Страница:
Приходилось ли тебе наблюдать, как люди с природными способностями к
счету бывают восприимчивы, можно сказать, ко всем наукам? Даже все те, кто
туго соображают, если они обучаются этому и упражняются, то, хотя бы они не
извлекали из этого для себя никакой иной пользы, все же становятся более
восприимчивыми, чем были раньше. ...
Право, я думаю, ты нелегко и не много найдешь таких предметов, которые
представляли бы для обучающегося, даже усердно, больше трудностей, чем этот.
И ради всего этого нельзя оставлять в стороне такую науку, напротив,
именно с ее помощью надо воспитывать людей, имеющих прекрасные природные
задатки. ...
Стало быть, пусть это будет у нас первая наука. Рассмотрим же и вторую,
связанную, впрочем, с первой: подходит ли она нам?
Но кто хоть немного знает толк в геометрии, не будет оспаривать, что
наука эта полностью противоположна тем словесным выражениям, которые в ходу
у занимающихся ею. ...
Они выражаются как-то очень забавно и принужденно. Словно они заняты
практическим делом и имеют в виду интересы этого дела, они употребляют
выражения "построим" четырехугольник, "проведем" линию, "произведем
наложение" и так далее, все это так и сыплется из их уст. А между тем это
ведь наука, которой занимаются ради познания. ...
Это наука, которой занимаются ради познания вечного бытия, а не того,
что возникает и гибнет. ...
Значит, милый мой, она влечет душу к истине и воздействует на
философскую мысль, стремя ее ввысь, между тем как теперь она у нас низменна
вопреки должному. ...
Значит, надо по возможности строже предписать, чтобы граждане
Прекрасного города ни в коем случае не оставляли геометрию, ведь немаловажно
даже побочное ее применение.
Что же? Третьим предметом будет у нас астрономия, как по-твоему?
- По-моему, да, потому что внимательные наблюдения за сменой времен
года, месяцев и лет пригодны не только для земледелия и мореплавания, но не
меньше и для руководства военными действиями.
- Это у тебя приятная черта: ты, видно, боишься, как бы большинству не
показалось, будто ты предписываешь бесполезные науки. Между тем вот что
очень важно, хотя поверить этому трудно: в науках этих очищается и вновь
оживает некое орудие души каждого человека, которое другие занятия губят и
делают слепым, а между тем сохранить его в целости более ценно, чем иметь
тысячу глаз, ведь только при его помощи можно увидеть истину.
После плоскостей мы взялись за объемные тела, находящиеся в движении, а
надо бы раньше изучить их самих по себе, ведь правильнее было бы после
второго измерения рассмотреть третье: оно касается кубов и всего того, что
имеет глубину.
- Это так, Сократ, но здесь, кажется, ничего еще не открыли.
- Причина тут двоякая: нет такого государства, где наука эта была бы в
почете, а исследуют ее слабо, так как она трудна. Исследователи нуждаются в
руководителе, без него им не сделать открытий. Прежде всего трудно ожидать,
чтобы такой руководитель появился, а если даже он и появится, то при
нынешнем положении вещей те, кто исследует эти вещи, не стали бы его
слушать, так как они слишком высокого мнения о себе. Если бы все государство
в целом уважало такие занятия и содействовало им, исследователи подчинились
бы, и их непрерывные усиленные поиски раскрыли бы свойства изучаемого
предмета.
Итак, четвертым предметом познания мы назовем астрономию, в настоящее
время она как-то забыта, но она воспрянет, если ею займется государство.
- Естественно. Ты недавно упрекнул меня, Сократ, что моя похвала
астрономии была пошлой, так вот, теперь я произнесу ей похвалу в твоем духе:
ведь, по-моему, всякому ясно, что она заставляет душу взирать ввысь и ведет
ее туда, прочь ото всего здешнего.
- Возможно, что всякому это ясно, кроме меня, мне-то кажется, что это
не так.
Пожалуй, ты еще скажешь, будто если кто-нибудь, запрокинув голову,
разглядывает узоры на потолке и при этом кое-что распознает, то он видит это
при помощи мышления, а не глазами. - Глядит ли кто, разинув рот, вверх или
же, прищурившись, вниз, когда пытается с помощью ощущений что-либо
распознать, все равно, утверждаю я, он никогда этого не постигнет, потому
что для подобного рода вещей не существует познания и душа человека при этом
смотрит не вверх, а вниз, хотя бы он даже лежал навзничь на земле или плыл
по морю на спине.
Эти узоры на небе, украшающие область видимого, надо признать самыми
прекрасными и совершенными из подобного рода вещей, но все же они сильно
уступают вещам истинным с их перемещениями друг относительно друга,
происходящими с подлинными быстротой и медленностью, согласно истинному
числу и во всевозможных истинных формах, причем перемещается все содержимое.
Это постигается разумом и рассудком, но не зрением.
Значит, небесным узором надо пользоваться как пособием для изучения
подлинного бытия...
Значит, мы будем изучать астрономию так же, как геометрию, с
применением общих положений, а то, что на небе, оставим в стороне...
Пожалуй, как глаза наши устремлены к астрономии, так уши - к движению
стройных созвучий; эти две науки - словно родные сестры... Так же, как
астрономы, люди трудятся там бесплодно: они измеряют и сравнивают
воспринимаемые на слух созвучия и звуки.
...Они ищут числа в воспринимаемых на слух созвучиях, но не подымаются
до рассмотрения общих вопросов и не выясняют, какие числа созвучны, а какие
нет и почему.
Я по крайней мере думаю, что если изучение всех разобранных нами
предметов доходит до установления их общности и родства и приводит к выводу
относительно того, в каком именно отношении они друг к другу близки, то оно
будет способствовать достижению поставленной нами цели, так что труд этот
окажется небесполезным.
Так вот, Главкон, это и есть тот самый напев, который выводит
диалектика. Он умопостигаем... Когда же кто-нибудь делает попытку
рассуждать, он, минуя ощущения, посредством одного лишь разума устремляется
к сущности любого предмета и не отступает, пока при помощи самого мышления
не постигнет сущности блага. Так он оказывается на вершине умопостигаемого,
подобно тому как другой взошел на вершину зримого.
Не назовешь ли ты этот путь диалектическим?
Взятое в целом, занятие теми науками, о которых мы говорили, дает эту
возможность и ведет прекраснейшее начало нашей души ввысь, к созерцанию
самого совершенного в существующем...
Никто не докажет нам, будто можно сделать попытку каким-нибудь иным
путем последовательно охватить все, то есть сущность любой вещи, ведь все
другие способы исследования либо имеют отношение к человеческим мнениям и
вожделениям, либо направлены на возникновение и сочетание вещей или же
целиком на поддержание того, что растет и сочетается.
Значит, в этом отношении один лишь диалектический метод придерживается
правильного пути: отбрасывая предположения, он подходит к первоначалу с
целью его обосновать; он потихоньку высвобождает, словно из какой-то
варварской грязи, зарывшийся туда взор нашей души и направляет его ввысь,
пользуясь в качестве помощников и попутчиков теми искусствами, которые мы
разобрали.
Тогда нас удовлетворят, как и раньше, следующие названия: первый раздел
- познание, второй - размышление, третий - вера, четвертый - уподобление.
Оба последних, вместе взятые, составляют мнение, оба первых - мышление. И
как сущность относится к становлению, так мышление - к мнению. А как
мышление относится к мнению, так познание относится к вере, а рассуждение к
уподоблению.
Конечно, ты называешь диалектиком того, кому доступно доказательство
сущности каждой вещи.
Кто не в силах в помощью доказательства определить идею блага, выделив
ее из всего остального; кто не идет, словно на поле битвы, сквозь все
препятствия, стремясь к опровержению, основанному не на мнении, а на
понимании сущности... Такой человек проводит нынешнюю свою жизнь в спячке и
сновидениях, и, прежде чем он здесь пробудится, он, придя в Аид,
окончательно погрузится в сон.
Значит, счет, геометрию и разного рода другие предварительные познания,
которые должны предшествовать диалектике, надо преподавать нашим стражам еще
в детстве, не делая, однако, принудительной форму обучения. ...
Свободнорожденному человеку ни одну науку не следует изучать рабски.
...
Поэтому, друг мой, питай своих детей науками не насильно, а играючи,
чтобы ты лучше мог наблюдать природные наклонности каждого.
По истечении этого срока юноши, отобранные из числа двадцатилетних,
будут пользоваться большим почетом сравнительно с остальными, а наукам,
порознь преподававшимся им, когда они были детьми, должен быть сделан общий
обзор, чтобы показать их сродство между собою и с природой бытия. ...
И это самая главная проверка, имеются ли у человека природные данные
для занятий диалектикой или нет. Кто способен все обозреть, тот - диалектик,
кому же это не под силу, тот - нет. ...
Вот тебе и придется подмечать, кто наиболее отличится в этом, кто будет
стойким в науках, на войне и во всем том, что предписано законом. Из этих
юношей, когда им исполнится тридцать лет, надо будет опять-таки произвести
отбор, окружить их еще большим почетом и подвергнуть испытанию их
способность к диалектике, наблюдая, кто из них умеет, не обращая внимания на
зрительные и остальные ощущения, подняться до истинного бытия. Но здесь
требуется величайшая осторожность, мой друг.
- А собственно, почему?
- Разве ты не замечаешь зла, связанного в наше время с умением
рассуждать, - насколько оно распространилось.
- В чем же оно состоит?
- Люди, занимающиеся этим, преисполнены беззакония.
- И в очень сильной степени.
- ...Относительно того, что справедливо и хорошо, у нас с детских лет
имеются взгляды, в которых мы воспитаны под воздействием наших родителей, -
мы подчиняемся им и их почитаем.
Когда перед человеком, находящемся в таком положении, встанет Вопрос,
вопрошая: "Что такое прекрасное?" - человек ответит так, как привычно усвоил
от законодателя, однако дальнейшее рассуждение это опровергнет. После частых
и всевозможных опровержений человек этот падет так низко, что будет
придерживаться мнения, будто прекрасное ничуть не более прекрасно, чем
безобразное. Так же случится и со справедливостью, с благом и со всем тем,
что он особенно почитал. После этого что, по-твоему, станется с его
почтительностью и послушанием?
- У него неизбежно уже не будет такого почтения и послушания.
- Если же он перестанет считать все это ценным и дорогим, как бывало, а
истину найти будет не в состоянии, то, спрашивается, к такому же иному
образу жизни ему естественно обратиться, как не к тому, который ему будет
лестен?
- Все другое исключено.
- Так окажется, что он стал нарушителем законов, хотя раньше соблюдал
их предписания. ...
Значит, чтобы люди тридцатилетнего возраста не вызывали у тебя
подобного сожаления, надо со всевозможными предосторожностями приступать к
рассуждениям. ...
Разве не будет одной из постоянных мер предосторожности не допускать,
чтобы вкус к рассуждениям проявлялся смолоду? Я думаю, от тебя не укрылось,
что подростки, едва вкусив о таких рассуждений, злоупотребляют ими ради
забавы, увлекаясь противоречиями и подражая тем, кто их опровергает, да и
сами берутся опровергать других, испытывая удовольствие от того, что своими
доводами они, словно щенки, тащат и рвут на части всех, кто им подвернется.
- Да, в этом они не знают удержу.
- После того как они сами опровергнут многих и многие опровергнут их,
они вскорости склоняются к полному отрицанию прежних своих утверждений, а
это опорочивает в глазах других людей и их самих да заодно и весь предмет
философии.
Разве не относится к мерам предосторожности все то, о чем мы говорили
раньше: допускать к отвлеченным рассуждениям лишь упорядоченные и стойкие
натуры, а не так, как теперь, когда за это берется кто попало, в том числе
совсем неподходящие люди?
А когда им будет пятьдесят, то тех из них, кто уцелел и всячески
отличился, - как на деле, так и в познаниях - пора будет привести к
окончательной цели - заставить их устремить ввысь свой духовный взор и
взглянуть на то самое, что всему дает свет, а увидев благо само по себе,
взять его за образец и упорядочить и государство, и частных лиц, а также
самих себя - каждого в свой черед - на весь остаток своей жизни. Большую
часть времени они станут проводить в философствовании, а когда наступит
черед, будут трудиться над гражданским устройством, занимать государственные
должности - не потому, что это нечто прекрасное, а потому, что так
необходимо ради государства. Таким образом, они постоянно будут воспитывать
людей, подобных им самим, и ставить их стражами государства взамен себя, а
сами отойдут на Острова блаженных, чтобы там обитать. Государство на
общественный счет соорудит им памятники и будет приносить жертвы как
божествам, если это подтвердит Пифия, а если нет, то как счастливым и
божественным людям.
Итак, ты знаешь, что у различных людей непременно бывает столько же
видов духовного склада, сколько существует видов государственного
устройства. Или ты думаешь, что государственные устройства рождаются невесть
откуда - от дуба либо от скалы, а не от тех нравов, что наблюдаются в
государствах и влекут за собой все остальное, так как на их стороне перевес?
Человека, соответствующего правлению лучших - аристократическому, мы
уже разобрали и правильно признали его хорошим и справедливым. ...
Теперь нам надо описать и худших, иначе говоря, людей соперничающих
между собой и честолюбивых - соответственно лакедемонскому строю, затем
человека олигархического, демократического и тиранического, чтобы, указав на
самого несправедливого, противопоставить его самому справедливому...
Ну так давай попытаемся указать, каким образом из аристократического
правления может получиться тимократическое.
Трудно пошатнуть государство, устроенное таким образом. Однако раз
всему, что возникает, бывает конец, то даже и такой строй не сохранится
вечно, но подвергнется разрушению. Означать же это будет следующее: урожай и
неурожай бывает не только на то, что произрастает из земли, но и на то, что
на ней обитает, - на души и на тела, всякий раз, как круговращение приводит
к полному завершению определенного цикла: у недолговечных существ этот цикл
краток, у долговечных - наоборот. Когда железо примешается к серебру, а медь
к золоту, возникнут отклонения и нелепые сочетания, а это, где бы оно не
случилось, сразу порождает вражду и раздор.
Борясь и соперничая друг с другом, они пришли наконец к чему-то
среднему: согласились установить частную собственность на землю и дома,
распределив их между собою, а тех, кого до той поры они охраняли как своих
свободных друзей и кормильцев, решили обратить в рабов, сделав из них
сельских рабочих и слуг, сами же занялись военным делом и сторожевой
службой.
Там побоятся ставить мудрых людей на государственные должности, потому
что там уже нет подобного рода простосердечных и прямых людей, а есть лишь
люди смешанного нрава; там будут склоняться на сторону тех, кто яростны
духом, а также и тех, кто попроще - скорее рожденных для войны, чем для
мира; там будут в чести военные уловки и ухищрения, ведь это государство
будет вечно воевать. ...
Такого рода люди будут жадны до денег, как это водится при
олигархическом строе; в омрачении они, как дикари, почитают золото и
серебро, у них заведены кладовые и домашние хранилища, чтобы все это
прятать, свои жилища они окружают оградой, и там, прямо-таки как в
собственном логове, они тратятся, не считаясь с расходами, на женщин и на
кого угодно. ...
Удовольствиям они предаются втайне, убегая от закона, как дети от
строгого отца, ведь воспитало их насилие, а не убеждение...
...Одно только там бросается в глаза - соперничество и честолюбие, так
как там господствует яростный дух. -
Каким же станет человек в соответствии с этим государственным строем?
...
Он пожестче, менее образован и, хотя ценит образованность и охотно
слушает других, сам, однако, нисколько не владеет словом. С рабами такой
человек жесток, хотя их и не презирает, так как достаточно воспитан; в
обращении со свободными людьми он учтив, а властям чрезвычайно послушен;
будучи властолюбив и честолюбив, он считает, что основанием власти должно
быть не умение говорить или что-либо подобное, но военные подвиги и вообще
все военное, потому-то он и любит гимнастику и охоту.
Следующим после этого государственным строем была бы, как я думаю,
олигархия. ...
Это строй, основывающийся на имущественном цензе; у власти стоят там
богатые, а бедняки не участвуют в правлении. ...
Скопление золота в кладовых у частных лиц губит тимократию.. . Чем
больше они ценят дальнейшее продвижение по пути наживы, тем меньше почитают
они добродетель.
Раз в государстве почитают богатство и богачей, значит, там меньше
ценятся добродетель и ее обладатели. ...
А люди всегда предаются тому, что считают ценным, и пренебрегают тем,
что не ценится. ...
Кончается это тем, что вместо стремления выдвинуться и удостоиться
почестей развивается наклонность к стяжательству и наживе и получают
одобрение богачи - ими восхищаются, их назначают на государственные
должности, а бедняки там не в почете. ...
Установление имущественного ценза становится законом и нормой
олигархического строя: чем более этот строй олигархичен, тем выше ценз; чем
менее олигархичен, тем ценз ниже. Заранее объявляется, что к власти не
допускаются те,у кого нет установленного имущественного ценза. Такого рода
государственный строй держится применением вооруженной силы или же был еще
прежде установлен путем запугивания. ...
Главный порок - это норма, на которой он основан. Посуди сам: если
кормчих на кораблях назначать согласно имущественному цензу, а бедняка, будь
он и больше способен к управлению кораблем, не допускать...
...Подобного рода государство неизбежно не будет единым, а в нем как бы
будут два государства: одно - бедняков, другое - богачей. Хотя они и будут
населять одну и ту же местность, однако станут вечно злоумышлять друг против
друга. -
Но нехорошо еще и то, что они, пожалуй, не смогут вести какую бы то ни
было войну, так как неизбежно получилось бы, что олигархи, дав оружие в руки
толпы, боялись бы ее больше, чем неприятеля... Вдобавок они не пожелали бы
тратиться на войну, так как держатся за деньги. ...
Посмотри, не при таком ли именно строе разовьется величайшее из всех
этих зол?
- Какое именно?
- Возможность продать все свое имущество - оно станет собственностью
другого, - а продавши, продолжать жить в этом же государстве, не принадлежа
ни к одному из его сословий, то есть не будучи ни дельцом, ни ремесленником,
ни всадником, ни гоплитом, но тем, кого называют бедняками и неимущими.
- Такой строй словно создан для этого!
- При олигархиях ничто не препятствует такому положению, иначе не были
бы в них одни чрезмерно богатыми, а другие совсем бедными.
Вслед за тем давай рассмотрим и соответствующего человека - как он
складывается и каковы его свойства.
...Пострадав и потеряв состояние, даже испугавшись, думаю я, за свою
голову, он в глубине души свергает с престола честолюбие и присущий ему
прежде яростный дух. Присмирев из-за бедности, он ударяется в стяжательство,
в крайнюю бережливость и своим трудом понемногу копит деньги. Что ж, разве,
думаешь ты, такой человек не возведет на трон свою алчность и корыстолюбие и
не сотворит себе из них Великого царя..? ...
А у ног этого царя, прямо на земле, он там и сям рассадит в качестве
его рабов разумность и яростный дух. Он не допустит никаких иных
соображений, имея в виду лишь умножение своих скромных средств. Кроме
богатства и богачей, ничто не будет вызывать у него восторга и почитания, а
его честолюбие будет направлено лишь на стяжательство и на все то, что к
этому ведет.
Он бережлив и деятелен, удовлетворяет лишь самые насущные свои желания,
не допуская других трат и подавляя прочие влечения как пустые.
Посмотри еще вот что: разве мы не признаем, что у него из-за недостатка
воспитание появляются наклонности трутня - отчасти нищенские, отчасти
преступные, хотя он всячески их сдерживает из предосторожности? ...
...Он укрощает их не по разумным соображениям, а в силу необходимости,
из страха, потому что дрожит за судьбу собственного имущества.
И конечно, его бережливость будет препятствовать ему выступить за свой
счет, когда граждане будут соревноваться в чем-либо ради победы или ради
удовлетворения благородного честолюбия; он не пожелает тратить деньги ради
таких состязаний и славы, боясь пробудить в себе наклонность к
расточительству...
После этого, как видно, надо рассмотреть демократию - каким образом она
возникает, а возникнув, какие имеет особенности, - чтобы познакомиться в
свою очередь со свойствами человека подобного склада и вынести о нем свое
суждение. ...
Олигархия переходит в демократию примерно следующим образом: причина
здесь в ненасытной погоне за предполагаемым благом, состоящим якобы в том,
что надо быть как можно богаче. ...
Да ведь при олигархии правители, стоящие у власти, будучи богатыми, не
захотят ограничивать законом распущенность молодых людей и запрещать им
расточать и губить свое состояние; напротив, правители будут скупать их
имущество или давать им под проценты ссуду, чтобы самим стать еще богаче и
могущественнее.
В таком государстве эти люди, думаю я, сидят без дела, но зато у них
есть и жало, и оружие; одни из них кругом в долгах, другие лишились
гражданских прав, а иных постигло и то и другое; они полны ненависти к тем,
кто владеет теперь их имуществом, а также и к прочим и замышляют переворот.
...
Между тем дельцы, поглощенные своими делами, по-видимому, не замечают
таких людей; они приглядываются к остальным и своими денежными ссудами
наносят раны тем, кто податлив; взимая проценты, во много раз превышающие
первоначальный долг, они разводят в государстве множество трутней и нищих.
Что же касается самих правителей и их окружения, то молодежь у них
избалованная, ленивая телом и духом и слабая; у нее нет выдержки ни в
страданиях, ни в удовольствиях, и вообще она бездеятельна.
Самим же им, кроме наживы, ни до чего нет дела, а о добродетели они
радеют ничуть не больше, чем бедняки.
...Нередко бывает, что человек неимущий, худой, опаленный солнцем,
оказавшись во время боя рядом с богачем, выросшим в тенистой прохладе и
нагулявшим себе за чужой счет жирок, видит, как тот задыхается и совсем
растерялся. Разве, по-твоему, этому бедняку не придет на мысль, что
подобного рода люди богаты лишь благодаря малодушию бедняков, и разве при
встрече без посторонних глаз с таким же бедняком не скажет он ему:
"Господа-то наши - никчемные люди"? ...
Подобно тому, как для нарушения равновесия болезненного тела достаточно
малейшего толчка извне, чтобы ему расхвораться, - а иной раз расстройство в
нем бывает и без внешних причин, - так и государство, находящееся в подобном
состоянии, заболевает и воюет само собой по малейшему поводу...
Демократия, на мой взгляд, осуществляется тогда, когда бедняки, одержав
победу, некоторых из своих противников уничтожат, иных изгонят, а остальных
уравняют в гражданских правах и в замещении государственных должностей, что
при демократическом строе происходит большей частью по жребию.
В демократическом государстве нет никакой надобности принимать участие
в управлении, даже если ты к этому и способен; не обязательно и подчиняться,
если ты не желаешь, или воевать, когда другие воюют, или соблюдать, подобно
другим, условия мира, если ты мира не жаждешь. И опять-таки, если
какой-нибудь закон запрещает тебе управлять либо судить, ты все же можешь
управлять и судить, если это тебе придет в голову. Разве не чудесна на
первый взгляд и не соблазнительна подобная жизнь?
Эта снисходительность вовсе не мелкая подробность демократического
строя; напротив, в этом сказывается презрение ко всему тому, что мы считали
важным, когда основывали наше государство. Если у человека, говорили мы, не
выдающаяся натура, он никогда не станет добродетельным; то же самое, если с
малолетства - в играх и в своих занятиях - он не соприкасается с прекрасным.
Между тем демократический строй, высокомерно поправ все это, нисколько не
озабочен тем, кто от каких занятий переходит к государственной деятельности.
Человеку оказывается почет, лишь бы он обнаружил свое расположение к толпе.
-
Эти и подобные им свойства присущи демократии - строю, не имеющему
должного управления, но приятному и разнообразному. При нем существует
своеобразное равенство - уравнивающее равных и неравных.
Взгляни же, как эти свойства отразятся на отдельной личности.
Когда юноша, выросший, как мы только что говорили, без должного
воспитания и в обстановке бережливости, вдруг отведает меда трутней и
попадет в общество опасных и лютых зверей, которые способны доставить ему
всевозможные наслаждения, самые пестрые и разнообразные, это-то и будет у
него, поверь мне, началом перехода от олигархического типа к
демократическому.
Опорожнив и очистив душу юноши, уже захваченную ими и посвященную в
счету бывают восприимчивы, можно сказать, ко всем наукам? Даже все те, кто
туго соображают, если они обучаются этому и упражняются, то, хотя бы они не
извлекали из этого для себя никакой иной пользы, все же становятся более
восприимчивыми, чем были раньше. ...
Право, я думаю, ты нелегко и не много найдешь таких предметов, которые
представляли бы для обучающегося, даже усердно, больше трудностей, чем этот.
И ради всего этого нельзя оставлять в стороне такую науку, напротив,
именно с ее помощью надо воспитывать людей, имеющих прекрасные природные
задатки. ...
Стало быть, пусть это будет у нас первая наука. Рассмотрим же и вторую,
связанную, впрочем, с первой: подходит ли она нам?
Но кто хоть немного знает толк в геометрии, не будет оспаривать, что
наука эта полностью противоположна тем словесным выражениям, которые в ходу
у занимающихся ею. ...
Они выражаются как-то очень забавно и принужденно. Словно они заняты
практическим делом и имеют в виду интересы этого дела, они употребляют
выражения "построим" четырехугольник, "проведем" линию, "произведем
наложение" и так далее, все это так и сыплется из их уст. А между тем это
ведь наука, которой занимаются ради познания. ...
Это наука, которой занимаются ради познания вечного бытия, а не того,
что возникает и гибнет. ...
Значит, милый мой, она влечет душу к истине и воздействует на
философскую мысль, стремя ее ввысь, между тем как теперь она у нас низменна
вопреки должному. ...
Значит, надо по возможности строже предписать, чтобы граждане
Прекрасного города ни в коем случае не оставляли геометрию, ведь немаловажно
даже побочное ее применение.
Что же? Третьим предметом будет у нас астрономия, как по-твоему?
- По-моему, да, потому что внимательные наблюдения за сменой времен
года, месяцев и лет пригодны не только для земледелия и мореплавания, но не
меньше и для руководства военными действиями.
- Это у тебя приятная черта: ты, видно, боишься, как бы большинству не
показалось, будто ты предписываешь бесполезные науки. Между тем вот что
очень важно, хотя поверить этому трудно: в науках этих очищается и вновь
оживает некое орудие души каждого человека, которое другие занятия губят и
делают слепым, а между тем сохранить его в целости более ценно, чем иметь
тысячу глаз, ведь только при его помощи можно увидеть истину.
После плоскостей мы взялись за объемные тела, находящиеся в движении, а
надо бы раньше изучить их самих по себе, ведь правильнее было бы после
второго измерения рассмотреть третье: оно касается кубов и всего того, что
имеет глубину.
- Это так, Сократ, но здесь, кажется, ничего еще не открыли.
- Причина тут двоякая: нет такого государства, где наука эта была бы в
почете, а исследуют ее слабо, так как она трудна. Исследователи нуждаются в
руководителе, без него им не сделать открытий. Прежде всего трудно ожидать,
чтобы такой руководитель появился, а если даже он и появится, то при
нынешнем положении вещей те, кто исследует эти вещи, не стали бы его
слушать, так как они слишком высокого мнения о себе. Если бы все государство
в целом уважало такие занятия и содействовало им, исследователи подчинились
бы, и их непрерывные усиленные поиски раскрыли бы свойства изучаемого
предмета.
Итак, четвертым предметом познания мы назовем астрономию, в настоящее
время она как-то забыта, но она воспрянет, если ею займется государство.
- Естественно. Ты недавно упрекнул меня, Сократ, что моя похвала
астрономии была пошлой, так вот, теперь я произнесу ей похвалу в твоем духе:
ведь, по-моему, всякому ясно, что она заставляет душу взирать ввысь и ведет
ее туда, прочь ото всего здешнего.
- Возможно, что всякому это ясно, кроме меня, мне-то кажется, что это
не так.
Пожалуй, ты еще скажешь, будто если кто-нибудь, запрокинув голову,
разглядывает узоры на потолке и при этом кое-что распознает, то он видит это
при помощи мышления, а не глазами. - Глядит ли кто, разинув рот, вверх или
же, прищурившись, вниз, когда пытается с помощью ощущений что-либо
распознать, все равно, утверждаю я, он никогда этого не постигнет, потому
что для подобного рода вещей не существует познания и душа человека при этом
смотрит не вверх, а вниз, хотя бы он даже лежал навзничь на земле или плыл
по морю на спине.
Эти узоры на небе, украшающие область видимого, надо признать самыми
прекрасными и совершенными из подобного рода вещей, но все же они сильно
уступают вещам истинным с их перемещениями друг относительно друга,
происходящими с подлинными быстротой и медленностью, согласно истинному
числу и во всевозможных истинных формах, причем перемещается все содержимое.
Это постигается разумом и рассудком, но не зрением.
Значит, небесным узором надо пользоваться как пособием для изучения
подлинного бытия...
Значит, мы будем изучать астрономию так же, как геометрию, с
применением общих положений, а то, что на небе, оставим в стороне...
Пожалуй, как глаза наши устремлены к астрономии, так уши - к движению
стройных созвучий; эти две науки - словно родные сестры... Так же, как
астрономы, люди трудятся там бесплодно: они измеряют и сравнивают
воспринимаемые на слух созвучия и звуки.
...Они ищут числа в воспринимаемых на слух созвучиях, но не подымаются
до рассмотрения общих вопросов и не выясняют, какие числа созвучны, а какие
нет и почему.
Я по крайней мере думаю, что если изучение всех разобранных нами
предметов доходит до установления их общности и родства и приводит к выводу
относительно того, в каком именно отношении они друг к другу близки, то оно
будет способствовать достижению поставленной нами цели, так что труд этот
окажется небесполезным.
Так вот, Главкон, это и есть тот самый напев, который выводит
диалектика. Он умопостигаем... Когда же кто-нибудь делает попытку
рассуждать, он, минуя ощущения, посредством одного лишь разума устремляется
к сущности любого предмета и не отступает, пока при помощи самого мышления
не постигнет сущности блага. Так он оказывается на вершине умопостигаемого,
подобно тому как другой взошел на вершину зримого.
Не назовешь ли ты этот путь диалектическим?
Взятое в целом, занятие теми науками, о которых мы говорили, дает эту
возможность и ведет прекраснейшее начало нашей души ввысь, к созерцанию
самого совершенного в существующем...
Никто не докажет нам, будто можно сделать попытку каким-нибудь иным
путем последовательно охватить все, то есть сущность любой вещи, ведь все
другие способы исследования либо имеют отношение к человеческим мнениям и
вожделениям, либо направлены на возникновение и сочетание вещей или же
целиком на поддержание того, что растет и сочетается.
Значит, в этом отношении один лишь диалектический метод придерживается
правильного пути: отбрасывая предположения, он подходит к первоначалу с
целью его обосновать; он потихоньку высвобождает, словно из какой-то
варварской грязи, зарывшийся туда взор нашей души и направляет его ввысь,
пользуясь в качестве помощников и попутчиков теми искусствами, которые мы
разобрали.
Тогда нас удовлетворят, как и раньше, следующие названия: первый раздел
- познание, второй - размышление, третий - вера, четвертый - уподобление.
Оба последних, вместе взятые, составляют мнение, оба первых - мышление. И
как сущность относится к становлению, так мышление - к мнению. А как
мышление относится к мнению, так познание относится к вере, а рассуждение к
уподоблению.
Конечно, ты называешь диалектиком того, кому доступно доказательство
сущности каждой вещи.
Кто не в силах в помощью доказательства определить идею блага, выделив
ее из всего остального; кто не идет, словно на поле битвы, сквозь все
препятствия, стремясь к опровержению, основанному не на мнении, а на
понимании сущности... Такой человек проводит нынешнюю свою жизнь в спячке и
сновидениях, и, прежде чем он здесь пробудится, он, придя в Аид,
окончательно погрузится в сон.
Значит, счет, геометрию и разного рода другие предварительные познания,
которые должны предшествовать диалектике, надо преподавать нашим стражам еще
в детстве, не делая, однако, принудительной форму обучения. ...
Свободнорожденному человеку ни одну науку не следует изучать рабски.
...
Поэтому, друг мой, питай своих детей науками не насильно, а играючи,
чтобы ты лучше мог наблюдать природные наклонности каждого.
По истечении этого срока юноши, отобранные из числа двадцатилетних,
будут пользоваться большим почетом сравнительно с остальными, а наукам,
порознь преподававшимся им, когда они были детьми, должен быть сделан общий
обзор, чтобы показать их сродство между собою и с природой бытия. ...
И это самая главная проверка, имеются ли у человека природные данные
для занятий диалектикой или нет. Кто способен все обозреть, тот - диалектик,
кому же это не под силу, тот - нет. ...
Вот тебе и придется подмечать, кто наиболее отличится в этом, кто будет
стойким в науках, на войне и во всем том, что предписано законом. Из этих
юношей, когда им исполнится тридцать лет, надо будет опять-таки произвести
отбор, окружить их еще большим почетом и подвергнуть испытанию их
способность к диалектике, наблюдая, кто из них умеет, не обращая внимания на
зрительные и остальные ощущения, подняться до истинного бытия. Но здесь
требуется величайшая осторожность, мой друг.
- А собственно, почему?
- Разве ты не замечаешь зла, связанного в наше время с умением
рассуждать, - насколько оно распространилось.
- В чем же оно состоит?
- Люди, занимающиеся этим, преисполнены беззакония.
- И в очень сильной степени.
- ...Относительно того, что справедливо и хорошо, у нас с детских лет
имеются взгляды, в которых мы воспитаны под воздействием наших родителей, -
мы подчиняемся им и их почитаем.
Когда перед человеком, находящемся в таком положении, встанет Вопрос,
вопрошая: "Что такое прекрасное?" - человек ответит так, как привычно усвоил
от законодателя, однако дальнейшее рассуждение это опровергнет. После частых
и всевозможных опровержений человек этот падет так низко, что будет
придерживаться мнения, будто прекрасное ничуть не более прекрасно, чем
безобразное. Так же случится и со справедливостью, с благом и со всем тем,
что он особенно почитал. После этого что, по-твоему, станется с его
почтительностью и послушанием?
- У него неизбежно уже не будет такого почтения и послушания.
- Если же он перестанет считать все это ценным и дорогим, как бывало, а
истину найти будет не в состоянии, то, спрашивается, к такому же иному
образу жизни ему естественно обратиться, как не к тому, который ему будет
лестен?
- Все другое исключено.
- Так окажется, что он стал нарушителем законов, хотя раньше соблюдал
их предписания. ...
Значит, чтобы люди тридцатилетнего возраста не вызывали у тебя
подобного сожаления, надо со всевозможными предосторожностями приступать к
рассуждениям. ...
Разве не будет одной из постоянных мер предосторожности не допускать,
чтобы вкус к рассуждениям проявлялся смолоду? Я думаю, от тебя не укрылось,
что подростки, едва вкусив о таких рассуждений, злоупотребляют ими ради
забавы, увлекаясь противоречиями и подражая тем, кто их опровергает, да и
сами берутся опровергать других, испытывая удовольствие от того, что своими
доводами они, словно щенки, тащат и рвут на части всех, кто им подвернется.
- Да, в этом они не знают удержу.
- После того как они сами опровергнут многих и многие опровергнут их,
они вскорости склоняются к полному отрицанию прежних своих утверждений, а
это опорочивает в глазах других людей и их самих да заодно и весь предмет
философии.
Разве не относится к мерам предосторожности все то, о чем мы говорили
раньше: допускать к отвлеченным рассуждениям лишь упорядоченные и стойкие
натуры, а не так, как теперь, когда за это берется кто попало, в том числе
совсем неподходящие люди?
А когда им будет пятьдесят, то тех из них, кто уцелел и всячески
отличился, - как на деле, так и в познаниях - пора будет привести к
окончательной цели - заставить их устремить ввысь свой духовный взор и
взглянуть на то самое, что всему дает свет, а увидев благо само по себе,
взять его за образец и упорядочить и государство, и частных лиц, а также
самих себя - каждого в свой черед - на весь остаток своей жизни. Большую
часть времени они станут проводить в философствовании, а когда наступит
черед, будут трудиться над гражданским устройством, занимать государственные
должности - не потому, что это нечто прекрасное, а потому, что так
необходимо ради государства. Таким образом, они постоянно будут воспитывать
людей, подобных им самим, и ставить их стражами государства взамен себя, а
сами отойдут на Острова блаженных, чтобы там обитать. Государство на
общественный счет соорудит им памятники и будет приносить жертвы как
божествам, если это подтвердит Пифия, а если нет, то как счастливым и
божественным людям.
Итак, ты знаешь, что у различных людей непременно бывает столько же
видов духовного склада, сколько существует видов государственного
устройства. Или ты думаешь, что государственные устройства рождаются невесть
откуда - от дуба либо от скалы, а не от тех нравов, что наблюдаются в
государствах и влекут за собой все остальное, так как на их стороне перевес?
Человека, соответствующего правлению лучших - аристократическому, мы
уже разобрали и правильно признали его хорошим и справедливым. ...
Теперь нам надо описать и худших, иначе говоря, людей соперничающих
между собой и честолюбивых - соответственно лакедемонскому строю, затем
человека олигархического, демократического и тиранического, чтобы, указав на
самого несправедливого, противопоставить его самому справедливому...
Ну так давай попытаемся указать, каким образом из аристократического
правления может получиться тимократическое.
Трудно пошатнуть государство, устроенное таким образом. Однако раз
всему, что возникает, бывает конец, то даже и такой строй не сохранится
вечно, но подвергнется разрушению. Означать же это будет следующее: урожай и
неурожай бывает не только на то, что произрастает из земли, но и на то, что
на ней обитает, - на души и на тела, всякий раз, как круговращение приводит
к полному завершению определенного цикла: у недолговечных существ этот цикл
краток, у долговечных - наоборот. Когда железо примешается к серебру, а медь
к золоту, возникнут отклонения и нелепые сочетания, а это, где бы оно не
случилось, сразу порождает вражду и раздор.
Борясь и соперничая друг с другом, они пришли наконец к чему-то
среднему: согласились установить частную собственность на землю и дома,
распределив их между собою, а тех, кого до той поры они охраняли как своих
свободных друзей и кормильцев, решили обратить в рабов, сделав из них
сельских рабочих и слуг, сами же занялись военным делом и сторожевой
службой.
Там побоятся ставить мудрых людей на государственные должности, потому
что там уже нет подобного рода простосердечных и прямых людей, а есть лишь
люди смешанного нрава; там будут склоняться на сторону тех, кто яростны
духом, а также и тех, кто попроще - скорее рожденных для войны, чем для
мира; там будут в чести военные уловки и ухищрения, ведь это государство
будет вечно воевать. ...
Такого рода люди будут жадны до денег, как это водится при
олигархическом строе; в омрачении они, как дикари, почитают золото и
серебро, у них заведены кладовые и домашние хранилища, чтобы все это
прятать, свои жилища они окружают оградой, и там, прямо-таки как в
собственном логове, они тратятся, не считаясь с расходами, на женщин и на
кого угодно. ...
Удовольствиям они предаются втайне, убегая от закона, как дети от
строгого отца, ведь воспитало их насилие, а не убеждение...
...Одно только там бросается в глаза - соперничество и честолюбие, так
как там господствует яростный дух. -
Каким же станет человек в соответствии с этим государственным строем?
...
Он пожестче, менее образован и, хотя ценит образованность и охотно
слушает других, сам, однако, нисколько не владеет словом. С рабами такой
человек жесток, хотя их и не презирает, так как достаточно воспитан; в
обращении со свободными людьми он учтив, а властям чрезвычайно послушен;
будучи властолюбив и честолюбив, он считает, что основанием власти должно
быть не умение говорить или что-либо подобное, но военные подвиги и вообще
все военное, потому-то он и любит гимнастику и охоту.
Следующим после этого государственным строем была бы, как я думаю,
олигархия. ...
Это строй, основывающийся на имущественном цензе; у власти стоят там
богатые, а бедняки не участвуют в правлении. ...
Скопление золота в кладовых у частных лиц губит тимократию.. . Чем
больше они ценят дальнейшее продвижение по пути наживы, тем меньше почитают
они добродетель.
Раз в государстве почитают богатство и богачей, значит, там меньше
ценятся добродетель и ее обладатели. ...
А люди всегда предаются тому, что считают ценным, и пренебрегают тем,
что не ценится. ...
Кончается это тем, что вместо стремления выдвинуться и удостоиться
почестей развивается наклонность к стяжательству и наживе и получают
одобрение богачи - ими восхищаются, их назначают на государственные
должности, а бедняки там не в почете. ...
Установление имущественного ценза становится законом и нормой
олигархического строя: чем более этот строй олигархичен, тем выше ценз; чем
менее олигархичен, тем ценз ниже. Заранее объявляется, что к власти не
допускаются те,у кого нет установленного имущественного ценза. Такого рода
государственный строй держится применением вооруженной силы или же был еще
прежде установлен путем запугивания. ...
Главный порок - это норма, на которой он основан. Посуди сам: если
кормчих на кораблях назначать согласно имущественному цензу, а бедняка, будь
он и больше способен к управлению кораблем, не допускать...
...Подобного рода государство неизбежно не будет единым, а в нем как бы
будут два государства: одно - бедняков, другое - богачей. Хотя они и будут
населять одну и ту же местность, однако станут вечно злоумышлять друг против
друга. -
Но нехорошо еще и то, что они, пожалуй, не смогут вести какую бы то ни
было войну, так как неизбежно получилось бы, что олигархи, дав оружие в руки
толпы, боялись бы ее больше, чем неприятеля... Вдобавок они не пожелали бы
тратиться на войну, так как держатся за деньги. ...
Посмотри, не при таком ли именно строе разовьется величайшее из всех
этих зол?
- Какое именно?
- Возможность продать все свое имущество - оно станет собственностью
другого, - а продавши, продолжать жить в этом же государстве, не принадлежа
ни к одному из его сословий, то есть не будучи ни дельцом, ни ремесленником,
ни всадником, ни гоплитом, но тем, кого называют бедняками и неимущими.
- Такой строй словно создан для этого!
- При олигархиях ничто не препятствует такому положению, иначе не были
бы в них одни чрезмерно богатыми, а другие совсем бедными.
Вслед за тем давай рассмотрим и соответствующего человека - как он
складывается и каковы его свойства.
...Пострадав и потеряв состояние, даже испугавшись, думаю я, за свою
голову, он в глубине души свергает с престола честолюбие и присущий ему
прежде яростный дух. Присмирев из-за бедности, он ударяется в стяжательство,
в крайнюю бережливость и своим трудом понемногу копит деньги. Что ж, разве,
думаешь ты, такой человек не возведет на трон свою алчность и корыстолюбие и
не сотворит себе из них Великого царя..? ...
А у ног этого царя, прямо на земле, он там и сям рассадит в качестве
его рабов разумность и яростный дух. Он не допустит никаких иных
соображений, имея в виду лишь умножение своих скромных средств. Кроме
богатства и богачей, ничто не будет вызывать у него восторга и почитания, а
его честолюбие будет направлено лишь на стяжательство и на все то, что к
этому ведет.
Он бережлив и деятелен, удовлетворяет лишь самые насущные свои желания,
не допуская других трат и подавляя прочие влечения как пустые.
Посмотри еще вот что: разве мы не признаем, что у него из-за недостатка
воспитание появляются наклонности трутня - отчасти нищенские, отчасти
преступные, хотя он всячески их сдерживает из предосторожности? ...
...Он укрощает их не по разумным соображениям, а в силу необходимости,
из страха, потому что дрожит за судьбу собственного имущества.
И конечно, его бережливость будет препятствовать ему выступить за свой
счет, когда граждане будут соревноваться в чем-либо ради победы или ради
удовлетворения благородного честолюбия; он не пожелает тратить деньги ради
таких состязаний и славы, боясь пробудить в себе наклонность к
расточительству...
После этого, как видно, надо рассмотреть демократию - каким образом она
возникает, а возникнув, какие имеет особенности, - чтобы познакомиться в
свою очередь со свойствами человека подобного склада и вынести о нем свое
суждение. ...
Олигархия переходит в демократию примерно следующим образом: причина
здесь в ненасытной погоне за предполагаемым благом, состоящим якобы в том,
что надо быть как можно богаче. ...
Да ведь при олигархии правители, стоящие у власти, будучи богатыми, не
захотят ограничивать законом распущенность молодых людей и запрещать им
расточать и губить свое состояние; напротив, правители будут скупать их
имущество или давать им под проценты ссуду, чтобы самим стать еще богаче и
могущественнее.
В таком государстве эти люди, думаю я, сидят без дела, но зато у них
есть и жало, и оружие; одни из них кругом в долгах, другие лишились
гражданских прав, а иных постигло и то и другое; они полны ненависти к тем,
кто владеет теперь их имуществом, а также и к прочим и замышляют переворот.
...
Между тем дельцы, поглощенные своими делами, по-видимому, не замечают
таких людей; они приглядываются к остальным и своими денежными ссудами
наносят раны тем, кто податлив; взимая проценты, во много раз превышающие
первоначальный долг, они разводят в государстве множество трутней и нищих.
Что же касается самих правителей и их окружения, то молодежь у них
избалованная, ленивая телом и духом и слабая; у нее нет выдержки ни в
страданиях, ни в удовольствиях, и вообще она бездеятельна.
Самим же им, кроме наживы, ни до чего нет дела, а о добродетели они
радеют ничуть не больше, чем бедняки.
...Нередко бывает, что человек неимущий, худой, опаленный солнцем,
оказавшись во время боя рядом с богачем, выросшим в тенистой прохладе и
нагулявшим себе за чужой счет жирок, видит, как тот задыхается и совсем
растерялся. Разве, по-твоему, этому бедняку не придет на мысль, что
подобного рода люди богаты лишь благодаря малодушию бедняков, и разве при
встрече без посторонних глаз с таким же бедняком не скажет он ему:
"Господа-то наши - никчемные люди"? ...
Подобно тому, как для нарушения равновесия болезненного тела достаточно
малейшего толчка извне, чтобы ему расхвораться, - а иной раз расстройство в
нем бывает и без внешних причин, - так и государство, находящееся в подобном
состоянии, заболевает и воюет само собой по малейшему поводу...
Демократия, на мой взгляд, осуществляется тогда, когда бедняки, одержав
победу, некоторых из своих противников уничтожат, иных изгонят, а остальных
уравняют в гражданских правах и в замещении государственных должностей, что
при демократическом строе происходит большей частью по жребию.
В демократическом государстве нет никакой надобности принимать участие
в управлении, даже если ты к этому и способен; не обязательно и подчиняться,
если ты не желаешь, или воевать, когда другие воюют, или соблюдать, подобно
другим, условия мира, если ты мира не жаждешь. И опять-таки, если
какой-нибудь закон запрещает тебе управлять либо судить, ты все же можешь
управлять и судить, если это тебе придет в голову. Разве не чудесна на
первый взгляд и не соблазнительна подобная жизнь?
Эта снисходительность вовсе не мелкая подробность демократического
строя; напротив, в этом сказывается презрение ко всему тому, что мы считали
важным, когда основывали наше государство. Если у человека, говорили мы, не
выдающаяся натура, он никогда не станет добродетельным; то же самое, если с
малолетства - в играх и в своих занятиях - он не соприкасается с прекрасным.
Между тем демократический строй, высокомерно поправ все это, нисколько не
озабочен тем, кто от каких занятий переходит к государственной деятельности.
Человеку оказывается почет, лишь бы он обнаружил свое расположение к толпе.
-
Эти и подобные им свойства присущи демократии - строю, не имеющему
должного управления, но приятному и разнообразному. При нем существует
своеобразное равенство - уравнивающее равных и неравных.
Взгляни же, как эти свойства отразятся на отдельной личности.
Когда юноша, выросший, как мы только что говорили, без должного
воспитания и в обстановке бережливости, вдруг отведает меда трутней и
попадет в общество опасных и лютых зверей, которые способны доставить ему
всевозможные наслаждения, самые пестрые и разнообразные, это-то и будет у
него, поверь мне, началом перехода от олигархического типа к
демократическому.
Опорожнив и очистив душу юноши, уже захваченную ими и посвященную в