я тронула большую «мелодию». Звук был потрясающий.
И ни телевизора, ни видео, ни даже радио. Первый раз в жизни я оказалась в доме, где нет телика. Даже у самых пропитых люмпенов, спящих на драных матрасах без простыней и на подушках без наволочек, непременно имелись телевизор и видик. Северов обходился без них. Он даже без магнитофона обходился – просто плеер, воткнутый в усилитель. И горы компактов. Я взяла один, на нем было написано «Макс». Нажала power, вставила диск…
Шум электронного ветра, гитарные переборы:
– Нравится?
– Да. Это кто?
– Так, корефан один.
– Это он сам написал?
– Сам.
– Про меня песня. Знаешь, я вчера как увидела, сразу поняла – ты!
И тут мы наконец-то поцеловались…
– Ты спишь?
Он не ответил.
Спать не хотелось. В груди жгло и ворочалось, словно устраивалось поудобнее и никак не могло устроиться.
Он уйдет!
Я привернула громкость. На стеллажах выстроились картонные фотоальбомы. Я потянула один.
Мосты, каналы, аккуратные домики. Яркие краски цветочных рынков. Конопля в кадках. Обкуренный Северов с потусторонним взглядом. Он же, с гитарой, играет в дуэте с белокурым и тощим хиппи с губной гармошкой – оба изогнулись как луки, не замечая стоящих вокруг туристов…
Париж. Триумфальная арка. Художники с мольбертами. Большая белая церковь. Дядьки, продающие книжки на набережной. Парк. Северов и льноволосая девчонка: положив головы на плечи друг другу, спят в спальниках на газоне…
– А какое это имеет значение?
– Самое непосредственное. Раз у вас нет ни сумки, ни рюкзака, значит, этот нож был у вас в кармане, так? Так.
Теперь смотрим: лезвие больше десяти сантиметров, имеется кровосток и упор для пальцев.
Участковый саданул лезвием по бетону дверного проема и осмотрел кромку.
– Изделие выполнено из твердой, неотпущенной стали и остро заточено. Холодное оружие. Разрешение на ношение, пожалуйста.
– Да такие ножи в любом ларьке продаются!
– Разрешение есть?
– Да какое разрешение? Вам что, придраться, что ли, не к чему?
– Так. Разрешения нет. Незаконное приобретение, хранение и ношение холодного оружия плюс публичное оскорбление сотрудника правоохранительных органов при исполнении служебных обязанностей. Проедемте с нами.
Попал парниша.
– Так, теперь с этим. – Участковый обратился к Северову: – Данные мы сняли, куда вы его?
– Еще не знаю, запросить надо.
– Я никуда не поеду.
– Вопрос обсуждению не подлежит.
– Я еще раз говорю: Я Н-И-К-У-Д-А НЕ П-О-Е-Д-У!
– А хотят ли вас здесь видеть, вы не задумывались?
– Это уже не ваше дело.
– Ошибаетесь, мое. Уж коли вызвана скорая, то ответственность за пациента целиком и полностью ложится на меня.
– Я скорую не вызывал.
– Вы – нет, а ваш товарищ – да. Кстати, по предварительному сговору с вами же.
– Не несите чушь. Я не знаю его.
Веня ухмыльнулся.
– Ай донт ноу хим! Истинно говорю тебе: еще не пропоет петух, как ты трижды отречешься от меня. В общем, так, драгоценный, с боем или без боя, а ехать придется. Лучше это сделать без боя. Тогда я пишу в диагнозе «демонстрация суицида» и после осмотра ЛОРа вы свободны, как ветер прерий. В противном случае мы вас пеленаем, рисуем суицидальную попытку и везем в дурку, со всеми вытекающими.
– Вы гарантируете, что после осмотра меня отпустят?
– Я ничего не гарантирую. Сочтут нужным оставить – останетесь. – Северов повернулся к старшему: – Капитан, нам бы сопровождающего.
– Обратно отвезете?
– Не вопрос!
– Тит, съезди.
– Я без нее не поеду. – Суицидник посмотрел на мента. – И дайте мне слово офицера, что…
– ТЫ, ДЕШЕВКА СРАНАЯ, А НУ, ПОДНЯЛ ЖОПУ И ПУЛЕЙ В МАШИНУ! ЛЕЖИТ ТУТ ОБОССАННЫЙ, СУКА, ГОЛУБУЮ КРОВЬ КОРЧИТ! СЛОВО ОФИЦЕРА ЕМУ ДАВАЙ! ВСТАЛ! Я СКАЗАЛ!! ГОВНО!!! И ТОЛЬКО ВЯКНИ ЕЩЕ, ПАДАЛЬ, КЛИТОР ВЫРВУ!
Все посмотрели на меня с удивлением. Юноша откинулся на постель.
– Разговор окончен.
– Вы опять за свое?
– Я все сказал.
Влюбленного заломали. Он истошно орал и, повисая на руках, выкрикивал на весь дом: «Катя! Катя!», усиливая всеобщее омерзение. Менты озверели. Его спасало только наше присутствие, он это понимал и орал, брызгаясь, еще громче. Северов резюмировал:
– Я б такими наполнял баржи и топил в Финском заливе.
Щелкнули наручники, чмокнуло несколько оплеух. Девчонка не выдержала:
– Оставьте его. Я поеду.
– Не стоит – он же только этого и добивается.
– Я знаю. Он мне уже так надоел.
– Так оставайтесь. Слышь, парень, не пускай ее!
– Не надо. Не надо, Саш, я поеду. Я с ним поговорю…
Мы курили, стоя на мозаичном полу приемника. Я, Веня, девушка Катя и мент Тит. Под ногами угадывалось выложенное при царе «SALUS AEGROTI SUPREMA LEX»[31]. Надпись пересекали дорожки следов и разводы половых тряпок. Северов ухмыльнулся:
– Символично.
Ромео обследовался. Добившись своего, он, лежа раненым героем, всю дорогу рассказывал Кате о своих чувствах, а узнав, что по ее просьбе едем не в дурку, повеселел и даже попытался вести задушевную беседу с ментом. Но тот за все время не произнес ни единого слова и лишь в приемнике, склонившись над зажигалкой и глянув вслед, коротко бросил:
– Обсосок.
Катя частила затяжками, не зная, куда девать ломкие пальцы. Скулы ее заострились, глаза потемнели, лицо осунулось.
– Да-а, довел он тебя. Бить пробовали?
– Некому.
– А парень твой?
– Его самого несколько раз отметелили. Этот подослал.
– Что, сам не пошел?
– Да какое тут «сам», о чем вы?
Тит угрюмо хмыкнул.
– Он гопоту подсылал, а сам невдалеке стоял, прятался. Потом, когда понял, что Саня не отступит, – травиться начал. Нажрется таблеток, записку напишет и звонит, прощается. Со мной, с родителями, с друзьями… Они, естественно, в скорую. Те приедут – дверь открыта. Не запирался. И таблетки подбирал неопасные. Мамаша его достала, мои меня задолбали, друзей общих всех подключил. Мы уж с Сашкой и квартиру сняли втихую, и телефоны сменили – все равно выследил. Вот, теперь новое шоу придумал – вешаться.
– Ну, и на фига ж ты с нами поехала?
– Я не знаю… Ничего к нему не чувствую, одно отвращение. Поговорить хотела по-хорошему.
– Ну и как, поговорила?
– Ни слова не дал сказать. Вон, товарищ сержант слышал.
Товарищ сержант прикурил новую сигарету.
– Зря ты его, доктор, в дурдом не свез. Мы б с ним в следующий раз не церемонились.
– Черт его знает, может, и зря… дай-ка и мне одну… думаешь, будет следующий раз?
– Да, как два пальца!
– Знаешь, такие вещи даром не проходят, это все равно что Провидение искушать. Выберет другого напарника, а у того, скажем, зуб на него чуть ли не с детства – полюбуется на конвульсии и уйдет, насвистывая: а повиси-ка, брат, подольше!
– Слушай, – Тит обратился ко мне, – а это не с тобой мы прошлой осенью синюшника констатировали? Тоже на ремешке вешался, попугай.
Было такое.
– А-а, помню-помню. Он еще на ремень ваты навертел и бинтом обернул, чтоб не давило. А вешался стоя: просто подогнул ноги, типа, если что – встану обратно.
– И что?
– Не встал, Кать. Осиротел город.
Появился спасаемый.
– Слушайте, я еще на входе хотел спросить: а что здесь на полу написано?
– Сюда на носилках, отсюда в гробу!
– Ха! – В голосе клиента проскальзывало недоверие.
– Как дела? Горлышко не болит?
– Ничего не нашли. Отпустили.
– Ну, еще бы! Готовился, наверное, в Сеть лазал, да?
Он уже держался свободно, с наглинкой.
– Зря иронизируете. Вам, как доктору, это было бы познавательно, особенно про отравления: все расписано – и дозы, и комбинации… Рекомендую.
Господи, как же она с таким жить-то могла? Веня хотел было что-то сказать, но опередил Тит:
– Ну, ты мудак! – Его вдруг конкретно прорвало. – Ну ты, бля, чмо! Вали отсюда, чтоб я тебя здесь не видел!
Спорить с представителем власти молодой человек не хотел. Он повернулся к Кате:
– Пойдем? – и потом к нам: – Вы нас не подвезете?
– Нас?
– Да. Ко мне, на Руставели, я заплачу.
ОН ЕЕ ДАЖЕ НЕ СПРАШИВАЕТ!!! От стыда и унижения Катя заплакала.
– Божья роса – да, чувак?
– Не понял.
– Пешком дойдешь.
Мы вышли.
– Слышь, сержант, сядь в кабину. Вова, давай туда же, а потом в отдел, ладно? – Веня достал мобильник. – Говори номер, Кать.
– Зачем?
– Говори, говорю.
– Восемь-девять-один-один, семь-семь-два, два-один-восемь-два…
– Алло, Саша? Северов, со скорой. Катя с нами, мы едем, минут через пять будем…
– Да зачем, не надо. Я сама…
– Все в порядке… Да… Встречайте…
– Ф-ф-фу-ты, ё! Сколько время?
– Без пятнадцати три. Шесть часов продержаться…
Остановились. Бирюк заглянул в салон.
– Идите, смотрите – тело лежит.
– Да твою ж мать!
Пьянец.
– Цел?
– Цел. Спит, сволочь. Может, вытрезвон вызовем?
– Ага, сейчас – помчались они к нам среди ночи, в рукава не попадая. Давай его лучше в подъезд затащим? К батарее прислоним, чтоб не замерз, а поутру сам уйдет.
– Слушай, ну его на хер! – Это уже Тит вступил. – Мало ли, помрет он там, и нам в восемь утра труп подкинут – в самую пересменку.
– Блин!
– Ну, чё ты? Ты ж понимаешь…
Северов помолчал, решая.
– Ладно, «после судорог» ему нарисуем и в Солидарь скинем.
Они закинули алкаша на пол, тот даже не рыпнулся.
– У-у-у, паскуда – поубывав бы! Двигаем, Вов…
Алехина
Утром все были слегка не в себе. Начальство отсутствовало – суббота, и на столе стояли банки с джин-тоником. Корзина в углу была заполнена ими доверху, но это не спасало ее от могучих баскетбольных бросков. Жестянки летели по навесной траектории, как снаряды из гаубицы, и со звоном приземлялись на вершине внушительной пирамиды, разваливая без того шаткое сооружение.– Три очка. В яблочко!
– Дай я.
Бросок, полет, грохот.
– Мазила!
– Ладно-ладно – где ты сидишь и где я. Сравнил.
Появился Северов, уже собранный.
– О! Ты, я вижу, времени не теряешь. Поправишься?
– Не. Домой, спать.
– Когда в следующий раз?
– Через три дня.
– Не надрываешься.
– Так молодость же уходит. Буэна вентура, амигос!
Алехина
Я тронула его за плечо:– Привет. Выходишь?
Северов вытащил из ушей лапки наушников.
– Что слушаешь?
– Ю-Би сорок. Самое то после суток.
Двери открылись. Он вышел первым и подал мне руку.
– Тебе куда?
– Прямо.
– Пойдем кофе выпьем.
– Денег нет. Аллес гемахт.
– Я угощаю.
– Не хочу.
– Пойдем.
Он внимательно посмотрел на меня:
– Что, так серьезно?
Я кивнула.
– Тогда пошли ко мне. Позавтракаем, как люди. Не торопишься?
– Нет.
Мы шли по наледи, скользя и взметая фонтанчики талой воды. Он оттопырил локоть, и я взяла его под руку. На душе было хорошо и спокойно. Мы молчали.
– Чуднó, правда?
– Угу.
– Возьмем что-нибудь?
– Не надо, все есть. Ты творог любишь?
– Люблю.
Разбрызгивая грязь, пролетали маршрутки. Мы выжидали. На лицо оседала противная влага.
– О, «окно». Бежим?
В подъезде было тепло и сухо. Когда мы зашли, под лестницей завозилось и из-под нее выползли две собаки. Одна рыжая и суетливая, другая угольно-черная, мрачная, непрошибаемая. Рыжая егозила, черный же молча ткнулся Вене в ладонь и вопросительно посмотрел вверх. Северов вытащил пакет с обрезью и разделил между ними. Псы зачавкали.
– Твои?
– Общие. Это – Базука, а этот, черный, Маузер.
– Давно они тут?
– Года два где-то. Зимой появились, щенками. Холодно было, жалко. Домой, правда, никто не взял, а так – пустили. Половики постелили, миски поставили. Как подросли, ошейники им купили.
– А кормит кто?
– По очереди.
Мы поднимались. Стены закатаны светло-зеленым, потолок – свежей известкой, а огромные, до потолка, рамы выкрашены белой краской. Лампы закрыты плафонами, перила – гладкими деревянными планками.
– Только цветов не хватает.
– На зиму убираем – мерзнут.
– С ума сойти! У нас, помню, на станции Че с Паком хотели сортир облагородить – так никто не скинулся, а тут целый подъезд…
– Ну, у нас тоже не все гладко шло. Была пара уродов – харкали, бычки кидали, счетчики повадились свинчивать. Мы их предупредили разок, а потом пришли и отметелили всем подъездом. Каждый по разу сунул – в момент исправились.
– Сурово.
– Зато эффективно. Пришли.
Он жил на четвертом. Деревянная дверь, один замок.
– Входи.
Маленькая прихожая, высокое, в рост, зеркало. Напротив двери фотография в рамке – узкоглазая девочка заразительно улыбается в объектив. На стенах проклеенные прозрачным скотчем карты и яркие красно-белые флаги в звездах и полумесяцах.
– Ну, блин, ваще-е! Откуда?
– Этот – из Турции, а тот из Туниса.
Прикрученная к стене панель с крючками: пуховая жилетка с буквами WWF, теплая клетчатая рубаха, зимняя куртка с карманом, словно у кенгуру. Ящик для обуви, треугольный столик в углу. Ключи, спички, перчатки, мелочь. Пачка квитанций, зажатая канцелярской клипсой.
И чисто. Тепло и чисто, как в подъезде.
– Проходи, обнюхивайся; я скоро.
– А ты куда?
– На кухню, завтрак готовить.
– Можно в ванную?
– Валяй. Чистые полотенца там.
– Можно я душ приму?
Он поднял бровь.
– Сильно! Принимай.
Совмещенный санузел. Все в кафеле, убогая сидячая ванна заменена простой душевой кабиной с прозрачной, усеянной морскими звездами занавеской. Рядом стеллаж: наверху полотенца, внизу корзина для барахла. Ярчайший свет, стиральная машина в углу.
– Держи.
Он просунул в дверь выцветшую ковбойку и через секунду уже гремел посудой на кухне.
Блестящие краны, ласковая вода. Я долго стояла под душем, сдерживая нетерпение, наслаждаясь предвкушением нового, ни на что не похожего…
Он пробарабанил в дверь.
– У тебя там еще жабры не выросли? Выходи, кушать подано…
На столе стоял завтрак. Яичница с жареными сосисками, творог, кофе.
– Ух ты! Америка. Каждый день так завтракаешь?
– Только после работы. А так, обычно, овсянка, яйцо, жареный хлеб…
– У тебя так кайфово. Особенно в ванной.
– А то! Сам делал. Каждую плитку помню, как кум Тыква кирпичи. А этот… этот я купил на те деньги, что скопил на курицу к празднику…
– А мебель? Тоже сам?
– Ну. ДСП, полсотни шурупов и самоклейка.
В кухне светло и не тесно. До всего можно дотянуться не сходя с места. Мягкий свет, фотки на стенах.
– Твои?
Он кивнул и отхлебнул кофе.
– Передай печенье.
– Если б не я, наверное, сразу в постель завалился?
– Не. Сначала поесть, затем в душ и только потом спать. Как проснешься – еще раз в душ, и три дня как белый человек.
– Хорошо тебе. Многие после суток вообще не ложатся – семья, обед, уборка или на вторую работу надо, а с утра снова на смену.
– Ну и зря. Не приведи господь, оторвет ноги по самый член – о чем тогда вспоминать? О битой пьяни? О немытых бабах с опрелостями под грудями?
– Бррр.
– Знал я одну тетку – тридцать лет на одной станции отработала. Вышла на пенсию, встречаю ее через год: что, спрашиваю, Инн Санна, скучаете по скорой? А она: Веня, я ее ненавижу! Я сама у себя жизнь украла – такое ощущение, что все эти годы в коме была.
– А если другого ничего не умеешь?
– Это только так кажется. Посиди, подумай, мечты свои вспомни.
– Мечтой сыт не будешь, все равно на что-то жить надо.
– Ларис, крыша есть, тепло подводят, одежды навалом, в кране вода горячая, в магазине еда готовая – ни сеять не надо, ни жать, ни скотину откармливать. Знай, чего хочешь, делай это и будь счастлив.
Он потянулся.
– Ладно, осваивайся. Я в душ…
Окна выходили на восток и на юг. На уровне подоконника качались верхушки деревьев. Балкон застеклен, балконная дверь распахнута, в комнате светло и просторно. Легкая тахта – простыня растянута квартетом хирургических «цапок», – и стеллажи от пола до потолка. Книги, кассеты, компакты. По обе стороны от окна, в углах, треугольные столики – на одном компьютер, на другом усилитель.
Обои под мешковину. У торцевой стены два узких, полметра шириной, шкафа: ковбойки, свитера, джинсы. Штаны с набедренными карманами. В другом – комплекты белья и два чистых, пахнущих порошком, спальных мешка. На стенах фотографии в рамках, промеж стеллажей две гитары.
И повсюду висели «мелодии ветра». По комнате гулял легкий сквозняк, и они непрерывно позвякивали. Вместо люстры свисала «мелодия» в метр длиной, а комнату освещали светильники на прищепках, дававшие мягкий и рассеянный свет.
Я тронула большую «мелодию». Звук был потрясающий.
И ни телевизора, ни видео, ни даже радио. Первый раз в жизни я оказалась в доме, где нет телика. Даже у самых пропитых люмпенов, спящих на драных матрасах без простыней и на подушках без наволочек, непременно имелись телевизор и видик. Северов обходился без них. Он даже без магнитофона обходился – просто плеер, воткнутый в усилитель. И горы компактов. Я взяла один, на нем было написано «Макс». Нажала power, вставила диск…
Шум электронного ветра, гитарные переборы:
Мелодия накатывала, обняв душу, нашептывая что-то ласковое, гладила, успокаивая…
Мягкий свет[32]
Отразился от воды.
Желтый лист
Спрятал все твои следы.
Слабый звук,
Что разносится в тиши, —
То прибой
Или плач моей души…
Ветер раскачивал город и барабанил дождем в стекла. Колокольчики звякали: тинь-тинь-тинь. Я стояла и слушала. Макс. Наверное, приятель, иначе бы он написал по-другому.
О тебе
Птицы соберутся в клин.
О тебе
Мне напомнит сизый дым.
Пустота,
Только мокрые глаза.
Это дождь
И последняя гроза…
Он обнял меня сзади.
Скоро снег
Чистотой наполнит мир.
Я вернусь
В туфлях стоптанных до дыр.
И никто
Мне не сможет помешать
Просто жить
И надеяться и ждать
Лишь тебя…
– Нравится?
– Да. Это кто?
– Так, корефан один.
– Это он сам написал?
– Сам.
– Про меня песня. Знаешь, я вчера как увидела, сразу поняла – ты!
И тут мы наконец-то поцеловались…
Плеер был запрограммирован на повтор. Я не слышала ничего, а сейчас включилась опять. Веня сонно потянулся ко мне и, зарывшись в подушку, затих.
За окном поет пурга
О тебе,
За окном лежат снега.
Пустота,
Потолок и три стены.
Мир опять
В ожидании весны…
– Ты спишь?
Он не ответил.
Спать не хотелось. В груди жгло и ворочалось, словно устраивалось поудобнее и никак не могло устроиться.
Он уйдет!
Я привернула громкость. На стеллажах выстроились картонные фотоальбомы. Я потянула один.
Мосты, каналы, аккуратные домики. Яркие краски цветочных рынков. Конопля в кадках. Обкуренный Северов с потусторонним взглядом. Он же, с гитарой, играет в дуэте с белокурым и тощим хиппи с губной гармошкой – оба изогнулись как луки, не замечая стоящих вокруг туристов…
Париж. Триумфальная арка. Художники с мольбертами. Большая белая церковь. Дядьки, продающие книжки на набережной. Парк. Северов и льноволосая девчонка: положив головы на плечи друг другу, спят в спальниках на газоне…
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента