Морозова Ольга
Только теннис

   Морозова Ольга
   Только теннис
   Содержание
   ПРЕДИСЛОВИЕ
   ЧАСТЬ I. БОЛЬШАЯ ИГРА...
   I. ОТ НОВИЧКА ДО ЧЕМПИОНА
   II. В КОМПАНИИ ЛУЧШИХ
   III. БОЛЬШОЙ ШЛЕМ
   IV. ИЗ ИГРОКА СБОРНОЙ - В ТРЕНЕРЫ СБОРНОЙ
   ЧАСТЬ II. ДЕСЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ...
   I АНГЛИЙСКИЙ ТРЕНЕР
   II БОЛЬШОЙ ШЛЕМ - ЕЩЕ ШАГ ВПЕРЕД...
   III ОСТАВАЯСЬ С ЛУЧШИМИ
   IV. ТУРНИРЫ ВЕТЕРАНОВ
   V. МУЖ И ДОЧЬ
   VI. УРОКИ НЕ НА КОРТЕ
   VII. КУБОК КРЕМЛЯ
   VIII. АНГЛИЙСКИЙ ДОМ - МОСКОВСКАЯ ПРОПИСКА
   ПРЕДИСЛОВИЕ
   Книга, как и человек, имеет свою судьбу. Я в этом убедилась на примере единственного собственного литературного опыта.
   В конце восьмидесятых, когда теннис в Советском Союзе стал набирать необычную популярность, я со своим другом журналистом Виталием Мелик-Карамовым подготовила рукопись о своей теннисной жизни и отдала ее в одно известное московское издательство.
   По советским правилам ее там пару лет помариновали и наконец подписали в печать. Но тут произошел развал Союза, и моя книга так и не была издана.
   Перед записью второй части книги я прочла ту, что уже десять лет в рукописи лежала у меня на полке в маленькой комнате английского домика. Первая мысль - надо переделывать. Но потом я решила оставить все так, как было, с наивностью высказываний - свойство того времени, с бесконечным упоминанием слова "советский", с неоправданным увлечением Наташей Зверевой, в которой я видела будущую теннисную звезду. Разве могла я тогда предполагать, как сложится у Наташи жизнь, что она, конечно, будет выигрывать, но главные победы от нее отвернутся? Разве могла я предполагать, как сложится в дальнейшем моя жизнь? И, в конце концов, кто мог предсказать, что исчезнет Советский Союз, моя Родина, моя страна, честь которой я защищала как первый игрок, как тренер ее национальной команды.
   Существует стереотипное утверждение, что в той ушедшей жизни было много хорошего. Но, наверно, и плохого хватало, раз мы с такой скоростью от нее избавились. А хорошее точно было - наша молодость осталась там.
   Вот уже десять лет, как я живу и работаю в Англии, в тихом городке на берегу Темзы. Но у меня нет ощущения, что я в эмиграции. Наверно, оттого, что в Москве моя квартира, наверно, оттого, что в Москве мама, друзья, да и я сама обычно два раза в год приезжаю в свой родной город. А работа в Англии приблизила меня к мировому теннису, сделала мои знания глубже и интереснее. Впрочем, я подробно об этом расскажу дальше. Расскажу о судьбе своей дочери Кати, о том, как сложилась жизнь моего мужа Вити. В Марлоу, в сорока милях от Лондона, мы с ним отпраздновали серебряную свадьбу.
   Но свое пятидесятилетие я отмечала в Москве.
   Действительно, все, что ни делается, - все к лучшему. И то, что в девяностом моя книга так и не была напечатана, дало мне возможность рассказать вам еще больше историй. А теннис в России за это время стал так популярен и привычен, что теперь, мне кажется, у этих записок будет еще больше читателей, чем могло бы их быть десять лет назад.
   Я грущу об ушедшем, но не жалею о нем. Легко жить без зависти. Моя жизнь оказалась такой полной и необычной, что другой я себе и не желаю.
   ЧАСТЬ I
   БОЛЬШАЯ ИГРА
   I. ОТ НОВИЧКА ДО ЧЕМПИОНА
   ДЕТСТВО ДО ТЕННИСА И ПОСЛЕ
   Я родилась в районе стадиона "Динамо". Там, где пересекаются старые московские улицы Башиловка, Нижняя и Верхняя Масловка, на улице Мишина стоял старый деревянный двухэтажный дом со скрипучей лестницей. Всю квартиру на одной половине второго этажа занимала наша семья: мама с папой и я - в одной комнате, в другой - бабушка со старшим сыном, а в третьей - тетя Катя с моим двоюродным братом. Квартирка, хоть и трехкомнатная, в общем-то была маленькая, без удобств, ходили в баню. Для меня эти выходы, как большой праздник. Папа работал на табачной фабрике, но табаком в доме никогда не пахло. Мама бухгалтером в Худфонде. Дом художников находился здесь же, на Масловке, и первый билет на оперу Большого театра мне подарил знаменитый театральный художник Рындин. Я смотрела "Русалку" из директорской ложи. Мне было десять лет, я красовалась там в новом красном платье. Впечатления от театра, спектакля и себя в новом платье до сих пор незабываемы. Для любого человека поход в театр становится событием, а спектакль в Большом - это суперпраздник.
   Мама была необыкновенной чистюлей, как и ее сестра тетя Катя. На работу тетя Катя ездила ни больше ни меньше как в Кремль, где служила секретарем. Естественно, она первая покинула нашу полудеревенскую обитель с холодной уборной и зеленым двориком. Теперь мы ходили не в баню, а ездили через всю Москву мыться к тете Кате, на Ленинский проспект. В квартире, где она поселилась с сыном, жили еще две семьи. Там она завела такой порядок, что их коммунальная квартира в огромном доме занимала первое место по чистоте.
   Мама и тетя, два самых дорогих в моей жизни человека, придерживались в жизни очень строгих правил, а папа, как это часто бывает, представлял им полную противоположность. Каждый раз, садясь за праздничный стол и наливая себе рюмку, он многозначительно говорил: "Сто грамм вина или водки выводят спортсмена на месяц из строя". Трудно было поверить в правильность этих слов, так как регулярно отец играл за "Пищевик" в футбол. Мама ненавидела эту игру, потому что каждый выходной папа уходил сражаться в рядах "Пищевика". Вспоминая это, я думаю, что мама вряд ли любила спорт, так что в теннис я попала совершенно случайно.
   Во мне, видимо, было заложено спортивное начало. Во всяком случае, я терпеть не могла девчачьих разговоров, играть предпочитала только с мальчишками, причем в те игры, где надо много двигаться, например в "царь горы", в которой требовалось захватить вершину снежной горки и никого на нее не пускать. А какой у нас был роскошный двор зимой! Тогда в Москве то ли снега выпадало больше, то ли его убирали реже, но сугробы вырастали до наших окон на втором этаже. Это сулило еще одно увлекательное развлечение: ведь можно было прыгать прямо с крыши в сугроб, что я и делала. Прыганье с крыш сараев, окружающих двор, стояло на втором месте после "царь горы", где надо было отбиваться и руками и ногами от нападавших. Прыгала я довольно много и тем самым неплохо развила координацию. Как-то раз мы обошли крыши всех сараев, наступил вечер, пришла пора идти домой, но осталась последняя, напротив наших окон, и лишить себя удовольствия еще раз прыгнуть я не могла. И только я залезла на крышу, как открылась дверь дома и на пороге показался отец. Я стою и думаю: "Прыгну, не прыгну, все равно влетит..." И прыгнула. Отец потом сказал, что, если бы я не прыгнула, он бы меня наказал.
   Мама, в общем, довольно мягкий человек, под влиянием тети Кати была очень строга. Правда, у нее я могла еще что-то выклянчить: "Мам, ну еще полчасика, мам, еще пятнадцать минут", и она сдавалась. Тетя же говорила: "Ольга!" - и любые просьбы были бессмысленны. И при всем при этом я обожала тетю Катю. Любила ездить к ней мыться, любила ее котлеты, ее салат с капустой и укропчиком. Тетя Катя своих чувств открыто не выражала, однако и она ничуть не меньше любила меня. В последние годы она говорила: "Все верно, если это сказала Ольга", - мои слова становились, в ее понимании, законом. Мама и тетя первыми приходили мне на помощь. Они вместе растили мою дочку Катю. Первые дни после рождения Кати мама тяжело болела, и тетя приезжала к нам каждый день. И до самой смерти тетя Катя помогала маме с Катюшей, хотя ее сын, Виктор, рано женился, у нее было много хлопот с родной внучкой, но она считала своим долгом заботиться обо мне и моих близких.
   Вся моя родня приехала в Москву из Рязани. Дед с маминой стороны умер рано, бабушка никогда не работала, возилась по дому. И папа тоже из Рязани. Я рязанская, разве это не чувствуется? Мы, рязан-ские, - страшные патриоты. Рязанская в финале Уимблдона! Звучит?! Как-то, когда бабушка была еще жива, но уже в легком маразме, Витя, мой будущий муж, смотрел у нас дома хоккейный чемпионат мира по телевизору. "Милок, - спрашивает бабушка, - кто же там играет?" - "Рязанские, бабуля!" - "Ой, наши! А кто же?" Витя назвал пару рязанских деревень. Бабушка была в восторге: свои побеждают.
   Бабушка была простой женщиной. Но как все простые русские люди, порой высказывала глубокие и здравые мысли. Я привезла из-за границы свой первый магнитофон, "Грюндиг". Огромная такая бандура с кассетами. Естественное желание тогдашних обладателей магнитофонов - записать на пленку голоса своих родных. Я записала бабушкину речь, потом дала ей послушать. Она послушала, помолчала, потом изрекла: "Да, хорошая штука дураков выводить". Фраза эта осталась в нашей семье на всю жизнь. Интересно, что бы сказала бабушка, увидев у нас видеокамеру?
   Дома нашего на улице Мишина уже нет, его давно снесли. Перед сносом наша семья разъехалась. Маме очень хотелось жить своей семьей - надоела коммуна, и мы переехали в однокомнатную квартиру.
   А бабушка так и жила с сыном в деревянном доме - им долго не давали квартиру, хотя мамин старший брат был инвалидом войны. Потом они поссорились, она переехала к нам. Год я спала на полу, отдав бабушке свой диван.
   А как было замечательно в том, старом доме! Жили очень дружно, хотя народу было немало: семей шесть жило внизу и, кажется, еще четыре наверху. Летом по вечерам соседи во дворе вместе пили чай. Детей было много, и в нашем воспитании принимали участие все взрослые. Меня, например, от смерти спасла соседка. В совсем крохотном возрасте у меня началась диспепсия. Мама из-за грудницы не могла кормить. На помощь пришла тетя Шура, откормила, взяв к себе уже синенькой. Ее дочка Таня, с которой я за руку ходила в школу, - моя молочная сестра.
   Вторая моя подруга детства - Надя, из соседнего дома. Мы дружили, можно сказать, с колясочного возраста. Когда наши дома снесли, мы потеряли друг друга и встретились только через много лет... На одном из приемов в Нью-Йорке ко мне подошел молодой человек, сказав, что со мной хочет поговорить женщина, но стесняется. Мы с ним прошли в другой конец зала, и я в удивлении вскрикнула: "Надя! Ты что?" - "Оля, ты стала такой знаменитой, я боялась". Надя вышла замуж за дипломата, они тогда работали в нашей миссии в Нью-Йорке.
   Мне исполнилось четыре года, когда меня оторвали от бабушки, которая души во мне не чаяла, и отдали в детский сад. Так решила мама, которая задумала воспитать во мне дух коллективизма. Сходила я в детский сад раза два. Эта неволя была не по мне, я рыдала все дни напролет. Дома сквозь плач жаловалась, что меня хватали там за руки и выкручивали их. Бабушка сказала: "Только через мой труп Оля пойдет в детский сад". А ведь в те годы устроить ребенка в детский сад почти невозможное дело. То же самое приключилось и с пионерским лагерем. Десять дней я плакала без передышки до приезда родителей, навестивших меня, потом еще десять дней после их отъезда. Мама вынуждена была забрать меня домой.
   На следующее лето я поехала с папиной сестрой в деревню. У папы очень большая семья. Два брата и четыре сестры, и все они жили недалеко друг от друга. Дед умер, а бабушка, восьмидесятилетняя папина мама, была еще жива. Женская часть семьи: тетя Шура, тетя Вера, тетя Валя, тетя Люся и бабушка, которая пекла очень вкусные пироги с маком. Еще незабываемое воспоминание: бабушка варит варенье из малины в медном тазу на керосинке. Ты проносишься мимо, и тебе на кусок хлеба накладывают пенки. Сказка! Спали мы в амбаре, под соломенной крышей, на перинах. С бабой Грушей мы как-то пошли в гости к ее подруге. Та спрашивает меня: "Что хочешь, милая?" Я отвечаю: "Молока или сметаны". - "Ну, пойдем, поверти в крынке рукой, посмотри, что там есть". Я руку сунула по локоть - сметана! Потом на огороде выдернула себе здоровую морковку и - сыта. В деревне я прожила еще одно лето, а кажется, провела там половину детства.
   Училась я в одной-единственной школе, куда пошла в первый класс, у стадиона "Динамо". Решили: из-за одного года (старый дом сломали и сказали, что за один год построят новый) школу не менять. Утром с Нижегородской - мы переехали туда - я ехала в школу, а мама на работу. Мама держала в руках мою спортивную сумку, я - портфель. После школы я заходила к маме на работу, отдавала ей свой портфель, забирала сумку, заодно и бутерброды, которые она готовила себе на обед, хотя перед этим ела в школе на продленке, и шла на тренировку. Я возвращалась домой со спортивной сумкой, мама - с моим школьным портфелем. Так мы с ней проездили весь 1963 год и, конечно, захватили следующий. Где это было видано, чтобы у нас дом так быстро строился? Я хорошо помню этот год, как ни странно, из-за убийства Кеннеди. Очень солнечный день, мама что-то готовит на кухне, я валяюсь в комнате на полу. Вдруг радио замолчало, а потом сообщили о покушении в Далласе.
   Жизнь на Нижегородской запомнилась и тем, что там я отрезала свои длинные волосы, считая, что для тенниса так будет лучше. Маме было жаль моих кос, но соображения личной гигиены - где и как я буду мыть голову в поездках - взяли верх. Обычно я сама принимаю решение, но мне всегда важно, чтобы его одобрили близкие. Я, например, спрашиваю: "Витя, купим?" - "Купим", - не задумываясь отвечает мой муж. И мне спокойно, хотя я понимаю, что другого ответа не услышу. Мама страдала, когда мы шли по Нижегородской в парикмахерскую, страдала и я. Но когда вернулась домой, бабушка сказала: "Ой, как хорошо", - и я сразу успокоилась.
   В школе я была примерной ученицей, на контрольных по математике всегда решала оба варианта, и Наташка Андреева - самая красивая девочка в классе, моя соседка и подруга, у меня списывала. С отличником Женей Ивановым у меня шла тайная борьба за первенство в математике: кто быстрее решит свой вариант и как. Были, конечно, и хулиганы, например Володька Квинт, он изводил всех педагогов. С одно-классницей Люсей - она ходила в баскетбольную секцию - и еще с одним мальчиком мы составляли команду, которая на уроке физкультуры побеждала во всех играх остальных ребят из класса. Я входил во все школьные сборные: по волейболу, баскетболу, лыжам. Но чем больше занимал в моей жизни теннис, тем меньше я принимала участие в школьных соревнованиях.
   Я жила, как мне кажется, по своим твердым принципам. Была старостой класса, задатки лидера проявлялись уже тогда. В шестом классе к нам пришел Сашка Охлопков, второгодник. И тут всей моей власти пришел конец. Здоровый был парень, на две головы выше всех, нахальный, ни один мальчишка теперь меня не слушался, он держал всех в кулаке. Я обижалась, доказывала, что это несправедливо, но ничего не получалось, сила была на его стороне. Потом поняла, что быть лидером в классе мне совсем не обязательно: я уже серьезно занималась теннисом. Другие увлеклись КВНами, всевозможными "огоньками" любимое времяпрепровождение начала и середины шестидесятых, я же весь свой досуг отдавала только теннису.
   Когда времени на теннис стало уходить больше, чем на уроки, пришлось перейти в вечернюю школу, но я продолжала приходить в свою старую. Уже участвовала в Уимблдоне, более того, выиграла юниор-ский турнир, и мои одноклассники, конечно, знали об этом из газет, но к моим успехам отнеслись в общем-то равнодушно. Я вдруг почувствовала себя среди них инородным телом. Возможно, такое испытывает каждый, кто сделал что-то, недоступное другим. По-моему, ребят куда больше удивило мое путешествие в Англию, чем звание чемпионки мира среди юниоров. Кто был в восторге от моей победы, так это учитель физкультуры Александр Иванович. У нас в школе учился и будущий хоккейный тренер "Крылышек" Игорь Тузик, тогда игрок высшей лиги. Наши фотографии висели в кабинете Александра Ивановича.
   Теперь моя школа носит имя Кабалевского. Дмитрий Иванович долгое время вел в ней уроки музыки. Но это произошло, когда я уже ушла из школы, при мне никакого особого внимания музыке не уделяли.
   Любую школу украшают личности. Такой была математичка Нина Николаевна Ломакина. Строгая, растерянной ее представить себе мы не могли. Весь класс всегда участвовал в уроке. Сколько должно быть у педагога энергии, чтобы занимать внимание одновременно более тридцати детей: первые три ряда пишут контрольную, один отвечает, трое работают у доски. И еще она успевала по очереди поднимать с места всех остальных. Я так хорошо знала математику, что, когда сдавала экзамен после восьмого класса, подготовка к ответу заняла у меня три минуты. Взяла билет, прочла и написала решение.
   Когда я выиграла свой первый чемпионат СССР, Нина Николаевна прислала мне поздравительную телеграмму.
   Надо сказать, что занятия в вечерней школе я не пропускала. Может быть, потому, что за мной уже ухаживал мой будущий муж, Витя, который учился в том же классе, что и я. (Алик Метревели всегда шутил, что мы с Витей не расстаемся с детского сада.) К тому же три раза в неделю тренер Нина Сергеевна Теплякова проверяла мою успеваемость, однако не могу пожаловаться, что этот контроль был строгим. Я росла достаточно самостоятельной.
   Годы спустя, когда моя Катя, идя в школу, переходила улицу, трое взрослых следили, как она это делает. Если наблюдение несли только Витя и мама, я себя считала плохой матерью. Я же в школу ходила с первого класса одна. Мама упорно не хочет признать, что в семь лет я сама ездила к тете Кате через всю Москву. Наверное, раньше действительно было спокойнее и люди мягче. И детские желания у нас были другие, чем у современных детей. Например, пойти с отцом на демонстрацию. Целый день добираешься от фабрики "Ява" до Красной площади, а какое счастье! Все идут, поют, ты у папы на плечах. Конечно, каждое поколение невольно идеализирует свое время. И мне, видимо, не избежать этого упрека. А где, скажите, сейчас бабушкин гусь, запеченный в тесте? Сказочное блюдо! Самое вкусное - макать в горячий жир на противне корочку хлеба. Как все ждали этого жареного гуся. А мою Катю ничего не удивляло, ну разве что авокадо привезу, да и то... Ушла куда-то восторженность, умение радоваться милым сердцу пустякам.
   Однажды мама не оставила мне денег на мороженое. Его продавали с тележек на колесиках, и, когда привозили на нашу улицу, визг стоял страшный. А у бабушки денег не оказалось. Перерыли весь дом. Надо было набрать рубль десять копеек старыми деньгами. Шел 1961 год, меняли деньги. Собирали с бабушкой по копейке, а оказалось, что по новому курсу их надо в десять раз меньше. Получалось, что нужно не сто десять копеек, а всего одиннадцать. Когда я это сообразила - счастью не было конца. Вот и помнятся эти минуты по сей день.
   Прошло много лет, пока я поняла, как хорошо мне жилось в большой семье, в деревянном доме на улице Мишина. Чего нельзя сказать, как выяснилось, о папе с мамой. Мама, добрый и ответственный человек, семейный воз тащила на себе. Наверное, в какой-то момент она надорвалась. Отец должен был принять мужское решение, пойти на любой шаг, может быть, даже снять комнату, ждать получения собственного жилья, но свою семью из общего дома увести. Но он этого не сделал.
   Какое-то облегчение наступило, когда семья разъехалась, но спустя год с нами стала жить бабушка, уже страдавшая склерозом. И опять все легло на мамины плечи, отношения с отцом становились все хуже и хуже. Родители развелись, когда я уже была замужем.
   Новая семья у отца так и не сложилась. В конце концов летом он жил с нами на даче. Мы с Витей там почти не бывали, в отличие от мамы и Кати. Одна она жить там боялась. А отец любил копаться в земле, считая, что, выращивая пучок лука или салата, занят очень важным делом. Я еще кое-как терпела, когда он меня поучал, что и куда надо сажать, ругал, что саженцы я не те купила и что дорого заплатила. Маме бы прибраться, занавески повесить, чтобы цветочки стояли. Маму же возмущало поведение отца: "Ты посмотри, как разошелся, можно подумать, что он здесь хозяин!"
   В двадцать два года я вышла замуж, и мы с Витей стали жить отдельно. Конечно же я вздохнула с облегчением. Ведь когда я приходила домой, мама, видя во мне спасителя, начинала рассказывать о своих бедах. Эти разговоры меня страшно подавляли. Нормально отдохнуть дома, живя в одной комнате с бабой Грушей, было невозможно. Но как только я в 1969-м перешла в ЦСКА, мне сразу дали однокомнатную квартиру. В том же году я впервые выиграла чемпионат СССР, и в ЦСКА пришла телеграмма из "Динамо" примерно такого содержания: "Поздравляем армейцев с чемпионкой страны динамовкой Морозовой". Но об этой спортивной части моей биографии - позже.
   Первая наша с Витей квартира вид имела казенный, в ней в ожидании лучшей доли жили по очереди то футболисты, то хоккеисты. Маленькая, на первом этаже. Окна упирались в завод пиломатериалов. Имелось и преимущество: в двух шагах от ЦСКА. Потом Витя, начав службу в армии, получил собственное жилище, и мы, объединив две квартиры, переехали в двухкомнатную на Бакунинской. И уже позже, когда я стала известной спортсменкой, по распоряжению тогдашнего министра обороны Андрея Антоновича Гречко, страстного теннисиста, нам дали трехкомнатную квартиру на улице Рылеева.
   Мы с мужем так хорошо и давно друг друга знали, что никаких особых перемен у нас в жизни после того, как мы поженились, не произошло.
   Когда мне было двадцать, и у нас разгорались ссоры с Аликом Метревели, я кричала: "Женщина и мужчина должны быть во всем равны". В сорок я поняла, что это глупость. У женщин должна быть своя, женская доля. Они должны иметь профессию, но все же для того чтобы семья была нормальной, для того чтобы дети воспитывались хорошо, надо делать то, что предназначено природой: мать должна быть с детьми. В годы, о которых я вспоминаю, это мало кому удавалось.
   Когда Билли-Джин Кинг, выдающаяся американская спортсменка, заработавшая на теннисе миллионы, призывала меня бороться за равноправие, напирая на то, что вот я, сделав карьеру, должна быть довольна судьбой, я отвечала ей, что главная карьера - быть женщиной, воспитывать детей и просто быть женой.
   Каждый вправе выбирать свой путь. Моя бабушка, которая нигде не служила, а растила троих детей, не понимала, переехав в Москву, зачем женщина должна идти на службу. Она делала всю работу по дому - это большой труд.
   Что касается меня, моя жизнь с десяти лет заполнена спортом. И поскольку в этой жизни я представляю интерес не как жена или мама Кати, то пора переходить к основной теме этой книги - теннису.
   Я приобщилась к этому спорту в детстве во многом благодаря моему соседу Вите, вернее его однокласснице, будущей известной теннисистке Тане Чалко, которая занималась в группе знаменитого в Москве тренера Нины Николаевны Лео. Витя, поддавшись Таниному порыву, тоже записался в секцию, правда быстро остыл, но успел выклянчить у Тани ракетку. Она была доброй и безалаберной, раздавала все, что имела. Двигало Витей только одно желание: гордо пройтись с ракеткой по двору. Как только он с ней появился во дворе, началось сумасшествие. Через четыре дома от нашего стоял гараж. Чей он, никто не знал, но гараж большой, с огромными воротами, и мы с утра до вечера единственным мячом долбили эти ворота. Забыты были все игры, никаких там классиков, прыгалок, салочек, только и знали что били мячом о ворота. И хотя я была одной из младших, но старшим не проигрывала. Вите наконец надоело коллективное владение его ценностями, ракетку он и в глаза не видел, и тогда он, умный парень, внес идею: зачем бить по очереди, когда можно в секцию записаться, а там ракетки дадут всем. Отправились в теннисную секцию. Благо, "Динамо" рядом, за забором! Перелезли. И сейчас в "Динамо" огромные двери, можно представить себе, какими же они мне казались в десять лет?! Мы с трудом открыли их, вошли, и прямо перед нами Доска почета. А на ней фотография Ани Дмитриевой с Ниной Сергеевной Тепляковой. Аня в тот, 1959 год стала чемпионкой СССР. Такая симпатичная, волосы связаны сзади в "хвост", как потом было у моей Катьки. Витя говорит: "Видишь тетку на фотографии, она чемпионов воспитывает, когда придешь первого сентября, иди сразу к ней". Мы попрыгали, нас посмотрели и сказали: начало занятий 1 сентября. Записала нас к себе Нина Николаевна Лео.
   ПЕРВЫЕ ШАГИ
   1 сентября 1959 года я явилась, как мне было велено, на динамовские корты, но не к тому тренеру, куда меня записали, а к Нине Сергеевне Тепляковой. Для такой послушной девочки, как я, это было актом мужества. Но тут не разум чутье сработало: идти надо туда, где делают чемпионов, хотя толком я не знала, что это такое. Думаю, что криминала особого не произошло, так как детей набирали много и, конечно, Нина Николаевна Лео просто не помнила, кто к кому записан.
   Я знаю, благодаря чему сумела выдержать первый в жизни спортивный экзамен. Нина Сергеевна объясняла, как правильно произвести удар, особенно его завершение: главное - обхватить шейку ракетки левой рукой после замаха и удара. Это то, что называется "проводкой". Я и сейчас, спустя годы, своим друзьям-любителям и даже своим девочкам-профессионалам повторяю: "Окончание, окончание..." Логика в таком движении есть, хотя в современном теннисе оно непопулярно. Никто на отборочном экзамене не доводил ракетку, кроме меня, до конца. Думаю, моя послушность, а главное, худоба помогли мне и дальше остаться у Тепляковой.
   В то время никакого ажиотажа вокруг тенниса не было, в секцию записывали свободно, конкуренция существовала только у Нины Сергеевны: она тогда уже была знаменитым тренером, и все те, кто пытался устроить ребенка играть "по знакомству", шли прямиком к ней. Но она брала далеко не всех.
   Зимой мы занимались четыре раза в неделю, но в один из дней ползала отдавали футболистам или легкоатлетам. Одно занятие целиком посвящалось физической подготовке. Мои успехи начались с тринадцати лет, когда я перешла в школе во вторую смену. Теперь Нина Сергеевна специально ради нас, нескольких девочек, приходила утром на корт в те часы, которые ей никто не оплачивал. Тренировалась я в трикотажном синеньком костюмчике за три рубля, который, кстати, купить было нелегко. Мама мне достала китайские полукеды, и мне казалось, что в костюмчике, кедах и с ракеткой в руках я настоящая красавица. Честно признаюсь, сумку, возвращаясь с тренировки, я никогда не разбирала сама и, конечно, ничего не стирала, мама меня баловала. Но всегда собиралась на тренировку самостоятельно, доверить такое важное дело я не могла даже маме.