- Ты бери, не дуй на пальцы, вилок-ножей у меня, само собой, нету, приговаривал Сергеич, страшно довольный лестной оценкой его поварских способностей, и все подкладывал гостю горячие, масленые лепешки. - Небось на одном мясце все лето прожил, как первостатейный хичник. Признайся, много козлов-баранов погубил ради науки и личных потребностей?
   - Ах, братцы, поведаю я вам лучше историю, какая у меня из головы не выходит. Вы только послушайте.
   И Котенко подробно рассказал о встрече с черно-белым волком и волчицей, о битве за оленя и о погубленной рыси. Он даже вынул из рюкзака и показал рысьи уши.
   Егор Иванович сидел наклонившись, поставив локти на колени, и, пока зоолог рассказывал, только кивал головой да поглаживал большим пальцем усы.
   Так вот он где отыскался, его Самур, его умный пес! Выходила Шестипалого волчица, не оставила в беде слабого и немощного, прикрыла собой от опасностей дикой жизни. Кто ж теперь имеет больше прав на Самура лесник, покинувший овчара в трудную для него минуту, или волчица, которая пришла за Шестипалым на пасеку и с риском для жизни вырвала собаку из рук Цибы? Конечно, он может выследить Самура и Монашку, как только что сделал это Котенко, может словить волчицу в капкан или подстрелить ее. Но что станется тогда с Шестипалым? Захочет ли он вернуться к хозяину?
   - Чего задумался, Егор Иванович? - спросил зоолог, отставляя кружку с чаем. - Или не веришь? Вот приедем в Майкоп, я тебе покажу фотографию. Редчайшую фотографию, уникальную. Ты увидишь битву волков с рысью за спасение оленя. Сам буду проявлять и печатать, никому не доверю. Ты увидишь могучего волка с белой - да, да! - с белой грудью и черной мордой и его серенькую подругу. Кто они, откуда взялись - мне еще предстоит узнать, и я все равно узнаю, потому что если встретил один раз, то уж второй обязательно встречу, хотя бы пришлось мне обойти весь заповедник и весь Кавказ.
   - Это не волк, Ростислав Андреевич, - раздумчиво и грустно сказал Молчанов. - Это мой пес, кавказский овчар Самур.
   - Вот как?..
   Выгоревшие брови Котенко поднялись так высоко, что едва не коснулись взлохмаченной шевелюры. Сергеич застыл со сковородкой в руке.
   - А как же он с волчицей?
   - В нем половина волчьей крови, - продолжал Молчанов, - но не в этом дело, ребята. Тут разговор о привязанности, о долге и чести, если угодно.
   Он весь вечер рассказывал историю Самура.
   Ростислав Андреевич сперва просто слушал, а потом не удержался и стал записывать.
   - Редкий случай...
   Глава восьмая
   ВРЕМЯ КРУПНЫХ ЗВЕЗД
   1
   В лесах Желтой Поляны еще не облетели листья, стоял прохладный, задумчивый декабрь, на бровках у дороги зеленел свежий пырей, а вершины окрестных гор уже нахлобучили на себя белые зимние шапочки. Рыжие скалы Пятиглавой побелели до самой границы леса. Черный хребет на востоке покрылся ровным молодым снегом, дальние горы стеклянно и холодно сияли ночью под рассеянным светом луны.
   На верхнем Кавказе царствовала зима.
   С северной стороны гор, у Майкопа и Лабинска, на сотни километров во все стороны лежала, дожидаясь мороза и снега, размокшая, похолодевшая степь, там грохотали реки, напитанные обильным дождем, а вершины гор за Псебаем уже посеребрила зима.
   Поредел опавший лес, открылись дальние дали, горы сделались пустынными, нерасчетливо открытыми для ветров и морозов. Только пихтовый лес стоял по-прежнему суровый и цельный. Снег припорошил сверху черно-зеленые конусы великанов, улегся на ветках, но вниз не просыпался, лишь завалил опушку леса и сделал непроходимыми подступы к нему. В самом лесу стало темней, там по-прежнему лежала сухая хвоя, а в ней шуршали и попискивали сони-полчки.
   Зима. Крупные звезды на небе.
   Кабаны ушли вниз еще ранней осенью, привлеченные обилием кормов в каштанниках и буковых лесах, где они дневали и ночевали, старательно перекапывая затвердевшими пятачками коричневую лесную землю.
   Чуть позже кабанов с гор спустились осторожные ланки с подросшими оленятами, но они на утренней заре снова уходили наверх, стараясь как можно ловчее укрыться от рыси, медведя, человека и волка - своих опасных соседей и врагов. Вместе с ними, держась особняком, совершали путешествие сверху вниз и обратно пугливые серны с маленькими, близко стоящими между ушей красивенькими рогами, которыми их неизвестно для чего снабдила щедрая природа: для обороны они явно не годились. А нападать серна могла разве что на зайца, но и его она не трогала, получив в наследство от своих предков девичий, смирный характер.
   И только круторогие, истинно горные жители - знаменитые кавказские туры не покидали и зимой своих недоступных для других животных скал. С первым же похолоданием туры получили от заботливого каптенармуса - природы новехонькие шубы взамен изрядно потрепанных за лето, принарядились, а заодно и пополнели, накопив порядочное сало. Когда выпал снег, он их ничуточки не испугал. Все туры, даже молоденькие сеголетки, преотлично находили сухую траву на наветренных откосах, где снег сдувался ветром, умели они доставать траву из-под твердого наста, а при неустойке утоляли голод веточками кустарника.
   Если кто и не очень огорчился сменой времен года, так это зубры. Спаянные в крепкие стада, все время загоняя свою беспомощную молодь в центр движущегося клина, зубры выбирали какую-нибудь безветренную долину и ходили от одной рощи к другой, отыскивая ежевичник погуще. Они с аппетитом, презирая колючки, поедали ожину и напрямик пробирались через самые мудреные завалы так, что только треск в лесу стоял. Они не боялись никого и ничего. В горах не было зверя сильнее зубра. Массивные тела, мохнатая шерсть, свисающая на груди и животе, сбыченные шеи и ужасные бронированные лбы с короткими рогами - так выглядели они со стороны. Постоянная настороженность, злое помахивание хвостиком, подозрительный взгляд из-под курчавых начесов над глазами делали зубров страшными даже для стаи волков. Матерый медведь, заметив стадо, стыдливо отводил глазки и старался незаметно уйти в сторону.
   Люди привезли на Кавказ и заботливо взрастили полутысячное стадо совсем было исчезнувшего вида. Они и теперь не оставляли зубров без внимания. То в одной, то в другой долине поднимались стожки сена, лежали заготовленные веники из лиственных веточек, белела под навесом соль. Зубры принимали людскую заботу как вполне законную, как выплату процентов по тому долгосрочному кредиту, который когда-то позаимствовали глупые и жестокие охотники у природы, уничтожив здесь настоящих кавказских зубров.
   Олени, застигнутые в горах обильным снегопадом и метелями, спокойно ложились под защиту скал, густых кустов или в пихтарнике и долгими часами дремали, поджав ноги и полузакрыв крупные, блестящие глаза. Только длинные чуткие уши их ни на минуту не переставали поворачиваться туда-сюда, прослушивая воздух и землю. Влажный черный нос ловил запахи леса и подрагивал, учуяв непонятное. Переждав ненастье, олени шагали по глубокому снегу, высоко и грациозно подымая ноги, или прыгали, обрушивая и приминая снег всей тяжестью тела. Они шли в лиственный лес и там лакомились вечнозелеными листьями ломоноса, который завивался вокруг стволов граба и дуба. Не брезговали и молодыми веточками лиственных деревьев, искусно ломая их. Лес кормил оленей и скрывал от врагов.
   Зима. Морозный ветер. Стылые камни. Мертвый шелест перемороженных веток. Стучат на сухостое работящие дятлы, покрикивают, перелетая с дерева на дерево, белобокие сороки; светит яркое, холодное солнце; нестерпимо блестит подплавленный сверху снег, вершины гор сторожат девственную тишину высокогорья, а в глубине бледного, отрешенного неба плывет легкое перистое облачко, как будто узорный след мороза на чистом-чистом окне во Вселенную. Просторно, холодно, девственно-бело зимой на Кавказе.
   2
   Утро опять выдалось чистое и морозное. Семью цветами радуги горели колючие льдинки на поверхности снега. И больно глазам, и радостно было смотреть на калейдоскопическую изменчивость снежного поля, выровненного недавним тяжелым снегопадом и устойчивым ветром снизу.
   От черного пихтового леса к прозрачному березняку на краю ущелья уже пролег хорошо видный свежий след: цепочка круглых и глубоких вмятин слева и вторая цепочка более продолговатых - рядом. За этими удлиненными - как будто зверь ставил лапу не круто вниз, а клал ее на снег гибко и всем суставом, за этими вторыми следами тянулся легкий волок от опущенного хвоста. Любой охотник, взглянув на следы, сказал бы, что здесь прошли волк и собака. Сказал бы и пожал плечами: волк и собака вместе? Небывало.
   Но след все-таки существовал. Свежий след.
   Покинув свое уютное логово на опушке смешанного и потому очень густого леса, Самур и Монашка решили наконец спуститься ниже. В последние дни охота в этом районе не удавалась, слишком много зверья перекочевало на южные склоны, в более теплый и обильный буковый лес.
   Монашка шла впереди Самура. Ее озабоченная и хитрая мордашка беспокойно вертелась из стороны в сторону. Голод гнал вперед. Самур в новехонькой черно-белой шубе, такой свежей и чистой, словно только что со склада, где ее бережно хранили все лето в прохладном чехле, вышагивал рядом, сохраняя на морде выражение спокойствия и уверенности. Чувство голода он подавлял стоически.
   Внезапный скачок волчицы в сторону заставил его остановиться. Нюх у нее был отменный. Самур помчался за ней, но не так скоро, чтобы догнать: он проминал брюхом нетвердый снежный наст, тогда как волчица словно летела на крыльях.
   Она привела его в ущелье. Здесь царил невообразимый хаос. Снежные комья, черные камни, целые деревья, переломанные, как спички, загромождали устье. Лавина только что упала. Воздух вокруг был насыщен блестками снега и какой-то неизъяснимой тревогой.
   Монашка бегала из стороны в сторону, старательно обнюхивая спрессованные глыбы снега. В одном месте она остановилась и быстро-быстро начала скрести отвердевший сугроб. Вскоре из развороченной глыбы проглянул клок белесой шерсти, и только тогда Самур почуял запах тура. Обрадованный, он тоже принялся отрывать находку так быстро, как только позволяли силы. Монашка клацала зубами, прицеливаясь, где ловчее ухватить козла.
   Они оттащили задавленное животное в сторону и стали рвать еще не замерзшее мясо, урча от нетерпения и жадности. Три зимы назад волчица усвоила от своих родителей одну непреложную истину: иди туда, где прогремела лавина. Чаще всего при обвалах гибнут туры; они сами нередко и вызывают эти обвалы. Отрыть погибшего козла всегда легче, чем взять его живьем.
   Когда пиршество закончилось, от тура мало что осталось. Но Монашка не пожелала уходить из этого ущелья. Она нашла снег помягче, отоптала его и легла, свернувшись калачиком. Самур посидел рядом, позевал, равнодушно поглядывая, как очищают вороны кости тура, тоже лег и скоро уснул, не ведая забот и тревог. Сытый желудок принес успокоение.
   Волчица проснулась первой. Потянулась, наклонила морду, хитро посмотрела на Самура и, разбежавшись, толкнула его грудью. Он ошалело вскочил; тогда волчица пружинисто вытянула передние лапы и прижала морду к земле. Ей хотелось поиграть, попрыгать, и она приглашала его. Самур оскалился, прыгнул. Они забавно побегали по каменистой площадке, пожевали хрусткого, перемороженного снега. Еще раз осмотрели добела очищенные кости тура и только тогда деловито побежали вниз по ущелью.
   Оно привело их на широкое мелкогорье. Покатые горки щетинились голым дубом, на кустах шиповника и лещины лежали толстые краюхи застаревшего снега. Под ними чернели уютные и таинственные проходы.
   Самур обогнал Монашку и повел ее поперек склона, уходившего к реке. Так ходят охотники, чтобы пересечь звериные тропинки к водопою.
   Вскоре они напали на кабанью тропу. Монашка заскулила: хотелось мяса. Не дожидаясь согласия Шестипалого, она пошла за кабанами вниз, повизгивая от нетерпения. Тропа привела в низкую ольховую заросль с кочками. Снег скрывал неровности почвы, лапы проваливались, скользили. Самур громадными прыжками обошел волчицу и сделал круг возле зарослей. Оттуда раздалось сердитое хрюканье, стадо поднялось и пошло прямо на Монашку. Черно-желтый секач, тяжело переваливаясь, смело ринулся в атаку. Волчица отпрыгнула, кабан мотнул головой, чтоб ударить сбоку клыками, но промахнулся и упал. Она успела рвануть его за ногу, секач взвизгнул и с поразительной быстротой опять бросился на волчицу.
   Стадо бежало, оставив вожака сражаться с волчицей.
   Самур только и ждал этого момента. Нацелившись на отстающего поросенка, он грузно свалился сверху, подмял его и начал рвать. Остальные кабаны даже не оглянулись. Тем временем Монашка ловко уводила секача в сторону, отпрыгивая и нападая. Снег окрасился кровью, а когда Самур потащил свою добычу в лес, она изловчилась, царапнула задыхающегося от ненависти вожака за лапу и легко поскакала на подъем. Мстительный кабан не отставал. Рыча и хрюкая, оставляя пятна крови, он бежал за ней до тех пор, пока на пути их не выросла гряда крупных скал. Монашка прыгнула наверх и, остановившись на самом краешке отвесной скалы, защелкала зубами, подразнивая разъяренного зверя. Кабан брызгал розовой слюной, царапал камень клыками, рычал и тяжело, загнанно дышал внизу. А она, довольная проделкой и успешной охотой, отправилась искать Самура.
   Он ждал ее в уютном уголке под кустами, придавленными снегом. Поросенок лежал нетронутый.
   3
   Волчица облизнулась, предвкушая славный обед, но тут носа ее коснулся легкий, крайне неприятный запах, и шерсть на загривке чуть-чуть поднялась. Настроение вмиг изменилось. Самур тоже вскочил. Этот запах встревожил и его. Близко ходила стая Прилизанного. Степные волки напали на их след еще высоко в горах и пошли за ними, но, спустившись, внезапно встретились с оленем и позволили отвлечь себя от мстительной гонки за Самуром, чтобы подкормиться.
   Погоня за оленем оказалась недолгой, волки во главе с Прилизанным загнали жертву на речной лед. Олень поскользнулся, упал, и все было кончено. Стая пировала, а потом опять отыскала ненавистный след и пошла за Самуром и его подругой.
   Но на сытый желудок не хотелось ввязываться в драку. Поэтому они залегли неподалеку от места своей трапезы, чтобы выспаться и доесть оставшуюся половину от оленя. Овчар от них не уйдет.
   Самур и Монашка топтались на месте, ожидая нападения и не решаясь начать первыми. Они понимали, что уходить бесполезно, волки уже не отстанут. Самур тихо рычал. Он предвидел тяжелую битву.
   Завечерело. Пасмурное небо стало быстро темнеть. Они сделали один круг вблизи своего временного логова, где остался нетронутый обед, потом пошли по широкому кругу, изучая местность. Преследователи залегли в чащобе ольховника недалеко от реки. По запаху Самур определил, что их много. Но это не поубавило в нем храбрости. Схватка будет, избежать ее нельзя.
   Разведка вывела настороженную пару к приречным кустам. И тут Самур увидел людей. Три человека. Три лошади.
   Люди приехали в седлах, спешились в виду разорванного оленя, привязали коней и стояли, тихо переговариваясь между собой. Порыв ветра принес до боли знакомый запах. Самур вскочил, отбежал, снова вернулся, он вздергивал морду, нюхал и страшно волновался. Монашка не отходила от него ни на шаг, все время, будто нечаянно, терлась боком, тыкалась холодным носом в шею овчару, то и дело напоминала о себе.
   На той стороне реки стоял Егор Иванович Молчанов и его друзья-лесники.
   Самур, по врожденной склонности к добру, уже забыл обиду, но зато он прекрасно помнил ласковые руки хозяина, его голос, проникающий в душу, его взгляд, который нельзя долго выносить от переполнявшего собаку таинственного счастья дружбы и доверия. Не будь рядом волчицы, он бросился бы к людям, чтобы упасть у ног хозяина и уже не отходить от него. Монашка, почувствовав неладное, вертелась перед Самуром, отбегала, звала его назад и рычала, напоминая об угрозе, нависшей над ними. И она победила. Постепенно Самур успокоился, но не ушел, а лег и внимательно стал разглядывать из кустов, что делают эти близкие и далекие ему люди, его хозяин.
   Их разделяло расстояние метров в двести. Стояли поздние сумерки, люди переговаривались, но голос их сюда не долетал, да если бы к долетел он, что понял бы Самур из сказанного?
   А говорили они вот о чем.
   - Это работа степной стаи, они в урочище уже трех оленей порвали, сказал один.
   - Больше десятка собралось. Самая крупная орава из всех, что приходили в горы, - согласился Молчанов.
   - Что будем делать? - спросил третий. - Может, сесть в засаду, перестрелять?
   - Ночью ты много настреляешь, - критически заметил первый.
   Молчанов потрогал усы, подумал и спросил:
   - Сколько у тебя капканов, Матвей?
   - Семь. Если ты хочешь ставить, тогда придется перенести тушу на берег. Где на льду упрячешь?
   Егор Иванович задумчиво смотрел на речку. Она разливалась в этом месте широко и оттого мельчала. А тонок ли лед? Ни слова не промолвив, он отыскал на берегу тяжелое корневище и стал ломать лед.
   Лицо у лесника повеселело.
   - Поставим на месте, хлопцы, - сказал он.
   - Тогда чего дорогу губишь? - заметил Матвей. - Нам же тушу тащить.
   - Куда ее тащить? И близко не подойдем, чтобы не отпугнуть. А капканы поставим в воде. Наверняка сработают. Тут мелко. Кто смелый?
   Они взялись обламывать лед вокруг растерзанной туши. Олень остался на ледяном островке. Битый лед, шурша, уходил под кромку. Вода очистилась, и тогда Матвей и Егор Иванович скинули телогрейки, засучили рукава и осторожно стали опускать в воду капканы, связав их одним тросиком, конец которого обмотали за прибрежный пенек. Везде было неглубоко, чуть выше колена, и течение спокойное, только с одной стороны, где стрежень, поставить ловушки не удалось из-за быстрой воды и глубины. Но ведь и волки туда не полезут, они пойдут по мелкому.
   Видать, ожгла все-таки холодная вода лесников, потому что Молчанов и его напарник стали сильно тереть руки, притопывать и кряхтеть на берегу, а третий взялся обломать лед пошире. Он опасался, как бы волки не сиганули через воду на ледяной островок.
   Стемнело. Лесники сели на коней и растаяли в густых сумерках. Тогда Самур повел Монашку к оленю.
   Они хотели есть, им так и не удалось пообедать кабанчиком. Вполне понятно, почему Монашка заторопилась и перешла на рысь. Но когда она, побегав вокруг ледяного островка, сделала попытку спуститься в речку, Самур вдруг ни с того ни с сего окрысился и больно цапнул волчицу за спину. Она отскочила. В чем дело? Глаза ее выражали боль и обиду. А Самур уже оттирал ее от воды, все время настойчиво становясь между волчицей и рекой.
   Овчар прекрасно знал, что такое капканы, он не один раз видел зверей, попавших в железные зубы беспощадной немой пасти, и все еще помнил запах этого железа, сколько бы ни натирали его пахучей мятой, оленьим пометом или парным мясом. Он слышал этот запах, пока хозяин и двое других стояли на берегу, до него доходил звон железа. Сейчас здесь уже не было ни запаха, ни звона, но трос выдавал их, Самур догадывался, что капканы рядом, и не хотел, чтобы Монашка испытала цепкость их на своих лапах.
   Он так и не дал ей сойти в воду, чтобы полакомиться чужой добычей, еще и еще раз огрызнулся и до тех пор не успокоился, пока не увел ее на прежнее место, а оттуда - в покинутое логово, где их ждал сытный обед.
   Какова же была их растерянность, их досада, когда кабанчика не оказалось! Волчица злобно тявкнула и, чтобы выместить на ком-нибудь голодную обиду, куснула Шестипалого. Но он и не поморщился. Он только старательно обнюхал огромные следы вора-медведя и отшатнулся от противного и сильного запаха, оставленного у дерева. Нечего и думать ввязываться в драку с владыкой горных лесов.
   Ведь они сами хотели полакомиться чужой добычей. А их законную унес другой, более сильный. Увы, так нередко случается. И не только у зверей.
   Самур не пожелал уходить, хотя голод и звал его на охоту. Монашка подчинилась. Они свернулись под заснеженными кустами и заснули.
   В это время поднялась стая.
   Вожак обежал своих подчиненных, ничего угрожающего не заметил и пустился напрямик к реке. Стая безропотно последовала за ним.
   Глубокой ночью, когда черное небо с большими блестящими звездами давит на белый снег, а свет излучают только эти мохнатые звезды, да еще сам снег, словно впитавший в себя бледное сияние дневного неба, серые тени, молчаливо бегущие нестройной цепочкой между кустов, представляются грозной опасностью, живой, неотвратимо идущей смертью, которая не минет слабого, попавшего в поле зрения голодной стаи.
   Прилизанный бежал впереди, гордый тем, что ведет за собой такую крупную и такую послушную стаю, и тем, что у них есть в запасе добрая половина туши, и тем, что впереди их ожидает несомненно удачная охота на выслеженного овчара, который отнял у стаи волчицу.
   Вид оленьей туши, чернеющей на ледяном островке, подхлестнул волков. Но добыча была окружена темной, опасной водой. Стая сгрудилась и остановилась. Через секунду волки рассыпались по берегу, стали осторожно подходить к журчащей воде и принюхиваться. Вода попахивала теплом, затхлостью и немного каким-то железом. Этому находилось оправдание: рядом дорога. Вокруг воды, где снег был утоптан, и вдоль дороги они не обнаружили ничего угрожающего. Так, слабый запах человека и лошади. Обычный запах пути человеческого.
   Кто-то из стаи, особенно разгоряченный видом недоступной туши, разбежался и прыгнул через русловой поток, но лишь царапнул когтями по льду островка, сорвался и поплыл назад с испуганными глазами на вытянутой морде. Его отнесло, но он благополучно вылез на берег, отряхнулся и побежал туда, где около вожака сгрудились остальные волки.
   Три молодых и решительных двухлетка скользнули в воду и пошли по камням к островку. Вода чуть-чуть не доставала им до спины. Остальные ждали. Вдруг что-то глухо клацнуло, один из смельчаков, жалобно взвизгнув, завертелся на месте. В желтых глазах его вспыхнул лютый страх. Невидимый зверь цепко и больно сдавил под водой переднюю лапу. Волк неудачно повернулся, присел, вода тотчас захлестнула его с головой, он выставил морду и вдруг страшно, предсмертно завыл. Еще раз щелкнуло, и другой волк, почти добравшийся до островка, как-то странно сел на задние лапы, хлебнул воды и мгновенно скрылся. Третий продолжал идти. Ему повезло, он выскочил на лед и жадно вцепился в подмороженную тушу.
   Вожак бегал взад-вперед по берегу. Почуяв неладное, он хотел удержать стаю, но голод и вид счастливчика на льду гнали волков вперед, непонятный случай с двумя подростками не сказал об опасности, и тогда еще четверо или пятеро спустились в воду. И опять щелкнуло под водой, забились, завыли гибнущие, но еще двое уже выбрались на островок, и оттуда послышалось их сытое рычание и возня. Переправа шла, стая катастрофически уменьшалась. Трос туго натянулся.
   Лишь вожак, слишком мудрый, чтобы рисковать, так и не сошел в речку, где вытянулись под черной и страшной водой пять захлебнувшихся волков. Он чувствовал опасность, он знал ее. В далекую пору еще неокрепшим волчонком попался он в предательскую петлю, и она туго захлестнула его за шею и подвесила над землей так, что волчонок едва доставал задними лапами мягкий, хвойный настил. Тогда ему повезло: нащупав сбоку упавшее бревно, он забрался на него, и петля ослабела. Всю ночь пленник только и делал, что натягивал или ослаблял гибкий тросик, пока вдруг случайно не задел петлю лапой и не расширил ее немного. Освобождаясь, он лишился кожи на голове. Старый, разлохматившийся трос сдернул лоскут на затылке, изуродовал уши. С тех пор у матерого волка между ушей уже не росла шерсть. Так и жил он со снятым скальпом. Люди назвали его Прилизанным.
   Это случилось давно. Он стал осторожней. Сейчас вожак метался по берегу голодный, злой, но решительно не хотел спускаться в воду. Его рычание, короткое тявканье и грозный вид не могли заставить счастливчиков вернуться, как он того требовал. Они пировали на глазах у вожака, грызлись между собой, жадно насыщались. Пиршество длилось долго, туша заметно поуменьшилась, но вот где-то в долине стукнул одинокий выстрел, волки насторожились и нехотя, тяжело спустились в воду. Там еще щелкнуло, и два сытых хищника забились в воде. Остальные выбрались на берег. Первого тут же сильно искусал вожак, а другой сломя голову умчался в кусты, презрев дисциплину и организованность. Прилизанный бежал от реки не оглядываясь. Сзади тяжело рысили еще три волка. Это было все, что осталось от великолепной стаи.
   4
   Возня на реке, предсмертный вой несчастных и рычание вожака достигли чутких ушей Самура, и он догадался, что там произошло. Смерть настигла стаю. Кто-то поплатился за жадность. Теперь пришла пора свести счеты с теми, кто остался из враждебной стаи, и, конечно, в первую очередь, с вожаком.
   Самур повел носом. Ветер принес ему нужную информацию, и он крупно пошел напрямик через притихший, заснеженный лес, стараясь перерезать пути отхода Прилизанному. Волчица покорно шла за Шестипалым, раздосадованная его вспыхнувшей воинственностью.
   У нее не было особого желания ввязываться в драку на голодный желудок. Если их оставили в покое, то можно заняться охотой.
   Прилизанный почуял Самура и волчицу, когда они приблизились на расстояние выстрела из охотничьего ружья. Бежать было поздно, да он, собственно, и не хотел бежать. Он сделал то, что привык делать, когда позади находился опасный зверь: ускорил ход, вырвался вперед, оставив трех других волков по бокам, чтобы завлечь противника в клещи и напасть сразу со всех сторон. Маневр, достаточно хорошо известный Самуру. Овчар не обратил внимания на отяжелевших волков по сторонам и, свирепея, бросился за вожаком. Он бы догнал его. Но Монашка запальчиво накинулась на одного из объевшихся не столько потому, что был он ненавистен, а скорее от обиды, что вот он сытый и ленивый, тогда как она голодна и зла, как фурия. Зависть руководила ею. Они сцепились, и чужому волку удалось крепко куснуть Монашку. Раздался крик боли, для Самура он прозвучал призывом о помощи. Овчар кинулся назад. Как таран, налетел на глупца, осмелившегося сделать больно его подруге, отшвырнул волка в снег и не дал ему опомниться. Расплата наступила мгновенно.