После короткой паузы слева от Эйхорд а прозвучал твердый голос:
   — Разрешите мне ответить на заданный вопрос, — это был Биссел, член муниципального совета, заклятый враг полицейского департамента. — Я думаю, мы знаем, каков прогресс у полиции в деле убийства Хоут. И, кстати, каков прогресс в прекращении потока насилий. Нулевой! Они забыли присягу и свои обязанности защищать честную законопослушную публику, исправно платящую им жалованье. Человек на улице больше не чувствует себя защищенным от маньяков и убийц.
   Раздались громкие аплодисменты.
   — Джек, мистер Биссел говорит правду? Неужели мы полностью беззащитны?
   — Я не могу с этим согласиться. Полиция делает все, что в человеческих силах, чтобы защитить законопослушных граждан, но мы живем не в фашистском государстве. Нельзя арестовать человека, попавшего под подозрение, только за то, что он мог совершить преступление. Основа нашей деятельности по законам общества такова, что, пока преступление не совершено, мы можем только наблюдать. Но вот когда преступность растет, в наш огород летят камни. Поэтому утверждение члена муниципального совета Биссела, что мы не выполняем наших задач по охране населения, ошибочно.
   — А правда ли, что преступлений, связанных с насилием, сейчас больше, чем за все время истории, даже если принять во внимание значительный прирост населения?
   — В некоторых местах большая преступность, в других — меньшая. Насилие есть повсюду.
   — Но достаточны ли меры, принимаемые полицией для противостояния растущей волне насилий? Похоже, что нет.
   — Иногда мы добиваемся успеха, иногда терпим неудачу. Я считаю, что максимум, что может полиция, — это хорошо выполнять свою работу. Все относительно. Мы живем в обществе, где низкооплачиваемые, работающие и днем, и ночью, без праздников и выходных, офицеры правопорядка стоят между честными людьми и преступниками. С увеличением народонаселения возрастает и преступность, естественно, работа становится более трудной. Кроме того, иногда и закон бывает на стороне преступников.
   — Что вы имеете в виду?
   — Насильник, рецидивист должны находиться в тюрьме. Однако современное правосудие слишком снисходительно к ним. Этому способствуют и прокуратура, и адвокаты, и то, что тюрьмы переполнены. Такая атмосфера позволяет опасным преступникам очень быстро возвращаться на улицы. Иногда их поспешно и бездумно освобождают под честное слово, под залог, приостанавливают приговоры, которые никогда...
   — Современная система тюремной изоляции ненадежна, — перебил Биссел. — А известно ли вам, что полный пансион постояльца в самом фешенебельном отеле Бакхеда обходится дешевле, чем содержание одного уголовника, составляющее восемьдесят четыре доллара в день. Вы вслушайтесь, что предлагает полицейский, чтобы остановить преступность! Построить больше тюрем! Можно подумать, что у налогоплательщиков бездонные кошельки. Нет, тюрьмы — не решение вопроса.
   Эйхорд взглянул на Биссела и заговорил:
   — Действительно, тюрьмы сами по себе не решают вопроса радикально, ну а какова альтернатива? Рабочие программы? Психиатрические учреждения? Консультации? Насильники, опасные преступники, рецидивисты должны содержаться в тюрьмах. Нам необходимо большее тюремное пространство для изоляции преступников. Сейчас, в связи с ограниченностью тюремных площадей, перед нами стоит масса проблем. Когда нас — систему правосудия — вынуждают принять решение об условном наказании, мы попадаем в очень опасное положение. Антисоциальные элементы возвращаются на улицу к прежним занятиям. К сожалению, реальность такова, что нам необходимо больше мест, где можно изолировать преступников. Но никто не хочет строить больше тюрем, никто не хочет тратить доллары налогоплательщиков, но все хотят улучшения правоохранительной системы, большей помощи от полицейских, безошибочных решений. И всего этого хочется без увеличения затрат. Такова природа любого в этой студии, Джинджер. — Он взглянул на журналистку.
   — Как так? — спросила она.
   — Очень просто. Мы все хотим попасть на небеса, верно? Но никто не хочет умирать.

Бакхедское управление

   — Вам необходимо обратиться к частному адвокату, — сказал Эйхорд человеку на другом конце телефонного провода. — Нет, я не могу. Отлична. Так и сделаем. Я позвоню вам позже. — Он повесил трубку как раз вовремя, поскольку со ступенек лестницы донесся гулкий звук шагов толстого Дана. Заслышав их, Монрой Тукер, сидевший в комнате вместе с Эйхордом, проворчал:
   — Паршивый идиот, а не полицейский. Опять мне сегодня работать в паре с этим кретином. — Он передал Эйхорду захватанную банку кофе.
   В кафе на противоположной стороне улицы так называемый кофе был жуткой бурдой, а картонные стаканчики делали его еще хуже, но все-таки он был лучше, чем то пойло, которое они варили в дежурной машине.
   — А что тот двести второй номер, который я дал тебе вчера? — обратился Эйхорд к спине Дана, пока тот копался в своем мешке, доставая вещи.
   — Мрак, — ответил Дан, оставив наконец в покое мешок и протягивая напарнику картонный стаканчик с кофе.
   Выпив его, Тукер кивнул и добавил:
   — Точно.
   Но Эйхорд не унимался:
   — Дан, найди мне номер частной адвокатуры.
   — По-твоему, я похож на паршивую телефонную книгу?
   — Ты похож на плавающее дерьмо с летающей лодки «Каталина», но речь не о том, дай номер двести два, который ты вчера получил от меня.
   — Сейчас. Жди. — Он, не обращая внимания на Эйхорда, тяжело уселся за свой стол, перекосив своей тяжестью треснутый, готовый развалиться стул, и с упоением занялся едой.
   — Если можно, в этом году, пожалуйста, — терпеливо сказал Эйхорд.
   — Черт, как жрать хочется, — жалобно простонал Дан, жадно запихивая в себя огромный сладкий пончик, — подкинь-ка мне еще один.
   Работа в управлении Бакхеда шла своим чередом. Засасывала рутина, и Эйхорд, даже если бы очень хотел, едва ли мог что-нибудь изменить. Китаец и толстяк — Джеймс Ли и Дан Туни — были коллегами и друзьями Эйхорда сто лет: эти парни не бросали его все годы беспробудного пьянства, а со смертью Джеймса Дан и Джек осиротели и стали друг другу дороже прежнего. В последние месяцы Дан до смешного опекал Эйхорда. Вдобавок у него возникло ощущение, что он в чем-то обманул ожидания окружающих. Он начал небрежно относиться к работе, а когда ему назначили нового партнера, и вовсе стал делать все, чтобы вылететь с работы. Нечто похожее происходило и с Эйхордом.
   Монрой Тукер, массивный, с огромными кулачищами, чернокожий детина был не лучшим партнером для Дана. Начальство, похоже, не понимало того, что, хотя Туни и работал многие годы в паре с китайцем, он не стал специалистом в межнациональных отношениях. Расовая ненависть была в крови у Туни и Тукера, и для одной упряжки они не годились. Отношения между ними были крайне неровными, но Дан в конце концов более или менее пришел в себя и начал постепенно возвращаться к нормальной полицейской работе. Однако до безупречности в выполнении служебных обязанностей было еще далеко.
   — Ууух, — промычал Дан с полным ртом, передавая Эйхорду лист бумаги липкой рукой.
   — Спасибо, — сказал Джек с демонстративной брезгливостью взяв листок двумя пальцами и стряхивая с него крошки.
   — Только я в этом паршивом месте знаю, чего он хочет, — сказал Дан, с шумом прихлебывая кофе и рассеянно утираясь полой своей рубашки.
   Расовая проблема — это, конечно, не единственное, что мешало нормальным служебным отношениям Тукера и Туни. И Эйхорд помнил, что это началось при расследовании первого же преступления, которым они совместно занимались. Женщина с ухажером погибли от пулевых ранений. Одно из тех дел, которые выглядят неправдоподобно, если облечь их в слова.
   Джек вспомнил тот дом, будто это произошло вчера. Жалкая, захудалая двухэтажная квартирка, огороженная полицейской оранжевой лентой с табличкой: «Не заходить за полицейское ограждение». Он видит, как полицейские вводят внутрь, и кровь, и тела.
   У каждого собственный стиль расследования. Эйхорд всегда стремился почувствовать преступление, понять самую суть, ощутить ауру. Дан, когда еще относился к работе серьезно, был труженик, работяга. Пунктуальный, дотошный. Его скрупулезность была незаменима при поисках улик. Тукер же походил на паровой каток. Его метод расследования заключался в том, чтобы нестись на всех парах до тех пор, пока не упрешься с размаху в стену.
   — Здесь, — сказал Дан, и Эйхорд вошел в комнату, где лежал мужчина.
   — Дробовик? — прозвучал риторический вопрос.
   Выглядело это как самоубийство. Одно из тягостных бытовых дел, которые удается раскрыть раз в год по обещанью. С первых минут по свежему следу каждый занялся делом. Было похоже, что мужчина убил женщину тремя или четырьмя выстрелами в упор. Надо было очень сильно возненавидеть человека, чтобы так расстрелять, каждый раз вынимая использованные гильзы и отправляя новый жалящий заряд свинцовой дроби в то, что было человеческим существом. После этого он, по-видимому, убил себя.
   — Он убил ее в спальне. Затем вошел сюда, сел на постель, все тщательно подготовил, приложил оружие к виску и выстрелил.
   — Да, похоже.
   — И размазался по стене.
   Ружье слегка дернулось, и дробь полностью изрешетила лицо мужчины. Что остается от такого лица, представить невозможно, пока сам не увидишь.
   Они с Тукером, Брауном и другими полицейскими были в спальне, где лежала женщина. Вдруг Туни прошептал Эйхорду пугающим шепотом, показывая на что-то в соседней комнате:
   — Смотри!
   Это было прилеплено к зеркалу. Усы мужчины, свисающие с одного конца верхней губы, как если бы они были сбриты ножом. Сообразив, что это такое, Туни слегка подвинул Джека так, что в зеркале смотрелось, будто Эйхорд носит усы мужчины, и, несмотря на кровь повсюду, запах и ужасное отвращение, оба они хмыкнули. А Дан сделал нечто непозволительное во время расследования преступления: потянулся и отодрал от зеркала усы и губу, брезгливо держа их на отлете. В глазах у него появился дьявольский блеск.
   — Эй, Монро-ой, иди-ка сюда! — позвал он и проворчал: — Иногда, черт возьми, мне хочется, чтобы тебя уволили. Монрой! Как ты обходишься без усов?
   — Зачем они мне?
   — Потеребить себя за усы, когда что-то не ладится — это так успокаивает! Все чернокожие пижоны так поступают. А ты что же? Могу вот тебе предложить славный экземплярчик!
   — Вот жопа! — сказал Тукер, поворачиваясь к Эйхорду. — Этот жирный недоумок опять валяет дурака!
   Он терпеть не мог своего напарника, этого белого чурбана с его ослиными шутками. Но эта, последняя, была самой отвратительной. Эйхорд еще не успел ответить Тукеру, как толстый Дан шлепнул что-то на лицо черного копа, приговаривая:
   — Вот! Теперь они у тебя есть. Посмотри-ка, — и придерживая руки полицейского, быстро подталкивал его к залитому кровью зеркалу так, чтобы Монрой мог увидеть себя с мужскими усами в обрамлении остатков губы. В ушах Эйхорда еще и сейчас стоял гневный рев Тукера, его непристойные проклятья, его дикий вопль потрясения и гнева. Он неистово лупил себя по лицу, стряхивая эту гадость, а затем с такой яростью кинулся на Дана, что тот чуть не попал в госпиталь. Эйхорд едва растащил их в разные стороны и с большим трудом успокоил Тукера, невероятное бешенство которого если и показалось присутствующим забавным, то они не рискнули это показать. Но в управлении и сейчас еще вспоминали иногда жестокую шутку толстого Дана:
   — Гляди, это тот самый пижон, которому не понравилось носить усы.

Лас-Вегас

   Красивый мужчина с поразительно прекрасной женщиной пробирались сквозь толпу туристов, суетящихся у регистратуры отеля. Ее красота не осталась незамеченной. Правда, вначале всегда обращали внимание на него, но долго перешептывались потом о ней, строили догадки, кто она такая, фотомодель или дорогая куртизанка.
   Она безмятежно шла за ним, а он привычно улыбался, пока они пробирались через эту толпу. Она знала, что ему нравится быть на виду, это немного расслабляло его. Перед большой игрой он всегда был несколько на взводе, поэтому любая мелочь, способная снять напряжение, становилась плюсом. И ее красота тоже служила этому.
   Она выглядела сногсшибательно, и ему доставляло огромное удовольствие видеть, как не только мужчины, но и женщины замирали с вытаращенными глазами, когда она — когда они — входили в комнату. Больше всего она нравилась ему в сильно открытом платье, которое было на ней всегда, когда они ходили за покупками в универмаги, доступные ему, в клубы, бары, рестораны, но не в казино.
   Когда он играл, то предпочитал, чтобы она выглядела строго. Поэтому он наряжал ее в специально выбранную им для казино одежду: свитера, платья для коктейлей с высоким воротом. Хоть это и не имело особого смысла. Они вдвоем мгновенно привлекали внимание целой толпы самцов, которые давились вокруг них за столами ради мимолетного взгляда на ее грудь, безупречную форму которой не могли скрыть никакие платья и свитера. Эти похотливые взгляды отвлекали его, мешали сконцентрироваться на игре, вот почему он придавал такое большое значение тому, как она одета.
   Вечернее казино жужжало. В неоновом пчелином улье шла большая игра. Людская толчея, клубы сигарного дыма. Они стали пробираться к более свободному столу. Как большинство шикарных тайных притонов в Лас-Вегасе, этот имел всего два игорных стола. Только сидя за таким столом, он ощущал, что живет полной жизнью. Красное и черное. Он чувствовал себя впередсмотрящим на носу корабля, рывками преодолевающего волны, намеренно рисковал, уверенный в своей удаче, ощущая за спиной присутствие великолепной Ники. И поделом этой мелкой рыбешке с разинутыми ртами. Ее удел — оставаться за кормой.
   Они добрались до стола, и он кивком головы и рукой поманил ее к себе.
   — Я люблю твою попку, — прошептал он ей, ощущая ее своей собственностью. Она улыбнулась. Прекрасная, ослепительная, совершенная улыбка. — Ты шикарная любовница.
   Она легко поцеловала его:
   — Я тоже люблю тебя, — и добавила еще что-то нежное, но так тихо, что он не расслышал в шуме.
   Ему нравился этот тихий мелодичный голос. Боже! Она была чудо из чудес! Даже самый предвзятый наблюдатель никогда бы не догадался, что Ники была мужчиной. В это просто невозможно было поверить.
   Он никогда не думал о ней как о мужчине или голубом. Даже в первый раз, когда они занялись любовью, когда он склонил ее на это не имеющее названия таинство, она провела его. Обманула. Он улыбнулся. Это слово просто создано для Ники! Она была именно обманом. И даже потом, догадавшись о желательном для нее анальном аспекте отношений, он принял это за еще одну дурацкую шутку космического комикса. В ней ничего не требовалось изменять, ни клинически, ни юридически.
   Ей нравился способ, который он предпочитал в интимных отношениях. И это совпадало с его желаниями. Он обожал ее чуть виноватый смех в минуты наслаждений, но более всего то мгновение, когда ее прекрасная голова в изнеможении падала к его стопам.
   Он изменил ее жизнь в один вечер. Немедленно убедил отказаться от обмана. Он бы дал ей деньги на операцию, вне всякого сомнения. Но она знала, что он стал бы отговаривать ее от хирургического вмешательства. И периодически они возвращались к этому вопросу.
   — Ты нужна мне такая как есть, — уговаривал он. — Я хотел быть с тобой вместе с самого первого дня нашего знакомства.
   А сейчас хочу этого еще сильнее. Я могу понять твое желание быть как все, но есть ли в этом необходимость? Ты совершенно безупречна, прекрасна, восприимчива и послушна. Привлекательней любой женщины.
   Он вообще никогда не сходил с ума от женских прелестей, предпочитая оральный секс и получая от него самое большое удовольствие, но почти всегда сталкивался с отвращением женщин, особенно зрелых, к этому виду секса. Конечно, он всегда мог заставить женщину сделать то, что ему хотелось, но это таило в себе некоторую опасность. Ее не существовало, когда он использовал для этих целей сводную сестру: она слишком боялась его, но эти треклятые бабы! Эти злобные кошки! Они вполне могли лишить его мужских достоинств! Вот почему он в конце концов стал предпочитать анальный секс.
   Он видел в Ники прекрасную женщину с одним маленьким физическим недостатком. Или достоинством? Впрочем, это не имело значения. Ведь в остальном она была совершенна. У нее безупречные груди. «Беверли-Хиллз» — называл он их. Этот милый чуть вздернутый носик, как у какой-то кинозвезды. Худощавая. Чертовски обаятельная. Изумительные ноги! К великому счастью, они не нуждаются в совершенствовании. Большинство парней, изменяющих пол, не могут похвастать формой ног. Она же была безукоризненно прекрасна, и могла дать фору любой женщине.
   — Снова не вы, — сказала ему крупье.
   Он любил, когда работала Альберта.
   — Ничего, — улыбнулся он и выложил деньги, — всему свое время.
   — Фишек — на девять тысяч девятьсот баксов, и четыре по двадцать пять, — заказал он Альберте.
   — Да, сэр, — ответила она, устанавливая их стопкой на столе.
   Прямо перед ним стоял незнакомый управляющий игорного зала, напоминая девушкам, чтобы внимательно проверяли деньги, но обращался, очевидно, к новенькой, еще без таблички с именем на кармашке.
   — Всегда смотри на обратную сторону банкнот, — громко говорил он, не обращая внимания на человека в инвалидном кресле.
   Наставив девушек на путь истинный и отметив что-то в блокноте, управляющий зала пошел к другому столу.
   Человека в инвалидном кресле притиснули к столу. Ники стояла сзади, легко положив тонкую руку на его левое плечо, давая понять окружающим мужчинам, что она принадлежит ему. Он находился рядом с рулеткой, но кресло его оказалось несколько ниже уровня других игроков, расположившихся вокруг по сторонам и в конце рулеточной разметки.
   Альберта подвинула ему высокую пирамиду фишек. Впрочем, двадцать две фишки кажутся высокой стопкой, только если знать, что в ней десять тысяч долларов. Управляющий зала появился у стола, внимательно наблюдая, как он вытаскивал первую фишку. Вокруг уже начала собираться толпа. Мужчинам хотелось поглазеть на Ники, да и на человека, составляющего тысячедолларовые пирамиды. Его раздражали взгляды этих ничтожеств и их перешептывание.
   Он поставил двадцатипятидолларовую фишку на черное и подвигал головой из стороны в сторону. Он очень утомлялся от постоянного сидения, и его прелестная спутница, ни на минуту не оставлявшая его своим вниманием, принялась массировать ему шею. Это никого не удивило: человек в инвалидном кресле был здесь постоянным посетителем. От прикосновения ее умелых рук ему стало легче, и он улыбнулся. Но как же завидовал он этим двуногим ничтожествам, способным передвигаться без посторонней помощи! Ну ничего! Он покажет им, что такое удача.
   Выпало красное. Альберта взяла его фишку и подгребла к другим. Когда она убрала со стола проигравшие фишки, он поставил новую. Никто не выиграл. Он поставил пятьдесят долларов на черное и проиграл. Грузный мужчина с золотыми цепями и огромным бриллиантовым кольцом выиграл большую комбинацию. Человек в кресле поставил триста долларов на черное, и колесо рулетки завертелось.
   — Я дала вам второй шанс, — поддразнивала игроков Альберта. Стрелка снова указала на красное, он проиграл. Он сложил губы трубочкой и послал крупье воздушный поцелуй, а она одарила его лучезарной улыбкой. Всегда, когда она видела эту парочку, то задавалась вопросом: неужели может привлекать секс с инвалидом? Неужели это полноценный секс? Красивая женщина, с которой он обычно появлялся, несомненно, очень его любила. Но вряд ли найдется шикарная женщина, способная любить инвалида, если с сексом не все в порядке. У него, конечно, есть достоинства, видимые и постороннему — прекрасно очерченный рот, незаурядный ум. Тут Альберта прервала свои размышления. Ее работа требовала полной отдачи и стопроцентной концентрации внимания. Это-то больше всего и нравилось девушке. Она переключила внимание на хорошо одетого мужчину, который разменял семьсот долларов на стодолларовые фишки.
   — Сейчас он попадет, — подумала она, но когда он снова проиграл, подняла брови, пожала плечами и сгребла фишки. Плотный мужчина снова попал в нижнюю двадцатку — что за дурацкая игра!
   Человек в инвалидном кресле подвинул тысячедолларовую купюру к Альберте и привлек ее внимание.
   — Дай мне сотнями, детка, — сказал он, вынув еще одну банкноту. Она придвинула ему двадцать стодолларовых фишек, и он произнес, не прикоснувшись к стопке:
   — Поставь их за меня, куколка. Закрой, пожалуйста, все черные.
   Ему было трудно самому добраться до всех номеров разметки.
   — Да, сэр, — ответила Альберта, и быстро разложила фишки на каждую из восемнадцати черных клеток, понимая, что пока она это делает, он выигрывает время. «Продувная бестия!» — подумала она и протянула ему сдачу.
   — Закрой зеро, пожалуйста, — сказал он. Она выполнила просьбу, помогая ему уже почти автоматически. В конце кондов, он всегда оставлял ей сотню.
   — Удачный ход, сэр, — сказала она, когда черная выиграла, и заплатила ему три с половиной тысячи. Он накрыл черную тысячедолларовой фишкой.
   — Обрати в наличные, милочка, — попросил он. Просидев за столом всего пять минут, он обставил казино на пятнадцать сотен. Ну, сотню, конечно, крупье. Помедлив, он поставил четыреста баксов на черное и снова выиграл. Рулетка накрутила ему девятнадцать сотен. Это, прямо скажем, не цыпленку на обед.

Бакхедское управление

   — Допустим, это был ее политический противник, — сказал Эйхорд. — Мы должны отработать все варианты. — В дежурной комнате обсуждали убийство Тины Хоут.
   — Едва ли, — произнес Браун. Он обвел комнату скучающим взглядом. — Впрочем, не знаю, черт возьми. Я ничего не понимаю в этой истории с пестиком для колки льда.
   — Может быть, была запланирована Целая серия политических убийств, и она была первой в списке. А убийца был наемный.
   — Да-а, — протянул Браун, — может, и так. А какими, собственно, фактами мы располагаем?
   — Известно, когда она уехала на выступление по приглашению, время на дорогу, а значит, и когда ее увезли от церкви. У нас есть также результаты экспертизы. И это все. Остальное предстоит домыслить. Обсуждаем эту версию. Итак, она выходит. Убийца, которому заплатил ее политический противник, следит за ней. Он хватает ее, когда она выходит из машины, швыряет в свой фургон, убивает пестиком. Доезжает до парка и выкидывает ее. Есть возражения?
   — Нет, это не наемник. Этот кто-то с ней знаком. Он ждет ее, и, когда она припарковывается, зазывает к себе. Они едут к реке, и сильным ударом в ухо он ее убивает.
   — Дан, ты согласен?
   — Разве я могу с ходу отгадывать загадки? — проворчал Дан.
   — Пусть будет по-твоему. Какого черта, неужели я похож на идиота, который плывет против течения?
   — Нет, дорогой, ты похож на идиота, который пытается остановить движение тени на солнечных часах Египта. Но хоть что-нибудь ты думаешь об этом?
   — Ты действительно хочешь знать, что я думаю?
   — Вообще-то, нет, но любопытно. Скажи нам.
   — Я думаю, что кто-то убил ее, потому что она была лесбиянкой. Какой-нибудь чувак застал свою миссис с этой Тиной, рассердился и приложил. Дальше он запихивает ее в машину, как ты сказал. Привозит в парк, просверливает уши насквозь, выкидывает за дверь, а потом спокойно храпит всю ночь. Или мучается до утра.
   — Сплошная чушь, — отреагировал Монрой Тукер, — это определенно политическое убийство.
   — Ну, о твоей-то версии я догадываюсь, Монрой. Наверняка ты подозреваешь в убийстве марсиан из летающей тарелки, — не преминул съязвить Дан.
   — Вечно ты несешь обо мне всякую околесицу! — взорвался Тукер. — Скажи еще, что я собираюсь разводить кур в качестве источника свиного мяса.
   — Неужели? Ты просто пугаешь меня своими идеями, — начал было Дан, но Эйхорд прервал их перепалку:
   — Итак, мы предполагаем, что феминистка с резкой, непримиримой позицией и твердыми политическими взглядами, которые она и не думала скрывать, встретилась с кем-то, кто хотел ее убить. Начнем отрабатывать эту версию. Кому из политиков была выгодна ее смерть?
   — Чепуха, — пробормотал Дан, — надо произвести облаву на всех известных гетеросексуалов.
   — Уж это мы оставим тебе.

Северный Бакхед

   — Черт возьми! — сказала Эйхорду невысокая женщина с недовольной гримасой. — Я уже три раза рассказывала эту историю. Нет, четыре, если считать прессу. Да, еще телевидение, значит, пять.
   — Я понимаю, миссис Райт. Всего пару вопросов, я не задержу вас долго, — успокаивающе говорил Эйхорд, придав своему лицу выражение неподдельного участия. Впрочем, он и в самом деле понимал, как муторно много раз давать одни и те же свидетельские показания.
   — Дело не в том, что мне это надоело, просто я ухе столько раз рассказывала об этом, что мне больше нечего добавить.
   — Конечно, — он с симпатией кивнул, — я понимаю. Но возвращаясь к какому-то событию еще и еще раз, человек иногда вспоминает новый, на первый взгляд незначительный факт.
   — Да, может быть. — Она походила на маленькую птичку. Узкие косточки. Точеные черты лица, будто изваянные скульптором. Она не была хорошенькой, но в ней было что-то от кинозвезд, с которыми он сталкивался во время работы в Южной Калифорнии. Зачастую небольшого роста с незначительной внешностью, с маленькими сморщенными личиками, на экране они становились ослепительно красивыми.