В детском приюте в Лиме (столица Перу), куда сначала отвезли Давида, для него впервые блеснул луч надежды, когда один социальный работник вспомнил о виденной им телевизионной передаче, в которой известный шотландский хирург Йен Джексон говорил о великом вызове жизни, который бросают ему лицевые деформации у детей. Преодолев многие бюрократические препоны, приюту удалось сделать Давиду паспорт и отправить его в Великобританию. На просьбу о сборе пожертвований ответили сразу две авиакомпании, и он летел первым классом. Когда Йен Джексон предложил провести серию тончайших операций совершенно бесплатно, его жена Мэрджори и четверо их детей немедленно согласились, чтобы Давид пожил с ними как член семьи. Фонду пожертвований, организованному церковью и местными газетами, удалось собрать более 50 тысяч фунтов стерлингов, чтобы покрыть расходы Национальной службы здоровья по лечению Давида в госпитале Каннисберна около Глазго. Несмотря на трудности, казавшиеся непреодолимыми, всего через год после своего освобождения из клетки у Давида появилась надежда на новую жизнь.
   Однако хирургическое вмешательство вызвало тревожные осложнения. Во время интервью, данного через два года после того как он занялся реконструкцией лица Давида, Йен Джексон сказал: «Я спрашивал себя, осознает ли Давид, что его мучают ради того, чтобы помочь, ведь он был так мал, чтобы понимать это. У него появились проблемы с грудной клеткой, и операции пришлось отложить на некоторое время. Однажды, быть может, Давид меня проклянет за то, что я не бросил его на милость судьбы, но я надеюсь, что это даст ему возможность получить лицо, с которым его примут люди. Давида никогда не будут считать красавцем, но благодаря хирургии у него будет лицо, с которым он сможет жить нормальной жизнью. Я верю, что эта возможность станет явью. Он такой маленький, такой умный и нежный».
   Сначала было трудно решить, является ли уродство Давида результатом нападения диких животных или следствием жуткой болезни. Но вскоре выяснилось, что лицо деформировалось от редкого заболевания, называемого «нома», которое в условиях плохого питания обычно поражает края рта. У Давида болезнь поразила и челюсти, и нос, и верхнюю губу. Когда его нашли, он не умел говорить и понимал только несколько испанских слов, распространенных среди индейцев Южной Америки.
   С детской наивностью и любовью Давид вскоре стал воспринимать Йена Джексону и его жену как отца и мать. Был нанят испаноговорящий наставник, чтобы приучить его к неизвестному миру семьи. Но по-прежнему оставалась проблема с одной девочкой в школе, которая отказывалась играть с «ребенком, у которого такое смешное лицо», и с другими детьми хирурга во время каникул, когда Джексоны вывозили своих детей на пляж, где Давид строил замки из песка. Йен Джексон утверждает: «Дети честны и откровенны, когда они сталкиваются с изуродованными людьми. Они бросают разные замечания просто из невинного любопытства, но через пять минут уже забывают об этом и принимают другого ребенка в свой круг.
   Давид знал, что он – не такой, как все. Мы объяснили ему суть дела, но сейчас он уже настолько привык к тому, что выглядит почти как нормальный, что иногда даже спрашивает, почему ему надоедают замечаниями о его лице. Однажды Давид был в кондитерской лавке и услышал, как один покупатель сказал что-то о его ужасном лице. Давид выбежал за прилавок, засунул кулачки в уши и начал шевелить пальцами. Он считал это хорошей шуткой. Для него шевелить пальцами и высовывать язык – это и есть ужасное лицо. Он сильный и независимый ребенок. Давид сам может за себя постоять, и мы действительно считаем его членом семьи. И обращаемся с ним так же, как со своими детьми. Когда он ведет себя плохо, мы наказываем его точно так же, как сына и дочерей. Давид принимает это как должное. И он получает свою порцию ласки и объятий, и очень ценит, что мы не прячем его от чужих глаз. Когда вся семья отправляется за покупками или выезжает за город, он едет с нами. Мы настолько забыли о его лице, что иногда нам даже требуется некоторое время, чтобы понять, чем оно странно».
   Давид перенес десятки операций, при которых у него были вырезаны кусочки костей из ребер и трансплантированы в нежную ткань лица, чтобы сформировать верхнюю часть рта и носа. А в результате других сложнейших операций с пересадкой кожи на его лице начали появляться нормальные черты. Появилась надежда, что когда-нибудь глубокая дыра посреди лица исчезнет навсегда.
   Между тем домашняя жизнь мальчика постепенно нормализовалась. Мэрджори Джексон говорит: «Наша семья очарована Давидом. Но чтобы с ним освоиться, нам все же потребовалось какое-то время. Когда он приехал, то не мог и не хотел ни с кем общаться. Давид знал уже с самых первых минут своей жизни, что он не такой, как другие дети. И прежде чем начать доверять нам, ему надо было излечиться от того, что он пережил в джунглях. Из-за деформации лица он не мог говорить, но это не отразилось на живости его ума. Много сложностей возникло тогда, когда он впервые пошел в школу, но только одна девочка из всех детей отреагировала на него не так, как все. Он быстро нашел себе друзей среди ребят. Проблемы возникают только со взрослыми. Помню, меня сильно разозлил один человек, который заявил, что я не должна выпускать Давида из дома, потому что он урод. Они сами уроды, поскольку отказываются понять потребности такого ребенка, как Давид. Иногда он скандалит и ведет себя чересчур энергично. Вместе с нашим сыном Эндрю Давид то играет в футбол, то борется в саду на заднем дворе. Но мы не опекаем его чрезмерно, а просто стараемся следить за тем, чтобы неизбежные царапины и удары не повредили процессу восстановления его лица».
   Благодаря хирургии этому смуглому малышу с черными пронзительными глазами было возвращено лицо, и он из пленника чужой ненависти превратился в веселое и доброе существо, способное вести нормальную жизнь в этом далеко не худшем из миров.
   Так Давид смог играть с детьми своего возраста, выезжать за покупками со своей приемной матерью и впитывать, как губка, все, чему его учили. И наслаждаться жизнью совсем иной, нежели тот кошмар, который он когда-то знал. Давид закончил свою скорбную одиссею и вошел новый радостный мир.
   Относительно удачно сложилась судьба и другого ребенка без лица, маленькой девочки по имени Алиса. Когда ей исполнилось несколько недель, от девочки отказалась мать. Та посчитала малышку невыносимой обузой в своей и без того тяжелой жизни: ведь Алиса родилась практически без лица!
   Она явилась в этот мир, страдая от одного из самых редких и жестоких капризов природы, врожденного дефекта, известного под названием «двусторонняя трещина лица». Ее веки находились на одной стороне головы, но у нее не было глаз; там, где должен был быть рот, было лишь несколько покрытых слизистой оболочкой дырочек; отсутствовал нос, и сама форма черепа была искажена. Она даже дышала с трудом, а питаться могла лишь через трубочку, вставленную через горло в пищевод. Казалось, будущее малышки будет сплошным кошмаром и она станет жить в изоляции от всего мира, настолько далеко от привычной жизни, что это трудно вообразить.
   Первый раз Алисе повезло, когда санитарка Тельма Перкинс из госпиталя университета Теннесси в Ноксвилле, где малышка родилась, полюбила несчастного ребенка и вместе со своим мужем Реймондом решила ее удочерить. Вот что рассказала сама Тельма: «Алисе был только один час от роду, когда я впервые ее увидела... и разрыдалась, потому что ни один ребенок не должен рождаться таким». Что удивительно: несмотря на отсутствие лица проблемы с дыханием и даже питанием, во всем остальном Алиса была совершенно здорова. Когда же ей исполнилось шесть лет, она смогла воспользоваться второй удачей в своей судьбе, которая, невзирая на все сказанное, помогла ей войти в жизнь хотя и не совсем нормальной, но все же бесконечно далекой от тех мук, на которые она была изначально обречена.
   Доктор Джон Линч, специалист по пластической хирургии из госпиталя Вандербильта, увидав Алису, вызвался ей помочь и, после ряда невероятных операций, практически восстановил ее лицо. Это была первая удачная из семи задокументированных в истории хирургии попыток вылечить двустороннюю трещину лица. Но сам процесс излечения продолжался медленно, был полон неожиданностей, а также неприятностей для Тельмы и Реймонда Перкинс, которые дожидались разрешения удочерить Алису. Девочка подверглась одиннадцати операциям, у нее появились десны и зубы, которые до того не могли пробиться в ее изуродованный рот, и нос, который держится на косточке, взятой из ее ребра. Доктор Линч дал девочке нос взрослого человека, целиком восстановил рот, и Алиса быстро научилась двигать языком и челюстями и самостоятельно есть полутвердую пищу – трубочка в ее горле стала ненужной. Доктор исправил и полностью преобразовал ее череп, а также передвинул веки Алисы на положенное им место. Хирург считает, что ей предстоит еще несколько операций до 18-летнего возраста, после чего, полагает он, Алиса сможет жить с совершенно новым и практически нормальным лицом. Общая стоимость лечения составит сумму 300 тысяч долларов. Штат Теннесси пожертвовал 60 тысяч, а «Братство плотников», членом которого является Реймонд Перкинс, набрало 23 тысячи по всей стране. Сбор средств продолжается, и благодаря щедрости отдельных людей и организаций у Алисы теперь есть гарантия достойного будущего, которое когда-то казалось почти невероятным.
   Хотя Алиса не видит и по-прежнему испытывает некоторые проблемы с питанием, но учеба ей дается легко. Девочка уже говорит и благодаря помощи терапевтов и логопедов может учиться в специализированной школе. «Она даже немного поет», – с гордостью говорит ее приемная мать. Такое блестящее использование возможностей пластической хирургии для исправления столь ужасных уродств лица можно считать настоящим медицинским чудом XX века.
   Однако и век назад в этой области медицины уже пытались осуществлять нечто подобное. «Международный медицинский журнал», выходивший в Филадельфии, (февраль 1894 года) в Лондоне сообщал о 72-летнем старике, который был избавлен от огромной лицевой опухоли весом примерно килограмм. В 1892 году доктор Дж. П. Паркер из Канзас-Сити восстановил недостающую носовую перемычку, трансплантировав пациенту кость и ткань с его мизинца. Однако подобные операции в то время были большой редкостью, и на протяжении многих поколений страдальцы были вынуждены мириться со своим мучительным уродством.
   Лишь недавний прогресс в этой области позволил несчастным детям, таким, как Давид Лопес и Алиса, надеяться на счастливое будущее.
«Человек-слон»
   «Вставай!» – закричал устроитель аттракциона. И вот в темном «В углу комнаты зашевелилось то, что раньше казалось грудой грязных тряпок. Медленно, как привидение, стала подниматься мало напоминавшая человека фигура, понемногу стягивая с себя красную простыню. В комнате распространился запах гнилых фруктов. Наконец Джозеф Кари Меррик встал. В полумраке старой лавки, где когда-то вел свою торговлю зеленщик, он отбрасывал странную тень; его фигура казалась ужасной карикатурой на человеческое существо из какого-то ночного кошмара. Как у всех людей, у него имелись и руки и ноги. Но его голова, лицо и одна рука были столь причудливо деформированы, что он скорее казался каким-то диким зверем с огромным, болтающимся хоботом-носом. Таким был «человек-слон», несчастный уродец Джозеф Меррик, второй номер аттракциона, проводящегося в лавке дома номер 123 по Уайтчапел-роуд в Лондоне. Снаружи палатки, напротив знаменитого лондонского госпиталя, грубо намалеванная табличка возвещала о самом необычном феномене викторианской Англии. Уродство Меррика привлекало столько народу, что устроитель аттракциона без труда собирал с каждого желающего на него посмотреть по два пенни. «Человек-слон» приносил большие доходы.
   В 1884 году молодой л честолюбивый хирург из лондонского госпиталя однажды перешел улицу, чтобы разглядеть табличку, болтавшуюся на окне и еще издалека привлекшую его внимание. Фредерик Тревес, который некоторое время спустя стал сэром Фредериком, так описывает свое первое впечатление от этой «афиши»: «Это было очень грубое изображение какого-то жуткого существа, каких можно увидеть только в кошмарном сне. Оно имело фигуру человека с чертами слона. Превращение не зашло чересчур далеко. Все-таки существо было больше человеком, чем зверем. И именно то, что это был человек, и казалось самой его отталкивающей чертой.
   Не возникало ни малейшего сострадания, которое вызывают другие убогие и калечные люди, не было там и намеренного гротеска, а одно голое указание на человека, которого превратили в животное. Какая-то зелень внизу плаката изображала джунгли и, видимо, должна была внушить мысль, что именно там, среди этих сорняков, и проходила жизнь этого странного существа».
   Зайдя в палатку, Тревес впервые встретился с «человеком-слоном». Страдалец Меррик, в то время 21 года от роду, стоял голый по пояс, босой, в одних красных панталонах на несколько размеров больше, чем ему было нужно. Какое-то заболевание бедра сделало его хромым, и из-за этого он мог поворачиваться только при помощи палки. Кости его головы разрослись настолько, что по ширине она была равна туловищу, один глаз практически исчез, а вторая опухоль так скривила ему рот, что он напоминал раструб. Тревес описывает его лицо совершенно бесстрастно и жестко, как некоего туземного идола. Обе ступни и одна рука тоже опухли, искривились и были мало пригодны для какой-либо работы, скорее напоминая весла, с атрофированными, распухшими пальцами. И напротив, вторая рука была правильной формы с мягкой кожей и деликатной, чувствительной кистью.
   Когда Тревес увидел столь редкостного урода, он зашатался от представшего его глазам зрелища: «Мясистый отросток свисал у него со лба наподобие хобота слона. Губчатый нарост покрывал шею. Волосяного покрова совершенно не было. На лбу один глаз. Над верхней челюстью нависал, выпячиваясь, костный нарост. Нос отсутствовал. По всему телу складками свисала сморщенная кожа. Правая рука напоминала плавник. Из-за опухлости ступней он не мог ходить, разве что еле передвигаться, – 1раркая ногами. Вдобавок ко всему его уронили, когда он был грудным младенцем, поэтому позвоночник его искривился». А один из коллег Тревеса впоследствии говорил о Меррике так: «У бедняги были изуродованы туловище, лицо, голова и конечности. Его кожа была жирной и свисала, как у слона, складками на бока».
   О раннем периоде жизни Меррика, который тогда казался не чем иным, как участником ужасного аттракциона, пользующегося большим спросом в Лондоне, известно мало. Однако, согласно его свидетельству о рождении, он появился на свет 5 августа 1862 года в семье Джозефа Рокли Меррика и Мери Джейн Меррик, в доме номер 50 по улице Ли в Лестере. Его мать была инвалидом, и жилищем им служил простой сарай, а вскоре после рождения Джозеф Меррик оказался в приюте. Насколько помнил он сам, его всегда выставляли напоказ как диковинку, и он переходил из рук одного содержателя аттракциона к другому. Он умел говорить, но из-за ужасных деформаций лица мало кто мог разобрать его слова. Единственная доля, которая была уготована Меррику, – это стать чудищем на какой-нибудь ярмарке, служить предметом насмешек толпы, вызывать отвращение или зловещие толки. Он всегда был в окружении зевак, которые хохотали, разглядывая его несчастное тело. И конечно, он не имел понятия о нормальной жизни. Известно, что Меррик уже тогда умел читать, но единственными книгами, которые к нему попадали, стали Библия и дешевые романы. Его ум был развит по-детски, и об окружающем мире он практически ничего не знал... Его представление о радостях и удовольствиях было связано с тихим одиночеством в запертой комнате.
   После долгих уговоров Тревесу удалось на время взять «человека-слона» у его попечителя. Устроитель аттракциона Том Норман согласился на то, чтобы хирург осмотрел его подопечного. Через сутки полиция закрыла аттракцион на Уайтчапел-роуд, а Меррик и Норман скрылись. Меррик бежал на континент и поменял множество хозяев. Но в европейских странах демонстрацию «человека-слона» повсеместно запрещали, считая, что это зрелище слишком отвратительно для глаз граждан. Наконец несчастный оказался в Брюсселе. Его последний хозяин отнял у него все сбережения, выдал билет на поезд до Лондона и заявил, что больше не собирается о нем заботиться. Меррик остался один, без денег, никому не нужный. Странный, робкий человек, он закрывал лицо большой шапкой, чтобы избежать расспросов и чрезмерного любопытства.
   Тревес так описывает возвращение Меррика домой: «Можно представить себе это странствие. Меррик был в своей экзотической уличной одежде. Толпа загнала его, хромающего, на пристань. Там все пытались забежать вперед, чтобы поглазеть на него. Распахивали края плаща, чтобы рассмотреть его тело. Он пытался скрыться в поезде или в каком-то темном углу на корабле, но нигде не мог избавиться от множества любопытных глаз и шепотка страха и отвращения. В кошельке у него оставалось несколько пенни, и не на что было ни есть, ни пить. Даже обезумевшая от страха собака с кличкой на ошейнике вызвала бы у людей большую симпатию. Каким-то образом ему удалось добраться до станции «Ливерпуль-стрит» в Лондоне, где его, истощенного и перепуганного, нашла в самом темном углу полиция. В руке он сжимал свое единственное имущество – визитную карточку Фредерика Тревеса. Хирурга вызвали, и он провел существо, которое немедленно узнал, сквозь толпу зевак до такси и привез в лондонский госпиталь. Здесь появилась надежда обеспечить Меррику временное убежище, несмотря на строгие правила, запрещавшие держать в госпитале пациентов с хроническими, неизлечимыми болезнями. Тревесу удалось убедить администрацию госпиталя, что в данном случае надо сделать исключение. Так началась вторая жизнь «человека-слона». Специальный комитет отправил письмо в редакцию газеты «Тайме» с просьбой о сборе пожертвований. За неделю набралось достаточно денег, чтобы обеспечить Меррика средствами до конца жизни. Его поселили в тихой, изолированной комнате. Здесь Тревес смог приступить к трудной и долгой работе по реабилитации своего пациента. Мало-помалу он научился понимать речь Меррика. И тут сделал одно открытие, которое лишь усугубило трагизм всей этой истории. В большинстве случаев такого крайнего физического уродства, считал Тревес, люди отличаются умственной недоразвитостью и слабым пониманием происходящего, что помогает им пережить с наименьшими потерями свою беду и все, что из этого следует. Но Меррику повезло – или не повезло? – и его ум оказался весьма развит; он вполне понимал, насколько отличается от других людей, и остро переживал дефицит человеческой любви. Тревес писал: «Те, кто интересуются эволюцией личности, должны представить себе, какое влияние могла оказать грубая жизнь на человека чувствительного и умного. Было бы логично, если бы он превратился в злобного мизантропа, ненавидящего всех людей, или, наоборот, в деградировавшего с отчаяния идиота. Однако с Мерриком ничего подобного не случилось. Он прошел сквозь огонь и остался целым. Его тяжелая жизнь только прибавила душе благородства. Он оказался существом нежным, тонким и достойным любви, свободным от какой-либо формы циничного восприятия жизни или отвращения к ней. У него не было обиды ни на кого. Никогда я не слышал, чтобы он жаловался на свою загубленную жизнь или неприязненно вспоминал обращение с собой бесчувственных устроителей аттракционов. Его благодарность по отношению к тем, с кем он встречался, была необычайно трогательной в своей искренности и выразительна своей детской простотой».
   С помощью Тревеса состояние Меррика улучшалось. Однако успокоиться он не мог, так как знал, что его пребывание в лондонском госпитале не будет вечно. «Когда меня переведут? – спрашивал он Тревеса. – И куда?» Он трогательно упрашивал отправить его куда-нибудь на маяк или в приют для слепых, где он по крайней мере был бы свободен от насмешек над своей внешностью. Мало-помалу здоровье Меррика улучшалось. «Я с каждым часом становлюсь все более и более счастлив», – говорил он Тревесу, и его выздоровление дало возможность талантливому хирургу провести еще один эксперимент.
   Тревес уговорил свою молодую знакомую нанести визит Меррику и какое-то время побеседовать с ним. Когда девушка вошла в комнату несчастного, то улыбнулась и протянула ему руку. Меррик склонил свою огромную голову на грудь и разрыдался. Но это не были слезы печали. Ведь ему было всего 23 года, и в нем была сильно развита нежность ко всему прекрасному. И в первый раз в его жизни красивая женщина ему улыбнулась и даже протянула руку.
   Это переживание ознаменовало поворотный момент в жизни Меррика. Слава о нем распространилась далеко за стенами госпиталя, и многие выказали большое желание познакомиться со знаменитым «человеком-слоном». Им разрешали посещать его, лишь когда они вели себя как гости, а не искатели сенсаций. Вскоре комнату Меррика уже украшало множество фотографий представителей высшего слоя викторианского общества, которые приходили его навестить. Но главная радость в его жизни была еще впереди...
   Однажды он был удостоен визита такой знатной персоны, как сама принцесса Уэльская (в будущем королева Александра). Она пришла специально, чтобы попить с Мерриком чаю. И это посещение стало лишь первым из многих проявлений ее милосердия, которые Тревес впоследствии так описывал в своих рассказах о жизни «человека-слона»: «Каждый год принцесса присылала ему поздравления к Рождеству, написанные ее собственной рукой. Один раз она прислала свою фотографию с подписью. Меррик очень разволновался и отнесся к этой фотографии как к святыне. Он долго не давал мне на нее поглядеть. Рыдал над ней, а после того как фотокарточку вставили в рамку, повесил на стену, будто икону. Затем Меррик сказал, что должен написать ее королевскому высочеству и поблагодарить за такую милость. И сделал это с большим изяществом, хотя раньше никогда не писал писем просто потому, что их некому было посылать. Я позволил отослать это письмо при условии, что оно не будет нигде напечатано. Оно начиналось «Моя дорогая принцесса» и заканчивалось словами «Искренне Ваш». Не будучи слишком грамотно написанным, это письмо выразило его чувства с искусностью, которой может позавидовать любой придворный».
   Жизнь «человека-слона» налаживалась, и он стал чаще выходить за пределы госпиталя. Одна знаменитая актриса тех времен прислала ему приглашение в частную ложу театра Дрьюри Лейн. Меррик отправился туда в сопровождении свиты из медсестер. Как зачарованный глядел он на выступление группы мимов. Представление произвело на него огромное впечатление, хотя и несколько необычное Ему не приходило в голову, что увиденное не было частью реальной жизни. Много позже после этого визита он говорил о персонажах пьесы как о живых людях, как будто все происходившее на сцене случилось на самом деле. Однажды ему было разрешено посетить квартиру самого Тревеса, где каждая комната привела его в восхищение. Он раньше читал описания меблированных комнат, но никогда не бывал внутри настоящею дома. Затем ему посчастливилось пожить в уединенной хижине лесника и погулять на природе. И раньше, во время своего путешествия, он часто видел деревья и поля, но никогда еще не гулял по лесу и не сорвал ни одного цветка. Пребывание на природе стало для Меррика самой счастливой порой его жизни. В восторге он писал о своих переживаниях Тревесу, присылая маргаритки, одуванчики и лютики – самые простые цветы, которые были для него столь редкими и прекрасными. В своих письмах он рассказывал о разных птицах, о том, как вспугнул в поле зайца, как подружился со свирепым псом и наблюдал за форелью в ручье.
   После нескольких недель, проведенных на природе, Меррик вернулся в госпиталь, счастливый оттого, что оказался дома с привычными ему вещами. Он все больше и больше ощущал себя нормальным человеком. Но его уродство прогрессировало. Отчет хирурга показывает, как ухудшалось состояние Меррика: «Костная масса и свисающие складки кожи постоянно росли. Увеличивались в размерах верхняя челюсть и ткани вокруг нее – так называемый хобот, так что все труднее и труднее стало понимать его речь. Однако самым серьезным было увеличение размеров головы. Она стала так тяжела, что он уже не мог держать ее поднятой. Он спал сидя, держась руками за лодыжки и положив голову на колени Когда же он пытался вытянуться на кровати, его тяжелая голова так откидывалась назад, что вызывала ощущение удушья». Однажды ночью в апреле 1890 года Джозеф Кери Меррик, «человек-слон», был найден мертвым в своей кровати. Он умер от отчаянного желания почувствовать себя как все. И отважился на страшный эксперимент – лег спать, вытянувшись спиной на кровати. Массивная голова свесилась со спинки, придавив нежное дыхательное горло, и один из самых ужасных в истории уродов испустил дух.
   После смерти Меррика Тревесу пришлось заняться мучительной работой – он извлек из тела кости «человека-слона» и собрал их заново в жуткий скелет, который можно увидеть и сегодня. Надо сказать, что психологически это была очень тяжелая задача даже для хирурга высокой квалификации – ведь он успел привязаться к своему странному пациенту. Человеку, которого он когда-то описал как «самого отталкивающего представителя человеческого рода», Тревес посвятил такую эпитафию: «Как человеческое существо из плоти, Меррик был отвратительно уродлив, но его душа, если бы ее можно было увидеть, показалась бы нам принадлежащей человеку благородному и героическому, чистому и мягкому, с глазами, сияющими теплым огнем».