— Может, что-то другое? — промяукала она.
   — Нет-нет.
   — Ты не станешь ревновать ко всему, что будет у меня под ногами: раскаленные камни, собачьи взгляды, ветерок с реки?
   — Наказать бы тебя заранее.
   — Так за чем дело стало?
   Он огляделся в поисках оружия. На глаза ему попалась пилочка для ногтей. Элизабет протянула ему ногу. Он крест-накрест рассек кожу бедра, выступили крохотные капли крови.
   — Превосходно. Я это заслужу. А теперь не стоит заставлять Сервантеса дожидаться.

XXIII

   Подходили к концу чудесные дни. Да и было их так мало. Прощайте безумства, искусные цирюльники…
   Элизабет вновь стала деловой дамой с резкими уверенными движениями.
   — Габриель, поторопись. У нас остается один день, а Севилья так велика.
   Она будто взяла след, сжимая в руках «Дон-Кихота», словно требник. Я честил себя за свою неподготовленность. Ни мне, ни моим трем педагогам и в голову не могло прийти изучить Сервантеса. Элизабет же, казалось, знала его наизусть. Высокие чины во Франции — это либо люди высококультурные, эрудированные, либо высокомерные неучи. Элизабет цитировала наизусть целые куски текста, сопоставляя сцены романа с улицами, которыми мы шли.
   — Взгляни! Та сутана перед книжной лавкой тебе ничего не напоминает? Помнишь главу где кюре входит в библиотеку и хочет предать огню все учебники по рыцарству? А этот толстяк на осле чем не Санчо Панса, со своей котомкой и бурдюком похожий на патриарха?
   Я поддакивал, чтобы не попасть впросак, делал замечания общего характера типа «Это неслыханно, такая схожесть между жизнью и книгой!» и, задыхаясь, едва поспевал за ней, чуть не бежал по все более запруженным тротуарам.
   Ее воодушевление росло.
   — Севилья — мир в миниатюре. Это и Африка, и Европа, и твердь, и море… — Не останавливаясь ни на миг, она хватала меня за рукав. — Я счастлива. Ничто не предвещает, что он будет гениален. Но мы постараемся, чтобы у него было призвание. Устал? Хочешь пить? Передохнем?
   Я начинал понимать, что она задумала, в чем состояла ее тайная цель. Стать матерью писателя, не обращая внимания на то, как понизился статус людей этой профессии в наши дни. С тем чтобы когда-нибудь он смог поведать миру о запретной любви своей матери и отца. И этим отпустить им грех. Узаконить их отношения. Возвысить. Чтобы слава о них пошла на века. Такова была ее потребность в легенде: превратить супружескую измену в роман. Что и говорить, весьма обескураживающее намерение. Но можно ли ей было отказать? Подобные перспективы подстегнули бы и еще более застенчивого, чем Габриель. Я прибавил шагу и предложил обойтись без обеда, чтобы еще сильнее пропитаться Севильей. Она заинтригованно оглядела меня.
   — Что с тобой? Увидел красотку? Вспомнил ночь? В любом случае это тебя воскресило, и за то спасибо.
   Она открыла книгу и на ходу стала читать: «…что же иное мог породить бесплодный мой и неразвитый ум, если не повесть о костлявом, тощем, взбалмошном сыне, полном самых неожиданных мыслей, доселе никому не приходивших в голову, — словом, о таком, какого только и можно было породить в темнице, местопребывании всякого рода помех, обиталище одних лишь унылых звуков?»[22] Представляешь, самый прекрасный роман мира был задуман в тюрьме…
   Ее толкали, она ничего не замечала, сама наталкивалась на чистильщиков обуви или выставленный ими товар, ее начинали отчитывать, ей все было нипочем, она продолжала свой путь к заветной цели — к хронометру, странному нагромождению часовых механизмов, барочной игрушке — крошечной часовне Святого Иосифа. Наконец мы вышли на площадь Святого Франциска.
   — Здесь, — бросила она.
   Трудно было не поверить такому знатоку, но я смотрел во все глаза, а никакого здания, хоть отдаленно напоминающего место, где каялись короли, не видел. Ни решеток, ни высоких стен, ни тяжелых дверей, одни невысокие добродушные строения.
   Элизабет не желала признать свое поражение, дважды обошла площадь, после чего, рассвирепев, обратилась за помощью к полицейскому. Тот молча указал на скопление людей перед Испано-американским банком. Она потащила меня туда. Гид старался перекричать шум на улицах. Десятка три туристов сгрудились вокруг него и внимали. Мы присоединились к ним. Речь шла как раз о Сервантесе.
   — В шестнадцатом веке тюрьма была настоящим городом. Там содержалось более тысячи несчастных, царили голод и болезни.
   Гид с уложенными волосами и в безукоризненном блейзере был похож на певца. Всё — руки, надменная манера вести себя — выдавало в нем человека маленького роста. И при этом он странным образом возвышался над своими слушателями.
   — Шестого сентября тысяча пятьсот девяносто седьмого года судья Гаспар де Вальехо поместил сюда Сервантеса.
   — Тюрьма… да, но где она? — спросил кто-то с немецким акцентом.
   — Она слишком смердела, ее снесли.
   — Это невозможно, — прошептала Элизабет.
   Остальные были разочарованы так же, как мы, и недобро взирали на высящийся перед нами банк. Многие, желая припасть к гениальному источнику, приехали издалека — из Японии, Африки, если судить по внешности, и по меньшей мере из пяти американских университетов, если судить по майкам.
   Наше разочарование позабавило гида. Он двинулся к следующему памятному месту. Отделившись от группы, он правой рукой показывал на часы, а левой потрясал табуретом, какие обычно бывают в библиотеках. Но мы не двигались: стоя плечом к плечу, с безутешными лицами смотрели мы в ту сторону, где была когда-то тюрьма. Нас вполне можно было принять за семью в трауре, затерявшуюся посреди уличного движения.
   Один за другим сдавались почитатели Сервантеса и присоединялись к чичероне. Они приняли нас, оценили нашу искренность и звали с собой.
   — Пойдемте с нами. Экскурсия не окончена. Вскоре их поглотила толпа на улице Колумба, ведущей к башне Хиральда.
   Я как мог утешал Элизабет. Скорее даже не утешал, а склеивал по кусочкам. Она из тех, кто держится, только когда впереди есть цель. Если же цель исчезает, приходится собирать черепки и склеивать их, восстанавливая любимую женщину.
   Я повторял ей, что цель достигнута, что мы, насколько это возможно, приблизились к замыслу великого романа. Что плакать по какому-то зданию, если сам дух вдохновения витает здесь?
   — Вдохновение? В банке? — пошутила она.
   Она была из тех французских чиновников, кто наперекор высшей инстанции в лице генерала де Голля не почитал финансовых «гномов из Цюриха», строгальщиков национального величия…
   Некоторое время она все же выслушивала мои аргументы.
   — Подлинное искусство не может быть узником тех или иных мест на земле.
   — И это говоришь ты, садовник?
   — Сервантес черпал материал для своего Кихота по всей Испании, а не только в этой тюрьме.
   — Ты что, хочешь посетить всю Испанию, каждый ее уголок? Но на это уйдет целое тысячелетие, и не останется времени произвести на свет сына. Бедный Габриель!
   Хорошее настроение уже вернулось к ней. Мои весьма посредственные качества спорщика обрадовали ее.
   — Ладно. Нужно уметь признавать свои ошибки. Я сама во всем виновата. Стоило получше навести справки о сервантесовских местах. У нас впереди целая ночь. У тебя нет мыслей, как нам ее провести? Ты ведь отец, тебе принадлежит половина в создании будущей легенды.
   Я вздрогнул. Как бы я выглядел, если б не подготовил все заранее? Ботаники, как правило, не импровизаторы. Время — вот их сырье, подручный материал. Я напустил на себя скромный вид и взял ее за локоть.
   — Пошли!
   На Севилью опускалась ночь. Дверь Алькасара открылась сама собой. Коллега ждал нас.
   — Я был уверен, что вы придете пораньше. Сад в вашем распоряжении. Ничего не бойтесь. С божьей помощью я буду охранять вас.
   В середине XV века в Тунисе жил шейх Мохаммед аль-Нафзави. В своем родном городе и по всему Средиземноморью он считался «единственным человеком, сведущим в искусстве сочетать». И потому визирь султаната заказал ему труд. С тех пор, как одним осенним днем я обнаружил у букиниста с моста Монтебелло перевод его главного труда «Благоухающая лужайка, где резвятся удовольствия», я читал и перечитывал эту великолепную прозу поэтичную, и точную. Благодаря шейху и невзирая на мою память, детали нашей севильской эскапады и по сей день живут во мне.
   Мы были мужчиной и женщиной, торжественно движущимися навстречу судьбе.
   — Думаешь, он следует за нами по пятам? — шепнула Элизабет.
   — О ком ты?
   — Тот, кто тебе помогает. Тогда, в Ботаническом саду, за нами ведь шел твой друг.
   Я заверил ее, что мы будем одни. Она радостно скинула сандалии и аккуратно поставила их на дорожке.
   — Возвращаться будем тем же путем… — проговорила она и остановилась у фонтана гротесков. — Какое поучительное место!
   Она нашла нужное слово: безвестный создатель Алькасара с помощью игры струй и камешков давал понять, что человеку стоит играть с Сотворением мира.
   — Здесь? — спросила она, погрузив свои глаза в мои, и сняла свое черное платье. — Иди же ко мне, мой Габриель.
   И пока их тела принимали рекомендованную шейхом Нафзави позу под номером двенадцать — стоя, она шептала:
   — Только не бойся. Так нужно. Мы становимся друзьями Времени. Ведь оно не только прибежище для одиноких. Мы войдем в него вдвоем и навсегда.
   Некоторое время спустя она, пошатываясь, добралась до скамьи и рухнула на нее.
   — Какой обжигающий мрамор. Смотри, как дрожат мои ноги.
   Не снизойдя к ее усталости, я потянул ее за руку.
   — Может, немного отдохнем?
   — Нет, надо зачать его единым духом. Иначе разные составляющие его личности будут не слишком удачны в сочетании.
   Она уперлась руками в мою правую руку, переводя дух.
   — Что дальше?
   — Нужно внушить ему вкус к сложным вещам и научить, что свобода — это завоевание.
   — Ты слишком всерьез взялся за дело. Что ж, это неплохо.
   Добравшись до лабиринта и войдя в него, она легла на листву лицом вниз и приняла позу под номером два, почерпнутую все в том же ученом труде.
   Задержавшись на приятной возвышенности, которую являет собой верхняя часть ягодиц, я заметил стража, наблюдающего за нами из тисовой купы. Он сосредоточенно и одобрительно покачивал головой в такт нашим движениям.
   Видимо, потом мы уснули. Разбудила нас прохладная струя воды. Открыв глаза, я увидел, как наш ангел-хранитель удаляется с кувшином в руках.
   Элизабет вновь обрела свое бесстрашие и насмешливо, чуть нетерпеливо поводя бедрами, наблюдала за мной.
   — Возвращаемся? Или у тебя в запасе есть что-нибудь еще?
   Несмотря на ощущение, что при каждом шаге мне приходится сдвигать горы, я все же рассчитывал — возможно, это было слишком самонадеянно с моей стороны, — что смогу преодолеть еще один, завершающий этап.
   — Чего же мы ждем?
   Оказавшись в беседке, она захлопала в ладоши. Ее воодушевление еще возросло, стоило ей узнать, что здесь любил обедать Карл V.
   — Это был первый человек, который рассматривал планету как единое целое. Тебе не кажется, что ты слишком завышаешь планку для нашего будущего ребенка?
   Кого следовало благодарить — Всевышнего, императора или провоцирующее покачивание бедрами моей возлюбленной, — право, не знаю. Только, переступив исторический порог, Габриель вновь обрел прежнюю силу и уестествил ее наилучшим образом в позе номер пятнадцать — на весу.
   Ангел-хранитель поджидал их у двери.
   — Думаешь, он видел?
   — Нет, — отвечал Габриель, а сам уже потихоньку докладывал будущему потомку: «Понимаешь, ложь, если и не способна стать становым хребтом отдельно взятого существования, позволяет избежать раздоров».
   Когда они вернулись в отель, за окнами занимался день. Вытянувшись на постели с одинаковыми обессиленными улыбками, они собирались уже заснуть, как Габриель почувствовал: по нему пробежались ее пробуждающе-игривые пальчики.
   — А не попробовать ли еще разок? На сей раз для самих себя?
   — Смилуйся, я всего лишь человек. Ну и работенка!
   — Вот именно. Давай позволим себе каникулы… Безумная ночь зачатия подходила к концу, когда раздался звонок.
   — Вы просили разбудить вас… Такси в аэропорт будет ждать вас через полчаса.

Чайная церемония I

XXIV

   Однажды, прогуливаясь под аркадами улицы Риволи среди толп туристов с преобладанием японцев, ослепнув от витрин с тысячами Эйфелевых башен любого размера из золота и серебра, ты наткнешься на чудесное местечко — кафе, которое посещают одни женщины и где они поглощают пирожные и сдобу.
   Их взгляды блестят, губы влажны, постукивают ложечки о края чашек. Некая грусть охватит тебя — ты вдруг поймешь, что никогда мужчина не будет так притягивать их, как все эти гастрономические чудеса.
   Это «Анжелина», бывшее кафе «Румпельмайер». Сестры облюбовали его по исчезновении Габриеля XI для продолжения образования младшего Габриеля. Он был удивлен.
   — Я полагал, что для подобного рода бесед в семье принято встречаться в «Куполь»?
   — Всему свое место, мой друг. Времена изменились. Твой отец, твой дед говорили о женщинах в мужской компании. В английских клубах, где запрещено бывать женщинам, мужчины также общаются между собой. Ничего хорошего. Чтобы узнать противоположный пол, нет ничего лучше, чем общение с ним. Где еще ты встретишь такое количество женщин? — ответила Клара.
   Дальше заговорила Энн:
   — У женщин и цветов нет ничего общего, Габриель, как бы это ни было неприятно поэтам, певцам женского очарования. Мы телесны. Если ты хочешь прожить настоящую любовь, следует привыкнуть, что у нашего тела есть свои запахи, свои недостатки, слабости. Совместная жизнь — это существование бок о бок, когда приходится что-то и терпеть.
   — Энн, ты уверена, что это то, что нужно, и он не потеряет интерес к женщинам? Впрочем, ты права. Закулисье женской жизни тебе не помешает знать.
   Габриель навсегда усвоил их уроки. На все чайные церемонии он являлся первым и упивался зрелищем женской физиологии.
   Порой забредал еще кто-нибудь из мужчин. Улыбка, легкий поклон в сторону Габриеля: «Привет, коллега, мы здесь с одной целью».
   Кто воздаст когда-нибудь должное исповедальной силе сладкого? Вместо наушников, слепящего света и других пыток полицейским следовало бы просто предложить подозрительным личностям полакомиться.
   Поднося ко рту первую ложечку с пирожным или взбитыми сливками, посетительницы кафе готовы были сознаться в чем угодно. Я не выдам ничего из того, чего наслушался там, поскольку тогда моему повествованию не будет конца: прав был Сервантес — одни истории порождают другие истории, причем в большем количестве, чем ирландские католики — детей.
   Энн и Клара вместе были одной превосходной матерью: их уши были предназначены, чтобы выслушивать бесконечные излияния, руки — чтобы укачивать, ум — чтобы обдумывать, как быть дальше, память — чтобы улыбаться («Это напоминает нам столько личного, Габриель, если бы ты знал»), язык — чтобы сообщать о результатах раздумий, а ноги — чтобы в случае необходимости наподдать.
   Габриель в очередной раз жаловался на судьбу.
   — После Севильи ни одной весточки. Слышите? Ни одной!
   — У тебя есть ее фото? — спросила Клара.
   Он с сожалением протянул ей карточку, с которой никогда не расставался. Молодая темноволосая женщина, волосы зачесаны назад, веки полуприкрыты, загорает на солнце. За нею крыши, звонница. Сестры долго вертели карточку в руках, вглядывались, изучали и при этом были похожи на колдуний.
   — У тебя такое же мнение? — поинтересовалась Энн у сестры.
   — В точности.
   — Хорошо. Бедный Габриель, знаешь, чтобы понять жизнь, нужно определить, к какому типу людей принадлежит тот или иной человек. Это нисколько не противоречит тому, что каждый обладает неповторимостью. Женщина, которую ты так страстно любишь, островитянка.
   — Островитянка?
   — Типичная. Взгляни на этот нежный овал лица, ведь это поверхность моря, безмятежная, гладкая и вдруг взбудораженная неким толчком вулканического происхождения. Губы полные, мясистые до неприличия. Поздравляю, Габриель, скучать тебе не придется. Та же картина и ниже: тонкие руки, ноги, хрупкая шейка и вдруг такая тяжелая грудь. У нас наметанный глаз. Тебе следует понять, что островитянки сосредоточивают свою жизненную энергию на отдельных частях тела и определенных моментах существования. Как бы на неких островах. Соль их жизни — архипелаг. Остальное, обыденное, как бы дремлет под поверхностью.
   — Словом, ты любишь островитянку, и такой, каким мы тебя знаем, ни за что не клюнул бы на континенталку.
   — Это что еще за раса?
   — Это другой тип. Их плоть распределена равномерно, как и все остальное. Это супруги.
   Габриель распрощался и отправился в английский бар «Лоти» подумать над сделанным ему подарком — разъяснением, кого же он полюбил. Умозаключения его были просты: он и часу не вынес бы континенталку. Он поклялся принимать свою островитянку такой, какова она есть: чудом, окруженным водой, солнцем среди ледников.

XXV

   Еще ребенком Мишель С. увлекался всякого рода началами.
   Почему новый год начинается 1 января?
   Кто первым выстрелил в 1914 году?
   Каким было первое слово человека?
   Когда можно сказать, что уже рассвело?
   И все, что можно было узнать по поводу того или иного из начал, он заносил в записную книжечку, собирая таким образом коллекцию, как другие собирают шарики или солдатиков.
   Позднее, юношей, он точил друзей беспрестанными вопросами по поводу того, когда именно зарождается любовное чувство: в какой миг тебе приглянулась именно эта девушка? Что привлекло твое внимание прежде всего? Сразу ли ты взял ее за руку в кинотеатре?
   Когда собеседнику изменяла память, он впадал в ярость: но ты же не мог забыть, когда впервые поцеловал ее?
   Габриель вспоминал, как они встретились: это произошло в самом начале учебного года, когда они пошли в шестой класс, учеников выстроили на лужайке перед школой. Один мальчик обернулся к нему:
   — Мы станем друзьями на всю жизнь. Запомни все, что сегодня случится.
   Эта страсть к началам осталась у него навсегда. Она-то и привела его к астрономии.
   — Пойми, только звезды откроют нам, с чего начался мир.
   Столь необъяснимое тщеславие могло бы напугать Габриеля, но их беседы лишь утверждали его в собственном выборе: садовники не интересуются бесконечностью, для них важен результат, как и начало имеет для них значение лишь постольку, поскольку за ним следует расцвет.
   Они продолжали видеться в маленьком ресторанчике на бульваре Араго. А когда наступала ночь, поднимались в Обсерваторию, и Мишель учил Габриеля названиям небесных светил.
   Видимо, всепоглощающая страсть к науке предохранила Мишеля от обычного в молодые годы скотства, и двадцать лет спустя он был все тем же. Такой же высокий, широкоплечий — вылитый регбист, та же манера говорить, тот же светлый капитанский взгляд, обещающий увлекательное путешествие. С удовольствием разглядывая ничуть не изменившегося друга, Габриель слушал вполуха его рассказ о зонде, запущенном недавно на одну из планет, что позволит переосмыслить понимание сущего…
   — Ты, как всегда, думаешь о чем-то своем… — заметил Мишель.
   Смех его тоже не изменился: все такой же звучный, похожий на братское похлопывание.
   Прислуживала все та же, что и в годы их юности, официантка — м-ль Марта. Интересно, осуществилась ли ее голубая мечта: венчание в церкви в квартале Алезия? Она тоже была все такой же: легкой, властной («Есть рагу в белом соусе»). Осмелившаяся заказать антрекот блондинка получила отповедь.
   — Да ты, я смотрю, стал интересоваться людьми, и в частности — женщинами.
   — Вот именно…
   Габриель поведал другу о том, что с ним произошло. После обеда они пошли знакомой с детства дорогой.
   — Вот наше царство. Обсерватория закрыта. Причиной тому загрязнение атмосферы: видимости никакой. — С опечаленным видом Мишель гладил старый телескоп. — Никто его больше не навещает. Можешь располагаться, тебе никто не помешает. Увы! Можешь даже поставить походную кровать. Уверен, сны здесь у тебя будут самые распрекрасные.
   Они вышли на смотровую площадку и молча глядели на Париж. На лужайках виднелись белые пятнышки — это птички клевали что-то в траве. Здесь, как и везде, летали чайки, прогнавшие голубей. Пейзаж от этого только выиграл.
   — Помнишь, ты хотел стать директором Люксембургского сада?
   Они долго молчали. Одна и та же невеселая мысль буравила мозг, как надоевший припев: проносящиеся внизу по авеню Данфер-Рошро и улице Кассини автомобили уносят частицу их жизни.
   — Удачи, — проговорил наконец Мишель, — я пошел. Я и так задержался, жена, наверное, заждалась.
   Габиель остался наедине со своими мыслями: когда у Элизабет начал расти живот, она позвонила.
   — Ты лучший географ, чем я. Тебе и выбирать, где мне рожать.
   Он не колеблясь назвал клинику Сен-Венсан-де-Поль, лучшую в Париже, где не было нововведений типа родов в воде или под музыку Моцарта. Кроме того, ее сторожил огромный бронзовый лев. Тогда мысль об Обсерватории еще не пришла ему в голову.

XXVI

   — Началось. Я выезжаю.
   Ни здравствуй, ни прощай. Разговор прервался прежде, чем Габриель успел сообразить, что случилось. Подхватив раскладушку и морской бинокль, заготовленные заранее и только ожидавшие своего часа, он бросился на улицу. Двадцать шесть минут спустя он был на месте.
   Консьерж торжественно проговорил:
   — Минуты, которые вам предстоит пережить, самые прекрасные в жизни.
   Ему бы еще сутану, подумал Габриель. Всё остальное — блестящая лысина, умиление в голосе, руки, потирающие одна другую, взволнованный, чуть ли не затуманившийся взгляд — у него уже было.
   Не дыша, через ступеньку взлетел Габриель наверх, на смотровую площадку, как раз вовремя, чтобы увидеть, как белая «рено» исчезла под козырьком приемного покоя.
   Вокруг была ночь, странная парижская ночь, прорезаемая привычными вспышками, миганием. Молочный собор Сакре-Кёр, желтоватая Эйфелева башня, голубое свечение телеэкранов, огоньки светофоров, фар, неоновые вывески…
   На третьем этаже клиники, в самом центре здания, прилегающего к часовне, осветилось окно.
   Габриель достал план — результат четырех посещений роддома, «отцовский бзик», в конце концов заставивший насторожиться дежурную. Она угрожающе двинулась к нему, стуча каблуками по линолеуму: «Сюда приходят, чтобы навещать близких, а не осматривать места».
   Не было уверенности, что Элизабет поместили именно в двадцать вторую палату. Она могла сразу попасть в родовую. Будет ли ее муж при ней? Она поклялась, что нет. Но в состоянии ли она отказываться от помощи? Уверен, что он держит ее за руку, пусть и смешон в белом халате, но держит ее за руку он, а не я. Если только… Нет же, сейчас над нею наверняка колдует хирург. Какое счастье, что выбран был этот элитный роддом, хотя… и т. д. Самые черные предположения закрадывались в мозг.
   Сотни раз, чтобы покончить с невыносимым состоянием бездеятельного ожидания, он готов был спуститься вниз и ринуться на приступ Сен-Венсанской клиники. Но он знал, что какая-нибудь белокурая валькирия непременно вышвырнет его вон, предварительно поинтересовавшись:
   — Кто вы роженице?
   А он позабыл захватить с собой доказательства — связку последних писем. Кроме того, он знал: Элизабет, гений не смешивать в своей жизни различные ее части, не простила бы ему вторжения и тех драм, которые последовали бы за этим, то есть грубого смешения, словно в шейкере, всех элементов ее существования, до тех пор разделенных.
   Если бы не желтый свет в палате двадцать два, в одиннадцать раз увеличенный окулярами бинокля, он мог бы вконец лишиться разума.
   В четыре часа утра знакомая «рено» высунула свою длинную морду из-под портика и двинулась по авеню.
   Если он удаляется, значит:
   1. Она спасена;
   2. Он больше не держит ее за руку, она может вспомнить обо мне;
   3. Кто-то родился на свет.
   Автомобиль резко затормозил, двум такси пришлось на полном ходу уворачиваться от столкновения с ним.
   И вновь Габриель чуть было не бросился на помощь этой нуждающейся в нем семье, но автомобиль медленно двинулся вперед, словно против своей воли подгоняемый ветром.
   Сраженный усталостью и волнением, а возможно, и завороженный этим медленным скольжением, Габриель свалился на пол и уснул.
   Ему приснилась Элизабет, лежащая посреди огромного круглого стола, накрытого белой скатертью. Она улыбалась. За столом сидели, прижавшись друг к другу, ее воздыхатели: Ален, Филипп, Ипполит и другие, которых он не знал. Каждый по очереди называл, какая часть тела в ней ему больше нравится. Она с достоинством кивала и показывала это место, расстегивая блузку или задирая юбку. Кто-то произнес слово «день рождения», но чей день рождения? И почему некоторые из мужчин пропускали свою очередь? Знали то, о чем остальные лишь догадывались? Откуда запах кофе? Он проснулся.
   В робком утреннем свете перед ним с чашкой кофе в руках стоял консьерж.
   — Примите мои поздравления. Думаю, вы будете счастливы.