– Со мной все будет в порядке.
   Дверь класса все еще была открыта, когда я пришла на продвинутый английский, но большинство мест уже были заняты. Я села на один из свободных стульев во втором ряду и не обратила внимания на смешки пары учеников, запомнившихся мне с урока математики. Учительница, мисс Лейб, что-то писала на доске, а дописав, улыбнулась классу.
   – Доброе утро, ребята. Кто может сказать, что означает это слово?
   Она показала на доску с написанным там словом «гамартия»[26]. Я почувствовала себя увереннее – это я уже проходила. Очко в пользу бесплатного школьного образования Лорелтона. Я быстро оглядела класс. Никто не поднял руки. Ох, да какого черта! Я подняла руку.
   – А, новенькая.
   Мне до зарезу требовалась школьная форма. Улыбка мисс Лейб была искренней. Учительница прислонилась к своему столу.
   – Как вас зовут?
   – Мара Дайер.
   – Рада познакомиться с вами, Мара. Начинайте.
   – Фатальный изъян! – выкрикнул кто-то.
   С британским акцентом. Я повернулась на стуле. Я бы сразу узнала мальчика, которого видела вчера, даже если бы он не был таким же помятым, как прежде, с распахнутым воротником, свободно повязанным галстуком и закатанными рукавами рубашки. Он все еще был красивым, все еще улыбался. Я сощурилась, глядя на него.
   Учительница тоже сощурилась.
   – Спасибо, Ной, но я вызвала Мару. И «фатальный изъян» в любом случае не самое точное определение. Хочешь попытаться, Мара?
   Я попыталась, тем более что знала теперь – мальчик-британец тот самый печально знаменитый Ной Шоу.
   – Это означает ошибку или заблуждение, – сказала я. – Иногда называемые трагическим изъяном.
   Мисс Лейб кивнула, словно поздравляя меня.
   – Очень хорошо. Я рискну и предположу, что в вашей школе вы читали три фиванские пьесы?
   – Угу, – сказала я, борясь с застенчивостью.
   – Тогда вы нас обогнали. Мы только начали «Царя Эдипа». Может кто-нибудь – не Мара – сказать, в чем заключался трагический изъян Эдипа?
   Ной был единственным, кто поднял руку.
   – Дважды в день, мистер Шоу? Это не в вашем характере. Пожалуйста, продемонстрируйте классу ваш ослепительный интеллект.
   Ной, отвечая, глядел прямо на меня. Вчера я ошиблась – его глаза была не серыми, а голубыми.
   – Его фатальным изъяном было самопознание.
   – Или его гордость, – парировала я.
   – Дебаты! – Мисс Лейб хлопнула в ладоши. – Мне это нравится. Это нравилось бы мне еще больше, если бы остальные ученики выглядели живыми, ну да ладно.
   Учительница повернулась к доске и написала мой ответ и ответ Ноя под словом «гамартия».
   – Думаю, имеются доводы в защиту каждого из этих утверждений. Что незнание Эдипом того, кто он есть, – так сказать, незнание самого себя, – послужило причиной его падения. И что его гордость – или, вернее, его надменность – привела к трагическому падению. И я хочу, чтобы каждый из вас к следующему понедельнику написал пять страниц вашего гениального анализа этого предмета.
   Класс дружно застонал.
   – Хватит. На следующей неделе мы начнем изучать антигероев.
   Потом учительница продолжила лекцию, большую часть которой я уже слышала. Слегка соскучившись, я вытащила свою полную загнутых страниц любимую книгу «Лолита» и спрятала ее под тетрадкой. Наверное, в классе не работал кондиционер, потому что по мере того, как тянулись минуты, тут становилось все более душно. Когда, наконец, прозвенел звонок, жажда моя глотнуть свежего воздуха сделалась невыносимой. Я вскочила со стула, опрокинув его, наклонилась, чтобы поднять и поставить на ножки, но стул уже оказался в чьих-то руках.
   В руках Ноя.
   – Спасибо, – сказала я, встретившись с ним глазами.
   Он посмотрел на меня знакомым знающим взглядом, таким же, как вчера. Слегка раздраженная, я отвела глаза, собрала вещи и поспешила из класса. Толпящиеся вокруг ученики толкнули меня, и я выронила книгу. Не успела я к ней потянуться, как на ее обложку упала тень.
   – «Надобно быть художником и сумасшедшим, игралищем бесконечных скорбей, дабы узнать сразу маленького смертоносного демона в толпе обыкновенных детей, – сказал Ной; его британский акцент таял среди слов, голос был плавным и негромким. – Она стоит среди них, неузнанная и сама не чующая своей баснословной власти»[27].
   Я уставилась на него с раскрытым ртом, утратив дар речи. Я бы засмеялась – все-таки эта ситуация была довольно-таки нелепой. Но то, как он это сказал, то, как он на меня смотрел, было шокирующе интимным. Как будто ему были известны мои секреты. Как будто у меня не было от него секретов.
   Но прежде чем я смогла придумать ответ, Ной присел и поднял мою книгу.
   – «Лолита», – сказал он, перевернув ее обложкой вверх.
   Его взгляд скользнул по розовому ротику на обложке, потом он протянул книгу мне. Наши пальцы бегло соприкоснулись, и по кончикам моих пробежал теплый поток. Сердце мое заколотилось так громко, что Ной, наверное, услышал стук.
   – Итак, – сказал он, снова встретившись со мной глазами, – ты распутница, у которой проблемы с папочкой?
   Уголок его рта приподнялся в медленной, снисходительной улыбке.
   Мне захотелось ударить Ноя, чтобы стереть эту усмешку с его лица.
   – Что ж, ведь это ты процитировал книгу. И, между прочим, неправильно. Так кто после этого ты сам?
   Его полуулыбка превратилась в настоящую ухмылку:
   – О, я определенно распутник, у которого проблемы с папочкой.
   – Тогда, думаю, ты припер меня к стене.
   – Еще нет.
   – Король придурков, – пробормотала я себе под нос, двинувшись к следующему классу.
   Я не гордилась, что ругаюсь при совершенно незнакомом человеке. Но он первый начал.
   Ной пошел рядом со мной.
   – Ты имела в виду «король приколистов»?
   Судя по его виду, он развлекался.
   – Нет, – ответила я, на сей раз громче. – Я имела в виду «король придурков». Тот, кто коронован как придурок придурков, дурнее самого дурного придурка. Это самый верх иерархии придурков, – сказала я, как будто зачитала все это по словарю современных ругательств.
   – Думаю, ты приперла меня к стене.
   «Еще нет».
   Эти слова непрошеными возникли у меня в голове, и я нырнула в класс математики, подальше от Ноя, едва увидела нужную дверь.
   Я села в заднем ряду, надеясь спрятаться от взглядов наподобие тех, какие бросали на меня вчера, и потерялась в непонятном уроке. Я перегнула корешок «Лолиты» и спрятала ее в сумку. Вытащила миллиметровку, потом взяла карандаш. Потом заменила карандаш другим карандашом. Ной начинал в меня въедаться. В плохом смысле этого слова.
   Но потом Анна чопорно вошла в класс в сопровождении своего не столь уж маленького друга и отвлекла меня от этих мыслей. Пара шествовала, как подходящие друг к другу пороки. Анна перехватила мой взгляд, и я быстро отвела глаза, но раньше успела покраснеть. Краешком глаза я наблюдала, как она садится в третьем ряду.
   Меня затопило облегчение, когда за стол рядом со мной скользнул Джейми. Пока он был моим единственным другом в Кройдене.
   – Как дела? – спросил он, ухмыляясь.
   Я улыбнулась в ответ.
   – Без носовых кровотечений.
   – Пока, – сказал Джейми и подмигнул. – Итак, с кем ты еще познакомилась? С кем-нибудь интересным? Кроме меня, само собой.
   Я понизила голос и начертила каракули на своей миллиметровке.
   – С интересным? Нет. С придурочным? Да.
   Ямочка на щеке Джейми стала глубже.
   – Дай угадаю. Некий неряшливый ублюдок с раздевающим взглядом? – Джейми кивнул и продолжил: – Твой румянец говорит, что я попал в точку.
   – Может быть, – ответила я небрежно.
   – Итак, ты познакомилась с Шоу. Что он сказал?
   Интересно, почему Джейми это так интересует?
   – Он придурок.
   – Да, ты уже упоминала об этом. А ведь если подумать, так говорят все. И все равно этот мальчик утопает в лобк…
   – Ладно, ученики, выкиньте из головы свои проблемы, и пусть вашей проблемой станет то, что происходит в классе.
   Мистер Уолш встал и написал на доске уравнение.
   – Милый образ, – прошептала я Джейми.
   Он подмигнул, как раз в тот миг, когда Анна повернулась, чтобы сердито уставиться на меня.
 
   Свой второй день я провела в бесконечной, сводящей с ума рутине. Занятия, домашняя работа, несмешные шутки учителей, домашняя работа, задания в классе, домашняя работа. Когда это кончилось, Даниэль ждал меня на краю кампуса, и я была рада его видеть.
   – Привет, – сказал он. – Иди быстрее, чтобы мы могли выбраться отсюда прежде, чем машины забьют выезд.
   Я послушалась, и Даниэль спросил:
   – Второй день прошел лучше первого?
   Я подумала о всем, что случилось вчера, и ответила:
   – Чуть получше. Но можно не говорить обо мне? Как прошел твой день?
   Он пожал плечами.
   – Как обычно. Люди везде одинаковы. Немногие выделяются из толпы.
   – Немногие? Так сколько людей действительно выделяются?
   Даниэль шутливо возвел глаза к небу.
   – Несколько человек.
   – Да ладно тебе, Даниэль. Где энтузиазм Кройдена? Выкладывай.
   Даниэль послушно описал, на что похожа учеба в его выпускном классе, и мы прибыли домой, когда он как раз добрался до середины своего рассказа о занятиях музыкой. В гостиной ревел телевизор – шли новости, но родителей еще не было дома. Должно быть, там был наш младший брат.
   – Джозеф? – прокричал Даниэль сквозь оглушительный шум.
   – Даниэль? – откликнулся тот.
   – Где мама?
   – Она отправилась купить обед, папа сегодня возвращается домой пораньше.
   – Ты сделал домашнюю работу?
   Даниэль порылся в почте на кухонном столе.
   – А ты? – спросил Джозеф, не поднимая глаз.
   – Я собираюсь ее сделать, но это ведь не я зарылся по уши в… Что ты там смотришь?
   – Си-эн-би-си[28].
   Даниэль помолчал.
   – Зачем?
   – Они рассказывают о рыночных тенденциях дня, – без колебания заявил Джозеф.
   Мы с Даниэлем переглянулись. Потом он взял невероятно толстый конверт без обратного адреса.
   – Откуда это пришло?
   – Папин новый клиент закинул его за две секунды до вашего приезда.
   По лицу Даниэля скользнуло странное выражение…
   – Что? – спросила я.
   …А потом исчезло.
   – Ничего.
   Даниэль ушел в свою комнату, а спустя минуту я ушла в свою, оставив Джозефа разбираться с последствиями того, что его поймают за просмотром телевизора с несделанной домашней работой. Его обаяние поможет ему выбраться из этой ситуации секунд за пять.
   Некоторое время спустя громкий стук в дверь вырвал меня из глубин учебника испанского. Я решила, что испанский – мой самый нелюбимый предмет, даже хуже математики.
   Папа заглянул в щель приоткрытой двери.
   – Мара?
   – Папа! Привет.
   Отец вошел в комнату. Он явно устал, но на костюме его не было ни единой складки, хотя он провел в нем весь день. Папа сел рядом со мной на кровать, на его шелковом галстуке отразился свет.
   – Итак, что нового в школе?
   – Почему все всегда спрашивают меня про школу? Можно ведь поговорить о других вещах.
   Он изобразил недоумение.
   – О каких, например?
   – Например, о погоде. Или о спорте.
   – Ты ненавидишь спорт.
   – Но школу я ненавижу еще больше.
   – Довод принят, – с улыбкой ответил папа.
   Он пустился рассказывать про свою работу, и как раз на середине истории о том, какую выволочку судья устроила секретарше за то, что та надела туфли на высоченных каблуках, мама позвала нас обедать. Когда папа был рядом, было куда легче смеяться, и той ночью я без труда заснула.
   Но долго не проспала.

Прежде

   Я открыла один глаз, когда стук в мое окно стал слишком громким, чтобы не обращать на него внимания. Тот, кто виднелся в моем окне, почти прижался лицом к стеклу, вглядываясь в комнату. Я знала, кто там был, и не удивилась. Я зарылась под теплые одеяла, надеясь, что он уйдет.
   Он постучал снова. Даже не надейся.
   – Я сплю, – пробормотала я под одеялом.
   Он постучал по стеклу еще громче, и старое окно в деревянной раме загремело. Или он разобьет окно, или разбудит моих родителей. И то и другое было нежелательно.
   Я осторожно подошла к окну и слегка приоткрыла его.
   – Меня нет дома, – громко прошептала я.
   – Очень смешно.
   Джуд открыл окно, и меня обдало шокирующе холодным воздухом.
   – Я тут отмораживаю себе задницу.
   – Эта проблема имеет простое решение.
   Я скрестила руки на груди поверх фуфайки с круглым вырезом.
   У Джуда был смущенный вид. Его глаза затенял козырек бейсболки, но было ясно, что он рассматривает мой ночной наряд.
   – О господи. Ты даже не одета.
   – Я одета. Я одета для постели. Я одета для постели, потому что сейчас два часа ночи.
   Он посмотрел на меня широко раскрытыми насмешливыми глазами:
   – Ты забыла?
   – Да, – солгала я.
   Я слегка высунулась из окна и проверила подъездную дорожку.
   – Они ждут в машине?
   Джуд покачал головой.
   – Они уже у психушки. Ждут только нас. Пошли.

11

   Я проснулась посреди ночи. В горле моем застрял вопль, на грудь словно навалился якорь. Я обливалась потом, тонула в ужасе. Я вспомнила. Я вспомнила. Поток осознания был почти физически болезненным. Джуд у моего окна, он явился, чтобы забрать меня и отвезти туда, где ждали Рэчел и Клэр.
   Вот как я попала туда той ночью. Воспоминание не было таким уж ужасным, но пугал сам факт, что я вспомнила. А может, не пугал – возбуждал. Всем своим существом я знала: мой спящий рассудок не вообразил это, память была настоящей. Я осторожно проверила, не всплывет ли на краешке сознания еще какой-нибудь кусочек прошлого, но ничего не появилось – ни намека на то, зачем мы отправились в психушку.
   Адреналин в крови зашкаливал, и я не смогла заснуть. Сон (воспоминание) повторялся по кругу, беспокоя меня больше, чем следовало. Почему я внезапно вспомнила именно сейчас? Что я могла с этим поделать? Что я должна была с этим поделать? Мне нужно было вспомнить ночь, когда я потеряла Рэчел, – вспомнить ради нее. Ради себя самой.
   Хотя мама не согласилась бы с этим – она сказала бы, что мой рассудок защищается от травмы. Насиловать его «нездорово».
   После того как на вторую ночь я увидела тот же самый сон, пережила тот же самый ужас, я мысленно начала соглашаться с мамой.
   В тот день в школе я просто ни на что не годилась, и на следующий день тоже. Дул горячий бриз Майами, но вместо него я чувствовала на руках холодный декабрьский воздух Новой Англии. Закрывая глаза, я видела возле окна Джуда. Я думала об ожидающих меня Рэчел и Клэр. Ожидающих у психушки.
   Психушки.
   Но после навалившегося на меня в Кройдене мне больше всего на свете нужно было расслабиться. Поэтому утром пятницы я сосредоточилась на всяких мелких вещах. На столбах кружащих москитов, которыми я почти подавилась, когда вышла из машины Даниэля на парковку. На воздухе, набухшем влагой. На чем угодно, только бы не думать о новом сне, о памяти, обо всем, что стало частью моего ночного репертуара. Я была рада, что нынче утром у Даниэля прием у стоматолога. Мне не хотелось разговаривать.
   Когда я приехала в школу, парковка была еще пустой. Я переоценила время, которое требовалось при здешнем движении для того, чтобы сюда добраться. Молнии сверкали вдалеке в пурпурных тучах, расстелившихся по небу как темное одеяло. Надвигался дождь, но я не могла сидеть смирно. Я должна была что-то делать, должна была двигаться, чтобы отогнать память, которая терзала мой разум.
   Я распахнула дверцу машины и пошла пешком, миновав несколько пустых, неухоженных земельных участков и захудалых домов. Не знаю, как далеко я зашла, когда услышала, как кто-то скулит.
   Я остановилась и прислушалась. Предо мной была сетчатая ограда, увенчанная колючей проволокой. Травы не было, только светло-коричневая, слегка утоптанная грязь в тех местах, где землю намочил ночной дождь. Повсюду валялся хлам: части машин, куски картона, какой-то мусор. А еще очень большая груда деревяшек. По земле рассыпались гвозди.
   Я забралась по сетке до колючей проволоки и попыталась встать на носки, чтобы увидеть все пространство за оградой. Ничего. Я пригнулась, надеясь что-нибудь рассмотреть под другим углом. Окинула взглядом груду частей машин, потом осмотрела разбросанный там и сям мусор, груду деревяшек. Короткая желтовато-коричневая собачья шерсть почти сливалась с пылью под ненадежно сложенными досками. Собака так исхудала, что на ее пятнистой спине были видны все позвонки. Свернувшись плотным клубком, собака дрожала, несмотря на гнетущую жару. На ее черной морде виднелось множество шрамов, уши были рваными и почти невидимыми, прижатые к голове.
   Ей было очень, очень плохо.
   Я вгляделась во двор, но никого не увидела. Присев, я позвала собаку самым добрым, самым тоненьким голосом.
   Собака выползла из-под кучи деревяшек и нерешительно, спотыкаясь, подошла к забору. Она посмотрела через металл слезящимися карими глазами.
   Никогда в жизни я не видела столь жалкого существа. Я не могла оставить ее тут, в таком состоянии. Мне придется прогулять школу, чтобы вызволить ее.
   И тут я заметила ошейник.
   На ошейнике висел замок, прикрепленный к такой тяжелой цепи, что было удивительно, как животное вообще может стоять. Цепь даже не надо было ни к чему прицеплять: собака все равно никуда бы не ушла.
   Я погладила ее морду сквозь ограду и попыталась прикинуть, смогу ли я стащить ошейник через большую, костистую голову. Я заговорила с собакой воркующим голосом, приманив ее так близко, что смогла почувствовать, насколько туго сидит ошейник. Но стоило мне ухватить его снизу, как тишину нарушил протяжный гнусавый голос, прозвучавший в нескольких шагах от меня.
   – Какого черта лысого ты творишь с моей псиной?
   Я подняла глаза.
   Этот человек стоял по мою сторону забора, близко. Слишком близко. Плохо, что я не слышала, как он подошел. На нем была белая в пятнах майка и рваные джинсы, макушка его была лысой, а на плечи падали длинные сальные волосы.
   Что сказать тому, чью собаку ты собираешься украсть?
   – Привет.
   – Я спросил, чего ты творишь с моей псиной.
   Он прищурил на меня налитые кровью и слезящиеся голубые глаза. Я подавила желание забить его до смерти какой-нибудь палкой и вместо этого помедлила, оставив его вопрос без ответа. У меня, у девочки-подростка, не знающей, есть ли у фермера-засранца нож или пистолет в кармане, не было большого выбора. И я заговорила самым невинным голосом глупенькой девчонки:
   – Я просто шла в школу и увидела вашу собачку! Она такая милая, какой она породы?
   Я надеялась, этого хватит, чтобы он передумал грабить меня и отбирать завтрак. Я затаила дыхание.
   – Она питбуль, ты что, раньше их не видала?
   Он сплюнул в грязь комок какой-то противной дряни.
   Таких тощих не видала. Я вообще не видела настолько худых собак или настолько худых других животных.
   – Не-а. Такая замечательная собака! Она много ест?
   Беспардонно глупый вопрос. Когда-нибудь я погибну из-за того, что не умею следить за своим языком. Может, погибну прямо сегодня.
   – Тебе-то какое разэтакое дело?
   Ну… Веди себя как взрослая или беги домой.
   – Она умирает с голоду, и цепь у нее на шее слишком тяжелая. У нее укусы на ушах и шрамы на морде. Вы что, не можете лучше о ней заботиться?
   Голос мой становился пронзительным.
   – Она такого не заслужила!
   Я начинала терять самоконтроль.
   Его челюсти напряглись, впрочем, как и все тело. Он подошел так близко, что оказался лицом к лицу со мной. Я задержала дыхание, но не двинулась с места.
   – Да кто ты, к дьяволу, такая? – просипел он. – Проваливай! Еще раз тебя увижу – уже не буду таким вежливым!
   Я невольно вдохнула отвратительную вонь, которой на меня веяло, и посмотрела вниз, на собаку, которая съежилась, стараясь держаться подальше от своего владельца. Мне не хотелось ее оставлять, но я не могла придумать, как справиться со всеми этими помехами: колючей проволокой, ошейником на замке и тяжелой цепью. С ее хозяином. Поэтому я с трудом отвела от нее глаза и двинулась прочь.
   И тут услышала вопль.
   Круто обернувшись, я увидела, что собака скорчилась, прильнув к земле. Ее хозяин держал тяжелую цепь. Наверное, он рванул ее.
   Больной ублюдок мне улыбался.
   Меня переполнила ненависть, до краев. В тот миг я ненавидела этого человека сильней, чем кого-либо прежде за всю свою жизнь; у меня кулаки чесались его отделать, но это было мне не под силу. Поэтому я повернулась и побежала, чтобы дрожащие руки и ноги выплеснули хоть какую-то часть ярости, поднявшейся из глубины моей души, – ярости, о которой я и не подозревала. Ноги мои стучали по тротуару, а мне хотелось, чтобы они выбили улыбку с лица этого грязного типа. И, едва эта мысль мелькнула у меня в голове, я увидела…
   Провал в черепе мужлана, оставивший зияющую, кровавую дыру в боковой части головы. Густое облако мух, забившее его рот. Кровь, запятнавшую песчаную почву рядом с грудой досок, растекшуюся широкой темнеющей лужей вокруг тела.
   Он заслуживал смерти.

12

   Потная, задыхающаяся, я обогнула парковку у школы и сверилась со своими часами. До урока английского оставалось семь минут. Я схватила из машины сумку, ринулась в класс и вбежала в него за минуту до звонка.
   Ловко.
   Мисс Лейб закрыла за мной дверь, и я уселась за ближайший свободный стол. В классе был Ной, такой же скучающий, беззаботный и неряшливый, как и всегда. На его столе не было книг и тетрадей, но это не помешало ему ответить правильно на все вопросы, которые мисс Лейб ему задавала.
   Пижон.
   Я слушала учительницу краем уха; мысли мои беспорядочно блуждали. Мне нужно было что-то предпринять насчет собаки. Как-то ей помочь. Я как раз начала строить сомнительные планы, включавшие секатор для проволоки, шерстяную маску и булаву, когда прозвенел звонок. Я рванула к двери; мне не терпелось попасть в следующий класс, но у прохода уже собралась бурлящая толпа учеников, загородив мне выход.
   Выскочив в конце концов из заточения классной комнаты, я оказалась лицом к лицу с Анной. Она с отвращением сморщила нос.
   – Ты что, не принимала душ?
   Наверное, от меня разило после моего утреннего спринта, но я была не в настроении выслушивать ее чушь. Только не сегодня. Я открыла рот, готовая разразиться бранью.
   – Я решительно предпочитаю не принявших душ тем, что чересчур надушен, а ты, Анна?
   Этот голос мог принадлежать только Ною. Я обернулась. Он стоял за мной с чуть заметной улыбкой на губах.
   Голубые глаза Анны широко распахнулись. Лицо ее из злого сделалось невинным. Это было похоже на волшебство, только нечестивое.
   – Думаю, если существуют всего два варианта, Ной, я тоже предпочитаю первый. Но я неравнодушна и к мытью, и к умеренному использованию духов.
   – Ну да, уже поверил, – сказал Ной.
   Похоже, не такого ответа она ожидала.
   – К-как знаешь, – запинаясь, выговорила Анна, снова уставившись на меня.
   Она одарила меня убийственным взглядом, прежде чем зашагать прочь. Невероятно! Теперь-то мы с ней точно друг друга полюбим.
   Я повернулась к Ною. Он одарил меня дерзкой улыбкой, и я ощетинилась.
   – Ты не должен был так поступать, – сказала я. – Я вполне справлялась и сама.
   – Простой благодарности было бы вполне достаточно.
   По крыше над проходом начал барабанить дождь.
   – Мне и в самом деле нужно в класс, – сказала я, ускорив шаги.
   Ной сделал то же самое.
   – Какой у тебя следующий урок? – легко спросил он.
   – Элементарная математика.
   «Уходи. От меня разит. И ты ужасно мне досаждаешь».
   – Я пойду с тобой.
   Полный крах.
   Я перекинула сумку на другое плечо, приготовившись к неловкой молчаливой прогулке. Ной внезапно дернул меня за сумку, заставив остановиться.
   – Это ты нарисовала? – спросил он, показав на рисунок на сумке.
   – Угу.
   – Да ты талант.
   Я посмотрела ему в лицо. Никакого сарказма. Никакого веселья. Такое вообще возможно?
   – Спасибо, – обезоруженная, ответила я.
   – Теперь твоя очередь.
   – Какая очередь?
   – Сделать мне комплимент.
   Я проигнорировала его.
   – Мы можем и дальше идти молча, Мара, или ты можешь по дороге попросить меня немножко рассказать о себе.