Фридрик Незнанский
Ярмарка в Сокольниках

ГЛАВНЫЕ ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

    ТУРЕЦКИЙ, Александр Борисович (Саша, Шурик) — стажер следователя Мосгорпрокуратуры, 25 лет.
    СЧАСТЛИВАЯ, Маргарита Николаевна (Рита) — судебно-медицинский эксперт, 28 лет.
    МЕРКУЛОВ, Константин Дмитриевич — следователь по особо важным делам Мосгорпрокуратуры, 36 лет.
    ПАРХОМЕНКО, Леонид Васильевич — начальник следственной части Мосгорпрокуратуры, 36 лет.
    РОМАНОВА, Александра Ивановна (Шура) — начальник 2-го отдела Московского уголовного розыска, подполковник милиции.
    ГРЯЗНОВ, Вячеслав (Слава) — инспектор Московского уголовного розыска, капитан милиции.
    АНДРОПОВ, Юрий Владимирович — Генеральный секретарь ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР.
    ГЕОРГАДЗЕ, Михаил Порфирьевич — секретарь Президиума Верховного Совета СССР.
    ЕМЕЛЬЯНОВ, Сергей Андреевич — инструктор ЦК КПСС, впоследствии — прокурор города Москвы.
    РАКИТИН, Виктор Николаевич — ответственный работник Министерства внешней торговли СССР (Внешторга).
    РАКИТИНА, Виктория Ипполитовна (Вика) — его жена.
    РАКИТИН, Алексей (Леша) — его сын.
    ЦАПКО, Ипполит Алексеевич — его тесть, в прошлом — заместитель начальника Главного разведывательного управления Генштаба.
    КУПРИЯНОВА, Валерия Сергеевна (Лера, Валя) — солистка балета, любовница Ракитина.
    КАССАРИН, Василий Васильевич — начальник Отдела особых расследований Главного управления «Т» Комитета государственной безопасности СССР, генерал-майор госбезопасности, 47 лет.
    КАЗАКОВ (КРАМАРЕНКО), Владимир Георгиевич — заместитель директора Елисеевского гастронома, преступник-рецидивист, «король» ипподрома, агент КГБ, 38 лет.
    СОЯ-СЕРКО, Алла Александровна — вдова профессора консерватории, тренер по художественной гимнастике.
    ВОЛИН, Игорь — тренер спортивного общества «Наука», мастер спорта по самбо.
    МАЗЕР, Альберт — коммерсант.
   Идет охота на волков, идет охота,
   На серых хищников матерых и щенков.
В. Высоцкий

 

ПРОЛОГ

   Поезд из Сан-Морица прибыл в Цюрих почти пустым. Пассажиры быстро растворялись в вокзальной толпе. Один из них — высокий, загорелый, лет сорока с небольшим, уверенно направился к эскалатору, ведущему вниз, в торговый центр под Банхофплатц. Подземное царство бесчисленных магазинов не привлекало его внимания. Быстро, спортивной походкой миновал он длинный переход, вышел наверх с обратной стороны площади на Банхофштрассе и пошел по направлению к Цюрихскому озеру. Метров через триста замедлил шаг, остановился около маленького ресторанчика и незаметно оглянулся, делая вид, что сверяет свои ручные часы с часами на старой церкви на противоположной стороне улицы, которые уже начали отбивать полдень.
   Было все спокойно. Загорелый вошел в кафе, занял столик у окна. Во всей его фигуре, в красивом лице чувствовалось напряжение.
   Автобус из Брюнау должен был прибыть десять минут назад. К столику подпорхнула молоденькая официантка в национальном костюме альпийского предгорья. Гость заказал кофе. Когда через минуту она принесла подносик с кофейником, он сделал несколько жадных глотков и вдруг увидел того, кого ждал. Толстый старикан в клетчатой куртке, со скоростью, не соответствующей его возрасту и комплекции, почти бежал по Банхофштрассе, удачно избегая столкновений с прохожими. Загорелый почувствовал, что напряжение постепенно покидает его. Он откинулся на сиденье и закурил вторую сигарету. Снова посмотрел на часы, положил деньги на столик и вышел из кафе.
   Время было рассчитано с точностью до доли секунды: пройдя два квартала, он почти столкнулся с толстым швейцарцем, который, справившись с массивными вертящимися дверьми Роентген Банка, продолжал свой путь к Цюрихскому озеру. Теряясь в толпе, загорелый шел за ним. Толстяк, выбрав неприметную скамейку в тени приозерного парка, сел и стал ждать.
   Приезжий подошел к скамейке окружным путем. Убедившись, что вокруг никого нет, он решительно двинулся к месту встречи.
   Увидев загорелого, швейцарец чуть было не вскочил от радости, но сдержался. Ласково сказал на чистом русском языке:
   — Здравствуй, Васенька.
   Тот, кого назвали «Васенькой», почти покровительственно похлопал старика по руке и улыбнулся. Улыбка до неузнаваемости исказила его красивое лицо: поползли книзу краешки зеленых глаз, обнажились в крысином оскале зубы. Он сделал какое-то неуловимое движение рукой, как бы снимая непрошенную гримасу.
   Старик вытащил из-за пазухи небольшой, но тяжелый сверток и протянул его зеленоглазому. «Васенька» замедленными движениями развернул крафтовую бумагу и застыл в удовлетворении, опытным глазом оценивая содержимое: сапфировое колье, кольца с бриллиантами, жемчугом, изумрудами, старинные монеты…
   — Это все, Вася. Последний вклад.
   Загорелый покивал головой, выбрал из драгоценной груды кольцо с изумрудом, вынул из нагрудного кармана металлическую авторучку и убрал сверток. Зажав авторучку между пальцами, он раскрыл ладонь с изумрудом.
   — А это лично вам, Андрей Емельянович, подарок вашей внучке на свадьбу.
   Старик нерешительно протянул руку, лицо его вдруг сморщилось, он явно собирался заплакать от признательности, но не успел — загорелый быстро поднес к своему носу платок, как бы намереваясь высморкаться, и в то же мгновение нажал пружинку авторучки…
   Через несколько минут он снова растворился в толпе горожан и туристов.
 
   Прохожие обнаружили на скамейке парка труп старика, рука которого была вытянута как бы за подаянием.
   Вскрытие установило, что Андрей Емельянович Зотов, художник, 81 года, русского происхождения, скончался от сердечного приступа…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ДЕЖУРНЫЙ СЛЕДОВАТЕЛЬ, НА ВЫЕЗД!

1

    Москва, 17 ноября 1982 года
 
   «Сегодня я увижу Риту!» С этой мыслью я окончательно проснулся и привычным движением включил настольную лампу. За окном было еще темно, и вставать, естественно, не хотелось. Который же может быть час? И в эту секунду выстрелил дробью стук в дверь. Ирка Фроловская, приходящая племянница одной из моих древних старушек-соседок, проверещала в щелку: «Шурик, Шурик! Смотри скорей, во что твои джинсы превратились!»
   Японский городовой! Совсем о них забыл. Как ошпаренный кот, я выскочил в одних трусах в коридор. Мои «вранглеры», краса и гордость юридического факультета, купленные за полторы сотни у фарцы, лежали в кухне скукуженные на длинной батарее радиатора. О том, чтобы их теперь надеть, не могло быть и речи. Я ужаснулся: не хватало еще опоздать на свое первое дежурство!
   — Утюг есть? — заорал я.
   Фроловская притащила из теткиной комнаты допотопный чугунный утюг, поставила на конфорку и мы долго на пару брызгали на джинсы водой. Потом Ирка пыталась их отгладить. Пока что я наскоро сполоснулся ледяной водой за самодельной занавесочкой в кухонном аппендиксе (удобства в нашей перенаселенной квартире минимальные), побрился, проглотил два холодных крутых яйца, запил их кефиром, втиснулся в джинсы, еще довольно мокрые в поясе, надел новую красно-черную ковбойку. Из зеркала на фоне ярко-розовых обоев на меня смотрел вполне симпатичный шатен, двадцати пяти лет от роду. Я схватил куртку, крикнул Ирке на бегу «спасибо» и почти кубарем скатился с лестницы. Было уже без двадцати десять. Черт с ними, с мокрыми джинсами, розовыми обоями и холодными яйцами! Жизнь — скверная штука. Но сделать ее прекрасной и удивительной совсем нетрудно — сейчас я увижу Риту!
   Проходным двором я пробежал мимо Филипповской церкви, перемахнул через литую оградку Гоголевского бульвара и на приличной скорости добежал до остановки. Влезть в переполненный троллейбус было, как говорится, делом техники. Поставив ногу на нижнюю ступеньку и ухватившись за хлястик шинели какого-то верзилы-полковника, я полностью отдался в руки двум студенточкам, которые изо всех сил протолкнули меня в глубь троллейбуса тринадцатого маршрута, следующего до Трубной.
   Водитель резко затормозил — какой-то забулдыга или столетняя арбатская старушенция перебегали дорогу на красный свет. Пассажиры в проходе дружно покатились вперед, к кабине водителя. Я не удержался на ногах и плюхнулся на колени пышнотелой даме в лисьей шубе.
   — Саша, — кто-то негромко назвал мое имя. Я обернулся. Рядом с пышнотелой сидел не кто ной, как мой шеф и наставник — советник юстиции Константин Дмитриевич Меркулов, следователь по особо важным делам Мосгорпрокуратуры.
   — Вы что, не из дома? — спросил я, зная, что он живет в другом конце Москвы.
   — Ваша правда, гражданин начальник, — кивнул Меркулов.
   — Откуда же? — спросил я и спохватился: вопрос был некоторым образом бестактным.
   Тем не менее Меркулов ответил:
   — С Пироговки.
   — Из морга? — Я почему-то решил, что следователь Меркулов уже с утра раненского успел побывать на вскрытии в одном из двух моргов, расположенных на Большой Пироговской.
   — Слава Богу, нет. Не из морга. Леля моя опять в больницу легла. Я достал тут по великому блату алтайского меду. Натуральный мед, знаешь, при ее болячке — первое дело, излечивает лучше всяких антибиотиков.
   Дубина стоеросовая! как это я забыл? Дело в том, что мой начальник — личность из ряда вон выходящая, стандартность решений ему чужда, даже в личной жизни. Про Меркулова в прокуратуре ходило много легенд, одной из которых была история его женитьбы. Несколько лет назад старый холостяк Меркулов, которому тогда уже было за тридцать, влюбился как первокурсник. Объектом его любви была тихая женщина Леля, больная туберкулезом, да еще с «грузом» в образе белокурой тоненькой девочки Лидочки. История эта, конечно, смахивала на «Даму с камелиями», но с привкусом соцреализма — Костя не слушал ничьих отговоров.
   Теперь Меркулов каждое утро провожает Лидочку в школу и время от времени возит жену в туберкулезную клинику, свято веря, что наступит счастливый день, когда его Леля окончательно вылечится.
   Троллейбус тем временем подкатил к Никитским Воротам. Салон наполовину освободился: большая часть пассажиров — сотрудники Телеграфного Агентства — высыпали на улицу. Я сел на освободившееся место рядом с Меркуловым. Он молчал. За окном промелькнуло безвкусное здание нового МХАТа. Потом памятник Пушкину, Агентство печати «Новости». Троллейбус подъезжал к Петровке. Мы с Меркуловым сошли с задней площадки и, перейдя дорогу на красный свет, двинулись к ГУВД — Главному управлению Внутренних Дел. Минут через пять мы приступили к служебным обязанностям. Началось мое первое дежурство по городу.
 
   В это утро случилось многое, хотя внешне в Москве все было в полном порядке. Рабочие трудились у станков, повышая производительность труда, к чему их призывал новый генсек товарищ Андропов. Служащие министерств и ведомств ловко обменивались исходящими и входящими циркулярами, внося неразбериху в дело строительства коммунизма. Домашние хозяйки тем временем выстаивали многочасовые очереди, чертыхаясь и браня отсутствие не столь производительности, сколь мяса. Они не догадывались, что эти проблемы, впрочем, как-то связаны между собой. Мы с Меркуловым были далеки от этих будничных забот. Перед нами была поставлена задача борьбы с преступностью, показатели которой росли с неимоверной быстротой, не находя, однако, отражения в печати. «Если мы все же догнали эту хваленую Америку по производству угля и цемента на душу населения, — думал я, — то кто, позвольте спросить, остановит нас и помешает догнать и перегнать Штаты по числу убийств и ряду других тяжких преступлений? У них вот там в Нью-Йорке пять убийств в сутки, у нас в Москве уже четыре!»
   Дежурная часть ГУВД, как бы это поточнее выразиться, — необычное сочетание современной техники и современного солдафонства. Три этажа старинного особняка в Средне-Каретном переулке уставлены новейшим электронно-вычислительным оборудованием, купленным (а по слухам — украденным) в Японии и США. Однако плодами столь дорого (или дешево) доставшейся нам техники пользуются тупоголовые кретины, согнанные в Дежурную часть за различного рода провинности — пьянство, мелкие поборы, сожительство с чужими женами. Это, как правило, бывшие политработники, орудовцы, паспортисты, обэхаэсэсники. Поташев, ответственный дежурный по Москве, некоторое исключение. Мозги у него вроде бы варят. Он вводит Меркулова, а заодно и меня, в курс оперативной обстановки.
   — Убийств за прошедшие сутки — пять, — басит он, — самоубийств — девять, изнасилований — семнадцать, грабежей — семьдесят пять, хулиганских проявлений — крупных — двести пять, мелких — две тысячи четыре, подобрано пьяных на улице — пять тысяч двести восемьдесят три человека…
   В это время из динамика внутренней радиосети раздался ржавый звук, и кто-то произнес с сильным татарским акцентом:
   — Дижюрная следоватил, на виизд!
   Дежурная часть наполнилась дружным солдатским ржанием. Поташев сказал в сердцах:
   — Сабиров! Ты что, рехнулся?
   Ситуация действительно была юмористическая.
   Разговаривая с Поташевым, дежурный следователь Меркулов сидел напротив помощника дежурного по МУРу майора Сабирова, а тот горланил на всю Петровку: «Дижюрная следоватил, на виизд!»
   Полковник Поташев выключил тумблер под микрофоном, ответил на очередной телефонный звонок и сказал, обращаясь к Меркулову:
   — Звонили из комендатуры Кремля. Придется ехать на Красную площадь. Там самосожжение. Или попытка… — Он закурил и продолжал. — Самосожженцев… развелось. В этом месяце третий случай. Вы там с ним, парни, не очень-то церемоньтесь. Если еще живой, заверните в брезент и в Склифосовского. Если концы отдал, везите в Никольское, в новый крематорий, там догорит!
   «Хитроумные тактики трудятся у нас в милиции, — отметил я про себя. — На каждый случай у них есть готовый рецепт».
   Меркуловская бригада стала собираться в путь-дорогу. И только во дворе, когда мы усаживались в синий «мерседес», подаренный московской милиции обер-полицаем Западного Берлина, длинный и рыжий инспектор МУРа Грязнов сказал с иронией:
   — Недокомплект у нас, Константин Дмитрич!
   — Чего? — не понял Меркулов, поглощенный проверкой своего Следственного чемодана, хотя мне-то давно уже было ясно, о «недокомплекте» чего или, вернее, кого шла речь.
   — Я говорю — недокомплект в бригаде, — повторил Грязнов уже серьезно. — Вы и стажер здесь. Я тоже. Криминалист Козлов вон бежит. Рэкс с лейтенантом Панюшкиным успели заснуть в «мерседесе». А вот судмедэксперт отсутствует.
   Только тут Меркулов обнаружил отсутствие эксперта и несвойственным ему громким голосом заорал:
   — Доктор! Где доктор? Мы же не можем ехать без доктора!
   Произошла заминка, в процессе которой выяснилось обстоятельство, мне лично давно известное — а именно, какой эксперт должен нынче дежурить по графику. Грязнов даже сбегал наверх для уточнения и через четыре минуты прибежал с вестью — с нами дежурит не кто иной, как Маргарита Николаевна Счастливая, эксперт из Первой Градской больницы. Меркулов откинулся в бордовом кресле и произнес монолог на тему — ждать ли нам Счастливую или вызывать замену из бюро экспертиз.
   — По законам физики, — невесело размышлял он вслух, — этот самосожженец на Красной площади мог уже превратиться в пепел по крайней мере сто раз.
   Я волновался, конечно, больше них всех. Никто так не ждал Риту, как я. Единственное, на что меня хватило, это глупо скаламбурить:
   — Счастливые часов не наблюдают.
   — Делаете успехи, дорогой Александр Борисыч Турецкий, — вдруг подозрительно оживился Меркулов и продолжил: — Девицы, а патологоанатомы в особенности, любят острословов.
   Я почувствовал, как у меня огнем вспыхнули уши, но, слава Богу, внимание группы переключилось на дежурного старшину, который метнулся открывать металлические ворота, и во двор Петровки, 38, въехала красная «лада» в экспортном исполнении, что для обыкновенного совслужащего было некоторым образам чересчур. За рулем сидела Рита Счастливая.
 
   При въезде на Красную площадь, у Исторического музея, стоял автобус, набитый милицейским взводом с автоматами Калашникова в руках и в пуленепробиваемых жилетах. Со стороны Спасской башни к мавзолею двигался наряд кремлевских курсантов, а мы, словно командующие парадом, под малиновый перезвон кремлевских курантов въезжали на кремлевскую брусчатку с противоположной стороны. Красная площадь сохраняла еще следы траура по усопшему Брежневу. Вдоль серых гранитных трибун стояли тысячи, неубранных венков — от братских компартий, от враждебных государств, от народов, борющихся за свое освобождение, от советских союзных республик, которые этого освобождения уже добились, а также от министерств и ведомств.
   Минуя венки и размноженные портреты Брежнева, наш «мерседес» подкатил почти к самому мавзолею Ленина и остановился в нерешительности по знаку дежурного капитана у шеренги милиционеров. Один за другим мы вышли из автомобиля.
   — Что случилось, капитан? — спросил наш бригадир красномордого дежурного с нарукавной повязкой.
   — Сейчас увидишь, — на удивление спокойным голосом сказал дежурный капитан и пошел впереди нашей цепочки через милицейский кордон.
   Я уже мысленно нарисовал себе кошмарную картину — обуглившийся труп на ступеньках мавзолея Ленина. Вместо этого в десяти метрах от входа в мавзолей я увидел раскладушку: обычную такую, защитного цвета, не очень новую. На ней примостился дядька в черной телогрейке и в зелено-брезентовой плащ-палатке. Возле него стояла канистра.
   Дядька обеими руками придерживал длинный шест. На нем высился транспарант с надписью, сделанной черной краской:
   «Андропов! Тридцать лет я стою в очереди на квартиру. Хрущев и Брежнев обещали, но не дали мне жилплощади. Если и ты не дашь, я сейчас подпалю себя на Красной площади. Терять мне нечего. К сему остаюсь рабочий человек Чехарин Иван».
   Увиденная картинка удивила не только меня. Рита, по-моему, еле сдерживалась от смеха, а всегда невозмутимый Меркулов, казалось, впал в замешательство.
   — Почему он до сих пор здесь? — раздраженно спросил он дежурного капитана.
   — А где ж ему быть прикажешь? — с наглецой в голосе ответил тот.
   — Как это «где»? — наступал наш бригадир, — да хотя бы вон там!
   Меркулов кивнул головой в сторону ГУМа. Напротив него располагалось 117-е отделение милиции, в юрисдикцию которого входили все происшествия, случающиеся на Красной площади.
   — Не-е-е! — словно затягивая раздольную русскую песню, протянул капитан, и стало ясно, что он ломает комедию. — Не-е-е, так не пойдет, дорогой товарищ! Мне, знаешь, на пенсию еще рановато. Мне служить хочется! Брежнева, слышал, третьего дня похоронили! А какое указание от товарища Андропова Юрия Владимировича поступит — знаешь? Не только ты, сам комендант Кремля генерал-лейтенант Шорников не знает!
   Меркулов сказал очень спокойно:
   — Ясно. Ясно. — (Я видел, что в нем кипит ярость.) И пошел к машине, к радиотелефону.
   Четверти часа хватило, чтобы решить вопрос тридцатилетней давности: Меркулов связался с Диановым из адмотдела Московского горкома партий. Тот в свою очередь отыскал прибывшего в Кремль мэра Москвы Промыслова, и… Моссовет вынес внеочередное решение о выделении трехкомнатной квартиры во вновь созданном Брежневском районе семье слесаря-сантехника Ивана Кузьмича Чехарина, 1917 года рождения.
   Сложив свою раскладушку и транспарант (канистру с бензином милиция реквизировала), старикан засеменил вслед за довольным собой капитаном к подкатившему «Икарусу», набитому мильтонами в пуленепробиваемых жилетах и с «Калашниковыми» в руках. Скорбный взгляд, которым «диссидент» попрощался с нами, говорил, однако, о том, что этот Чехарин еще до конца не разобрался, куда его все-таки волокут: действительно ли показать новую квартиру в Брежневском районе или в Бутырку…

2

   В одиннадцать сорок пять мы отчалили с Красной площади. Но ехали мы не на Петровку, 38, а по улице Горького к Ленинградскому проспекту. Вой сирены отжимал транспортный поток от нашего «мерседеса» вправо. Меркулов разговаривал по радиотелефону с Петровкой. Вся наша опербригада, включая любопытство Рэкса, нервно поводившего длинными ушами, прислушивалась к беседе Меркулова с Поташевым. Всем было небезынтересно: куда еще занесет нас его величество — следственный случай?!
   В микрофоне слышался знакомый смешок:
   — Ну как? Здорово я вас напугал, хлопцы? Честное пионерское, я сам ничего не знал. Ничего, этим кремлевским брехунам еще влетит за искаженную информацию. Я уже доложил генералу, он им ухо прочистит! Сейчас Трушин говорит с замминистра Заботиным, он…
   — Забудем, — прервал Поташева Меркулов, — я говорю, забудем про эту хохму, полковник! Чего там еще стряслось в белокаменной? Куда едем?
   — Записывай, — голос дежурного посерьезнел, — Ленинградский проспект, 145, корпус 5, квартира 93. По сообщению 129 отделения с полчаса назад произошла семейная ссора. Мокридин, шофер грузовика, на глазах пятилетней дочери… ну, в общем, взрезал живот жене… этим, ну, как его, солдатским кинжальным штыком. Она не дала ему денег на опохмелку…
   — Женщина жива? — снова прервал полковника Меркулов.
   — Какое там…
   — Понятно. А с ним что, с этим — Мокрицыным?
   — Мокридиным, — поправил дежурный. — Тоже мертвый. Когда патруль стал в квартиру ломиться, он этим штыком себе в сердце угодил. И с катушек!
   — А что с девочкой?
   — Девочку в детприемник уже увезли, на Даниловскую. Этим роно занимается, не наша забота.
   Потом оба, и Поташев, и Меркулов, как и водится на Руси, помолчали, как бы прощаясь с покойником. Первым затянувшееся молчание нарушил Меркулов:
   — Так что торопиться не надо, Николай Викторович?
   — Торопиться не надо, Константин Дмитриевич.
   Старшина-водитель скосил глазом на радиотелефон. Он по-своему понял рекомендацию начальства и, отключив сирену, пристроился в хвост какому-то зеленому «жигуленку». Без помпы и шума, в общем потоке машин мы ехали по широкому Ленинградскому проспекту. Торопиться уже было некуда.

3

   Кремлевские куранты, должно быть, пробили двенадцать, когда он вышел из метро и по широкой аллее направился к парку. Остановившись у табачного киоска в начале пути, он купил «Приму», раскрыл пачку, достал сигарету. Разломил ее пополам. Одну половинку спрятал обратно в пачку, другую вставил в коричневый деревянный мундштук. Прикурил от импортной газовой зажигалки. Пока он проделывал эту привычную процедуру, его новенький ярко-рыжий портфель стоял на лавочке, захламленной афишками, газетами, бутылками. Закурив, он взял портфель и зашагал по аллее к центральным воротам парка «Сокольники».
   Сегодня еще стояла хорошая погода, но завтра, судя по прогнозу, начнется зима.
   У первого контроля он показал пропуск на выставку и сбавил шаг, чтобы утихомирить сердце и привести в порядок сбившееся дыхание. Он волновался, жалел, что не взял с собой валидол.
   Подойдя к флагштокам посреди площади, ведущей к главному павильону ярмарки, открывающейся в этот день, он не пошел ко второму контролю, а отступил назад и присел на зеленую скамейку под чахлыми без листьев деревьями. Его знобило. Не от болезни, от страха. Достав черный футляр, извлек оттуда очки, протер их бархоткой. Дальнозоркий, он надевал очки только при работе. Сейчас же ему хотелось хоть как-то замаскировать верхнюю часть лица. Он снял свою серую шляпу, протер платком лоб, снова надел ее, надвинув поглубже, стал тщательно тереть платком влажные ладони. Посмотрев на свои японские ручные часы, — было восемнадцать минут первого, — дал себе еще несколько минут, чтобы окончательно прийти в норму.
   Когда часы показали двадцать минут первого, он, щелкнув квадратными металлическими запорами, достал из портфеля зеленоватую пачку, похожую на колоду карт, переложил ее под пальто, в нагрудный карман пиджака, встал и, прихватив свой портфель, направился к главному павильону открывающейся международной ярмарки электронного оборудования. Судя по уверенности в движениях, ему удалось наконец справиться с нервами.
   Международная ярмарка электронного оборудования, в которой принимали участие фирмы тридцати трех стран, открывалась сегодня, в среду. Должна она была открыться еще в прошлую пятницу, но смерть вождя спутала все планы, и учредители, быстренько согласовав и увязав все вопросы в ЦК, приняли смелое решение — открыть павильоны сразу же после похорон Леонида Ильича. Билеты и пропуска со штампом «12 ноября» были действительны на сегодня, 17 ноября 1982 года.
   Перед главным павильоном царило оживление. Одна за другой подъезжали машины послов и иностранных корреспондентов. С минуты на минуту должен был состояться незапланированный визит генсека Юрия Андропова и предсовмина Николая Тихонова.
   Тем временем он прохаживался вдоль флагштоков, делая вид, что его глубоко волнуют атрибуты национальных флагов стран-участниц ярмарки. Внимательно наблюдая за приездом иностранных гостей, он даже не заметил, что сам очутился «под колпаком». Ловко маскируясь в многолюдной толпе, за ним наблюдали двое: рослый блондин спортивного вида в куртке с капюшоном и среднего роста брюнет в коротком клетчатом пальто.