С тех пор как Петр I разгромил скиты Керженца, а Питирим нижегородский (этот волк в рясе) пожег на кострах 122 000 раскольников, - с тех пор пор и стала зарубежная Ветка райским местом для всех несчастных, воли ищущих. В лесах Черниговщины, совсем недалеко от Ветки (но уже в России), лежало грозное, тишайшее Стародубье - там тоже "гнезда" были. А здесь, по реке Сож, словно город большой и вольный, цвела, шумела, пела, гуляла, сеяла, колосилась, жала, ела, пила и справляла свадьбы зарубежная непокоренная Русь!..
   По всей стране вышел запрет от царицы, чтобы простые люди серебра монетного не имели. Ветка - напротив - имела серебра много. Епископа им своего захотелось. Серебро - в ход. Епифания Реуцкого, которого Феофан на Соловки ссылал, от солдат отбили, привезли на Ветку: священнодействуй! Земли в округе Ветки пану Халецкому принадлежали; пан на Ветку приедет - ему полный воз денег насыплют, за это пан своих смердов тиранит, в русских не тронет. Жизнь тут вольная: царя нет, пыток нет, поборов нет, - цветет в зелени садов, хорошеет и богатеет зарубежная Русь... По утрам гудит колокол церкви, и храм этот - единый, где за Анну Иоанновну крестьяне не молятся, а на Синод палаческий отсюда харкают, как на падаль поганую...
   Вот сюда-то, в этот мир, и попал гулящий Потап Сурядов.
   До Ветки следуя, он сильно сомневался - не изгонят ли?
   Мерещилось, будто его тут станут пытать о правилах веры: как крестишься двупало или трехперстно? Потапу все равно было - хоть кулаком крестись. Боязно было поститься да молитвами себя утруждать, - за годы эти гулящие отвык Потап от набожности церковной.
   Однако опасался зря. Живи, трудись, не обижай других и сам обижен не будешь. Не было тут постников да молитвенников. Беглые солдаты и матросы галерные, мужики вконец разоренные, люди фабричные, но больше всего - крепостных! И нигде Потап столько богохульства не наслушался, как здесь, на Ветке, особо в дни первые... Ходил по деревням ветковским какой-то старый бомбардир с ружьем ветхим за плечами.
   - Люди! - взывал он. - Заходите прямо в меня, будто в храм святой... Вот престол храма! - ударял себя в грудь. - Вот врата царские! - и при этом рот разевал. - А вот и притворы служебные! - на уши свои показывал...
   Всех таких, как Потап, "из Руси выбеглых", собрали гуртом, и монашек веселый, руками маша, командовал:
   - Которые тута еще не мазались, ходи за мной... Перемазаться греха нет! У нас, как и везде на Руси, молятся. Вот аллилуйя лишь сугубая, хождение посоленное, а заместо слова "благодатная" употреблять следует "образованная". Мирро у нас свое, сами вдосталь наварили. Вот и пошли дружно - перемажем вас!
   Кисточкой чиркнули Потапа по лбу, запахло гвоздикой и ладаном. Отшибли в сторону. За ним другой лоб подставил. Потом "перемазанных" отпустили на волю вольную, и тут каждый должен был соображать - как жить далее. Потап - по силе своей - в паромщики подался. Ветка очень большая, народ в ней никто не пересчитывал, но в иные времена, говорят, до 100 000 скапливалось; на воде много деревень стоит, одному - туда, другому - сюда ехать, вот и крути громадным веслом с утра до ночи. Но еда была обильная, сон крепок и сладок в садах душистых, никто не гнался за тобой с воплем: "Карауул, держи яво!.." Чего же не жить?
   Росла борода у Потапа - русая, с рыжинкой огненной, кольцами вилась. По ручьистым звонам, через темную глубину и русалочьи омуты, гонял он паром бревенчатый, ходуном ходило весло многопудовое, играла сила молодецкая. Иной раз так разгонял паром, что врезался он в берег с разлету: падали бабы, просыпая ягоды из лукошек, визжали девки, а кони ставили уши в тонкую стрелку.
   В садах берсень и вишенье поспевали. Иногда и грустно становилось. Отчего - сам не знал, но вспоминался тревожно край отчий. И здесь тополя да вязы над водой никли, и здесь курослеп желтый да щавель красненький - а все не то... Будто не хватало чего-то!.. Речь поляков начал понимать. Украинскую - тоже. И кричали петухи по утрам. Заливисто и бодряще, как кричали они на Руси:..
   - Ах ты жизнь моя! Не сходить ли мне на Русь в гости?
   Но его строго предупредили:
   - Того не смей. От нас едино лишь начетчики-грамотеи ходят, по Руси "гнезда" вьют, они тропы заповедные знают. Тебя же ишо на Стародубье пымают. Есть там полковник такой - Афанасий Прокофьев Радищев, он людей толка нашего свирепым огнем палит. Серебро возами у нас вымогает. И ходить нельзя: вызнают что-либо - опять нам выгонка на Русь под ярмо станется...
   Через поляков доходили до ветковцев слухи неясные. Говорили за верное, будто Миних уже отъехал на Украину, готовясь противу турка воинствовать. Армия же русская из Польши домой тронулась, а впереди себя гонит толпы беглецов русских. Всякого, кого увидят, обратно с собою уволакивают. Помещики же русские беглецов тех на границе ловят - кому какой достанется (тут уж не разбираются), и опять в рабство вечное закабаляют...
   Но пан Халецкий однажды приехал, утешал ветковцев:
   - Не бойтесь, хлопы москальски! Миних покинул земли Речи Посполитой, а обратно не вернется. Ваше государство иными заботами отягщено сейчас - поход на Крым готовят...
   Кинуло цвет в завязь - твердую, кислую. Старики сулили хороший урожай яблок и груш. Крепко спал Потап на сеновале, ноги и руки разбросав по травам благоуханным. Снился ему Колывань-городок, где на Виру он калачи покупал... потом с калачом в руках его пред полком явили. Костер развели, и забили барабаны... Сам граф Дуглас схватил Потапа за ногу и потащил его к профосам, чтобы живьем его сварить в котле кипящем...
   - Вставай, дурень! - сказали в ухо ему. - Выгонка учалась!
   Вовсю стучали солдатские барабаны. Поздно было спасаться: три полка армейских, войско драгунское и казачье уже окружило слободы ветковские. Ветка горела, полыхали по берегам деревни. В огне корчились белые яблони, ревел в хлевах запертый скот, мчались через сады, ломая изгороди, длинно-гривые кони. Выскочил Потап на улицу да - к реке. Тут его ружьем по голове так ладно пригладили, что он покатился... Мужиков вязали накрепко. Баб отгоняли в сторону. Детей по телегам кидали. Через всю слободу шла старуха и, приплясывая, творила злобное причитание: "Не сдавайтесь вы, мои светики, Змию царскому - седмитлавому, Вы бегите от него еще далее Во горы высокие, во вертепы..."
   Тем и кончилась райская жизнь. Разлучив матерей с детьми, мужей от жен оторвав, гнали через рубеж, обратно в Россию, в рабство неизбытное... За ними догорала Ветка, еще вчера отряхавшая белые цветы. Потап в страхе был: что отвечать допытчикам, ежели спросят - кто таков и откуда сам?
   Всех паромщиков к труду приспособили. Должны были они церковь, на Ветке бывшую, за рубеж перетаскивать. На переправе же через Сож церковка опрокинулась - бревна ее далеко уплыли. Решили хоть алтарь спасти. Артельно потащили на Русь алтарь, и Потап свирепо налегал в лямку. Гроза была ночью. Молния как фукнет с небес - будто, язва, из пушки прицелилась. От алтаря божиего - пырх! - одни головешки остались. Людей пожгло, Потапу бороду огнем опалило... Полковник Радищев разрешил ветковцам забрать с собою мощи нетленные от старцев святой жизни. Потал на себе тащил гроб старца какого-то Феодосия, а в гробу что-то подозрительно стукалось. Напрасно он мучился: когда на русской земле гроб открыли, там - никаких мощей, одни косточки.
   Так-то вот приволоклись "выбеглые" в Стародубье. Афанасий Радищев тут объявил, что сидеть надо тихо. А подушный налог теперь, яко с отступников, будут с них двойной собирать. Годных же к службе воинской сейчас в рекруты запишут. Потап ног под собой не чуял - спасаться надо. Тут сбоку от него объявился человек незнаемый, который совет дал.
   - Вишь, вишь? - сказал, на Радищева указывая. - Вишь, как зоб у него распухает? Сейчас в гнев войдет и льва библейского собой явит... Коли спасаться, так беги до города Глухова: тамо, слышал я от людей знающих, каждому дается сразу по бабе, по шапке, по волу, по сабле и по жупану... Станешь казаком вольным!
   И Потап бежал...
   В преддверии большой войны генерал Джеме Кейт объезжал украинские засеки и магазины, где все припасы давно сгнили, еще со времен Петра I сваленные в кучи. Появился на Украине и Карл Бирен - инвалид, брат фаворита. Начались его достопамятные зверства: гарем развел из девок малолетних, заставлял баб щенят на псарне грудью выкармливать...
   Бунчуковый товарищ Иван Гамалея сидел в писарской избе войска Лохвицкого. На подоконнике дозревали арбузы. Один уже треснул. В раскол его, в самую-то сласть, в мякоть яркую набивались окаянные мухи. Бунчуковый писал жалобу графу Бирену - на братца его Карла Бирена: "...в сиятельстве своем подманил на бахче девку малую Гапку, увел в садик за куренями и, учинив той девочке гвалт ее паненству и много своим мужским бесстыдием над оною паствячися, аж до смерти оную размордовал, отчего и вмерла Гапка на день вторый..."
   Упала тень от дверей - загородила солнце. Бунчуковый глаза от писанины оторвал, на пришельца незваного глянул. Стоял перед ним молодой парубок, ростом под потолок, ноги босы и черны от пыли; рот широк, скулы остры от голода, а глаза голубые.
   - Чего тоби? - спросил Гамалея.
   - Пособи, пане, - отвечал тот. - В казачестве бы мне осесть.
   - А ты кто таков? Чего-то я тебя на кругу не видывал.
   Назвался парень Потапом (видать, беглый). Взял бунчуковый плетку, на стене висевшую, опять Гапку вспомнил.
   - Иды, - сказал, - я тоби в сечевики зараз выведу...
   Вывел Потапа на двор. И стал лупцевать, ожигая справа налево. Большая свинья терлась об тын, ко всему равнодушная, и гремели поверх тына горшки, раскаленные на солнце, один об другой стукаясь. А бунчуковый ожигал Потапа исправно, приговаривая:
   - Оть, москальска хвороба! Развелось вас тут, бисово симя!
   Вырвался Потап от бунчукового, убежал. И так стало обидно, что упал он в лопухи посередь площади. Шумела, горланила и плясала над ним в реве быков душная воловья ярмарка. А он лежал и плакал в лопухах, серых от пыли теплой...
   - Ой, чоловики ридны! Бачьте, як москаль убивався...
   Обступили Потапа хохлы. Стали горилкой потчевать. Давали тютюна нюхать с рук жестких, мозолистых. Пахло от стариков чесноком да яблоками, разило от штанов парубков дегтем колесным, и цветасто реяли ленты зубастых крепкощеких молодок.
   - Тю! Тю тоби, - говорили все ласково. - Не убився...
   Было это с ним в городе Глухове, где на себе изведал, какова вольность казачья. Под вечер ярмарка опустела. Арбузы лежали на арбах - любой бери. Волы дышали в темноте, как люди, устало и раздумчиво. Потап начал свою жизнь по косточкам разбирать. С чего же начались все несчастья его? Вспомнил он дом Филатьева на Москве и тот день, когда барин послал его на выучку к принцу Гессен-Гомбургекому, чтобы искусству сечения он обучился... "Может, - размышлял Потап, - мне бы тогда судьбу и повернуть? Надо бы не отпираться, как следует выпороть Ваньку Осипова, который ныне Ванькой Каином стал?.."
   Прошел не день и не два. Волы привозили арбы с солью и арбузами. Волы увозили пьяных хохлов по домам. Вставали зори над садами и ложился мрак - теплый и волнующий - на землю, радугами осененную. А он все думал. И понемногу сложил в голове своей такое: "Окол народа завсегда толкусь, вот мне за всех и влетает. Не лучше ль жить от народа подалее?"
   Даже плечами передернул - столь страшно от людей уходить. Но все же встал и пошел. На этот раз уходил Потап далеко - на Дон или на Кубань (сам не знал пути-дороги). Травы стояли высоко - по грудь. Солнце пекло нещадно. Изредка куреня встречались в степи. Там деды сидели в портах широких. Были деды молчаливы в древней и мудрой старости. Иногда выбредал Потап на засеку покинутую. Еще издали вышка виднелась, на вышке той сложен хворост горюч. Коли поджечь его, начнется тревога по всей Украине, поскачут в седла чубатые хлопцы, завоют их матери, долго будут бежать за конями девки ("Татарин! Татарин идет..."). Но татар пока нету - чисто в степи утром. А закаты здесь быстротечны и неминучи, как смерть человеческая. Тьма, звезды, прохлада...
   В одну из ночей высокий курган встретился. В тени его Потап и залег. Тихо потрескивал костерок, да скрежетали в ночи, будто сабли, острые иссушенные травы... Задремал Потап, сквозь сон слышал он лепет ветра, шелестевшего золою. Очнулся же от мягкого топота копыт. Глаза протер, спросонья даже оторопел.
   - Эй, кто тут?
   Прямо над ним нависала бездонная пропасть неба, и над этой пропастью вырастал неведомый... всадник. Торчала над головой его остроконечная шапка.
   - Добрый ли ты человек? - спросил его Потап с опаской.
   - Поган урус, - услышал в ответ.
   В воздухе свистнуло, жесткая земля, в кольцо собравшись, вдруг захлестнула его горло удавкой мертвой.
   - Ах! - вскрикнул он от резкой боли, и что-то сильное потянуло его прочь от погасшего костра, потащило по земле.
   А земля эта (такая нежная и мягкая) вдруг обернулась для него злой мачехой. Когтями, кустами, корнями, травами она раздирала тело Потапа, и катилась под ним в даль неизбежную, а топот лошадиных копыт то удалялся, то вновь настигал его. И разом померкло все, и погасли звезды на небе...
   Очнулся, глубоко дыша. На шее уже нет аркана. Но зато намертво связаны за спиной его руки. Всадник слез с коня и стоял над ним; вдруг нагнулся, одним рывком поставил Потапа на ноги, снова запрыгнул в седло.
   Ногайка взлетела - бац по коню. Еще взлетела - бац по Потапу.
   Конь сразу тронул рысцой. Потап - за ним, и аркан от луки седла тянулся к рукам его. Было уже поздно исправлять судьбу. Так они и бежали рядом: конь с человеком и человек без коня.
   Начиналось полонное терпение... Он попал к ногаям!
   ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
   Когда "Тобол" с разлету уперся форштевнем в зеленоватые льды, поначалу решили - проскочим. Так думал и Овцын.
   - Пчел бояться - меду не пробовать! - сказал лейтенант и велел якорь бросать...
   В темную глубь длинным буравом впивался канат, сверля пучину. Где-то там, в таинственном полумраке стылых вод, распугивая рыбин, сейчас якорь ляжет на грунт, острым бивнем клешни своей возмутит вечную чистоту векового безмолвия...
   - Стоп! Кончай травить, слабину выбери.
   - Взял якорь? - спросил от штурвала Афанасий Куров.
   - Взял, - поежился Овцын. - Стоим крепко.
   Было всем зябко. Плотный лед лежал рядом, закрывая дубель-шлюпу путь в океан. Берег едва угадывался вдали. Холодный день угасал, весь в искристом мерцании. Стали ждать, когда разомкнется ледяная преграда. Верилось в опыт прежних походов. Трое самоедов, взятых в плавание, сидели в трюме на корточках, посматривая искоса, чмокая языками. "Распадения" льда не сулили.
   Первым умер корабельный плотник. Овцын наблюдал, как рядом с якорным канатом медленно тонет его тело в белом саване. Вот он уже едва виднеется... синева затопила все... Прощай, товарищ!
   - Я лягу, - сказал Овцын своему подштурману.
   В каюте уперся ногами в переборку, свистнул собаку Нюшку, чтобы легла рядом, его грея, и больше лейтенант не вставал. Сны были тяжкие, нехорошие. Приходила к нему в снах княжна Катерина Долгорукая, мучила в поцелуях - влажных и грубых. Проснувшись, Овцын почесал ногу. Опять зачесалось... Что там такое? Задрал штанину... Так и есть: скорбут!
   - Началось, - сказал Овцын и упал на подушки.
   Куров вполз в каюту на коленях (уже не мог ходить).
   - И ты? - спросил его Овцын. - А что наверху?
   - Не распалило. Умер матрос Шаламов... Подниметесь?
   - Сейчас... встану.
   А мир был светел, ветер свеж, в смерть не хотелось верить. Как ослепителен был вечный блеск мира полуночного!.. Следя за тонущим покойником, Овцын встряхнулся.
   - Эх, навигаторы, - сказал недовольно. - Да шлюп-то наш давно сносит льдами. Куда же вахта смотрела, раззявы?
   Куров тронул якорный канат, он подался свободно, безгрузно. Выбрали его на палуб, и Куров показал лейтенанту лопнувший от перегнива конец.
   - Бросай вторый! - велел Овцын и полез обратно в каюту. А там - чад лампадки перед иконой Николы, грязь засаленных мехов, качка постылая и удушье, течет по бортам сизая плесень. Снова лег, стараясь "услышать" грум. Второй якорь забирал плохо. Одна чугунная лапа у него давно была сломана. Лед ночью стал напирать, двигая "Тобол". Умер хороший человек - рудознатец Медведев, и Овцын уже не мог подняться на палуб.
   - Без меня, - попросил. - Видит бог, я ослабел...
   Скоро на вахте остались только квартирмейстер с учеником геодезии да с ним двенадцать солдат. Остальные полегли на рундуках - в тоске. Дубельшлюп всю ночь напропалую стучал носом в ледяной барьер, словно в двери нерасторжимые. Смерть стояла рядом... Доколе ждать?
   - Позови ко мне самоядь, - сказал Овцын кают-вахгеру.
   Проводники-самоеды вошли и затрясли головами: лето необычно холодное, лед не раздвинется, скоро ух осень, и тогда... Слабеющей рукою Овцын разлил водку по чаркам. И свою чарку поднял.
   - Вам верю, - сказал проводникам... - Вы здешние...
   Отпил полчашки, и водка в чашке его вдруг стала красной. Испуганно вытер рукою рот - ладонь в крови. Тогда он допил вино одним махом, выслал проводников прочь, созвал консилиум. И коллегиально порешили: уйти... Когда загудели паруса, а дубель-шлюп рывком накренился, скорость набирая, Овцын чуть не заплакал. Ацмиралтейству ведь пером на бумаге всего не рассказать. Да разве поверят ему в столице, что лед за лето не мог растаять? "Под солнцем-то?" спросят его, и станут адмиралы над ним потешаться, как над врунишкой...
   - Афоня, - позвал он Курова, - кажись, мне самому в Питерсбурх надобно ехать, дабы от попреков отбиваться словесно.
   - Как же вы? Сами ног не волокете.
   - Лишь бы на урочища выйти, опять хвою пить станем. А ехать надо. Боюсь не за свою карьеру, а за судьбу дела нашего. Докажу адмиралам, что "Тобол" еще отворит эти ворота смертные...
   Болезнь скорбутная - сам не знаешь, что за штука такая. Недаром она женщиной в соблазнительных снах является на зимовках. Но как только "Тобол" вышел на урочище Семи Озер, люди сразу повеселели. Вылезли наверх, сами патлатые, зубы у всех шатаются, а уже полегчало... Ожили!
   Наконец "Тобол" зашел под высокий берег Березова, высился над обрывом частокол острожный и торчал шатер церкви ветхонькой. Уже и осень подступала. Сильная гроза - с эхом, длившимся очень долго, - разрывала небосвод над тундряной юдолью. Священник Федор Кузнецов, на диво трезвый, служил панихиду по тем, кто навеки остался в мрачной глубине, возле кромки зернистых льдов...
   Овцын стоял среди матросов своих, тонкая свечечка оплывала в его руке. Горячее дыхание обожгло затылок ему. Навигатор не обернулся. Конечно, это... она! И своей рукой Митенька нащупал Катькину руку, узкую и влажную от волнения любовного. Из церкви они вышли вместе. На паперти стоял майор полка Тобольского, которого Овцын не знал. Оказалось, майор Петров Петр Федорович, прислан в Березов недавно - надзор фискальный за Долгорукими иметь. Человек он был разумный, зла никому не желавший, к Овцыну отнесся с почтением, в гости к себе зазывал.
   Екатерина Долгорукая рядом стояла, глаза опустив.
   - И вас, княжна, - поклонился ей майор Петров, любовь тайную приметив, прошу ко мне с лейтенантом жаловать...
   В гостях у майора было хорошо. Майорша Настасья (из роду Турчаниновых) книжницей оказалась. Говорили за столом о разном. О бобрах березовских, кои, словно войско, свои дозоры от собак местных имеют; караулы бобры несут посменно - как солдаты. О грозах судачили березовских, естество которых человеком еще не изучено. О мамонтах дивных, кои в лед вмерзли, и научно в этих краях еще многое человеку должно открыться... Катька Долгорукая от слов умных заскучала, но вида скуки наружно не показывала. Ни жива ни мертва сидела женщина, вся - от груди до коленок - наполнена лю бовным томлением. А под самую полночь стук в окошко раздался - это подьячий Осип Тишин, пьяный, до гостей рвался.
   Майор Петров встал, подьячего стукнул и на улицу выбросил.
   - От винного пития устали мы все, - сказал майор сердито. - Дай с человеком умным тверезо душу в разговорах от-весть...
   Обратно до острога Овцын провожал Катерину; за кладбищем она шубу на себе широко распахнула, грудью припала к нему. Целовала горячо - как и та, ужасная, что являлась в каютных снах, влажно и грубо, не по-девичьи! И каждый раз говорила:
   - Охти мне! - И, губы обтерев, опять с жаром целовалась. - Охти, сладко мне... Ни на каких царей не променяю тебя!
   Сказал он ей, что отъезжает с рапортом в Адмиралтейство. От разлуки убивалась Катька на погосте кладбищенском, где торчал крест царской невесты княжны Меншиковой. Причитала навзрыд, подеревенски. Гладил он плечи Катькины, но тоску ее звериную, ненасытную не осуждал: из темени сибирского безмолвия светят ему огни столицы, вихри проспектов питерских, блеск и суета. Она же остается здесь, в кольце снегов навеки закована.
   - Только не брось меня! - умоляла Катька. - Не позабудь... един ты! Вернись ко мне, Христом-богом тебя заклинаю...
   В пути до Тобольска опять Овцын заболел. Лежа в узких санках, слушал он, как протяжно свистят полозья под ним, видел перед собой вертлявые хвосты остяцких собак, считал безутешные версты. А на почтовом дворе Тобольска его огорошили новостью:
   - Царица-то наша войну ведет. Ведомо ли о том в Березове?
   - Дошла весть об осаде Минихом Данцига.
   - Вы, березовские, словно с печки свалились... Какой там Данциг? Тая война давно кончилась. Новая грядет - с турками!
   Война была нужна! Анна Иоанновна и сама это знала. С тех пор, как ее головы коснулась корона, она ничего не приобрела, лишь теряла и разбрасывала прежде нее завоеванное. Бесчестье мира Прутского было еще свежо в памяти народной, - пора опять выйти на просторы Причерноморья, ногою твердой стать на Азове, а гнездо разбойничье - ханство Крымское - полному разоренью предать.
   Там, за морем, в Константинополе, - Большой Порог и Большая Дверь, а в Бахчисарае - Малый Порог и Малая Дверь, и вот теперь пора (через Дверь Малую) отворить пред Россией Дверь Большую! Момент для войны был удачный:
   Турция еще связана войной с Надиром, а хан крымский Кап-ланГирей ушел с конницей помогать туркам в делах персидских... Был канун великого почина!
   И в самый этот канун вдруг струсил Остерман. Как всегда в опасные моменты карьеры, Андрей Иванович перед императрицей такой вид принял, будто уже помирает. И стоять не может - ноги его не держат. Но имератрицу на этот раз он не разжалобил: сесть вицеканцлеру империи она не разрешила.
   - Коли, Иваныч, стоять тебе невмоготу, - сказала царица, - так ты на печку обопрись, а я глаза отведу, будто слабости твоей не замечаю. Да говори, чего удумал ты?
   Остерман повел речи свои робкие - напряженно:
   - Экономическое положение государства таково, что при потрясении военном банкротства ожидать надобно. Я вам вещал и ранее, что боязно войну начинать. Да и... что даст война? И до нас смельчаки находились, Крым воевавшие, а... Крым-то стоит нерушим! Помяните хотя бы поход князя Василья Голицына при царевне Софье. Он войско русское до самых ворот Крыма довел, замок от дверей ханских поцеловал и... ни с чем назад обратился. Крым силен! - доказывал Остеран. - За ханом же крымским сам султан турецкий зубы скалит, и с ним нам не совладать...
   Анна Иоанновна с постели соскочила, кулаки воздела.
   - Я не дурочка тебе деревенская, которую морочить можно! - закричала густо. - Сам же в войнищу экую нас втравливал, а теперь - в кусты? У меня машина воинская уже запущена...
   Остерман с трудом себя от печки тепло отклеил:
   - О чем речь? Любую машину всегда можно остановить.
   - Армию ты остановишь, а... Миниха? - спросила Анна Иоанновна. - Ежели ты, граф, такой уж смелый, так попытай судьбу свою: попробуй оттяни Миниха от войны... Что затих?
   Развернулась к нему широченной спиной, рукою махнула:
   - Ступай вон и лишнего не сказывай мне. Как послушаю Артемья Волынского, так, может, и прав егермейстер мой, что плывешь ты, Андрей Иваныч, каналами темными... Что на уме у тебя? О чести-то государства Русского подумал ли хоть раз?
   Остерман из-за спины поймал ее багровую, как у прачки, руку, покрыл ее поцелуями, весь в рыданиях притворных:
   - Ваше величество, мне ваша честь дороже чести государственной. Я - весь ваш... за вас на костер пойду... на муку!
   - Ступай вон. Ты не понравился мне в сей день.
   Россия - в ярком блеске оружия, в согласном топоте ног, в реве верблюдов и ржании лошадей - уже стремглав катилась в войну. И графу Остерману лишь мизинцем шевельнуть, чтобы армада эта замерла как вкопанная. Но ему, конечно же, не сдержать Миниха, который на увертки Остермана говорил всюду открыто:
   - Я растопчу это гнилье ботфортами, я раздеру вице-канцлера своими шпорами, если он славы меня лишать вознамерится...
   А война уже началась!
   Война началась боевым соперничеством двух немцев - Миниха и генерала фон Вейсбаха, который управлял войсками на Украине и считал, что он должен командовать армией, а не Миних... Борьба закончилась поражением Вейсбаха: за ужином у Миниха он вдруг схватился за живот и тут же умер.
   - Так тебе и надо, старый дурак, - сказал при этом Миних, явно радуясь.
   Но теперь фельдмаршал никак не мог сдвинуть с места генерала Леонтьева, перед которым ставилась задача - идти прямо на Крым и брать его.
   - Вот хлеба уберут, - зевал Леонтьев, - тогда и двинусь.
   - Генерал! Что вы о хлебах печетесь? Пока я беру Азов, вы должны двигаться на Крым... Хлеба и без вас уберут на Украине.
   - Жарко сейчас, - упорствовал Леонтьев. - Ближе к осени, по холодку, проворнее и солдат пойдет и конь побежит...
   Леонтьев дождался осени, взял 42 000 человек и 46 пушек - пошел на Крым, чтобы предать его огню и мечу. Война Турции объявлена не была, ибо армия русская стучалась сейчас не в Большую Дверь, а лишь в Малую... Была чудесная пора, над Украиною стояли погожие, ясные дни. Не холодно и не жарко. Леонтьев, имея при себе двух личных поваров, сибаритствовал в роскошной карете. Армия его шагала вдоль Днепра по землям Сечи Запорожской. Татары навстречу русским пустили пал - выжгли траву; но с пожарами они поспешили. Леонтьев выступил в поход позже, и уже успела вырасти в степи свежая травка... Казалось, все складывается удачливо: не так страшен черт, как его малюют!