Когда началась вся эта история с Калманом Халлером и мамаши стали нашептывать Марте, что слишком часто видят Халлера с Вики, Марта попыталась вызвать Халлера. Он, конечно, не явился. Подождав несколько недель, Марта сама разыскала его в музее. Тогда он обошелся с ней просто невежливо. Даже вспоминать об этом неприятно. В последнее время ничего не слышно о них, может быть, все уладилось. В таких случаях всегда достается тому, кто попытался вмешаться. Ничего, ей, Марте, не привыкать быть козлом отпущения! Во всей этой истории больше всего жалко Дору. Бедная крошка, теперь она совсем одинока. Даже Марианны и Жофики нет рядом. А остальные девочки просто не хотят с ней водиться – матери в таких вопросах не знают пощады. Как будто Дора ответственна за дела сестры! В райсовет все-таки следует зайти посоветоваться. "Вот о чем надо писать Юдит Надь, – вновь с ожесточением подумала Марта. – О таких детях, у которых вся родня жива, а дети хуже круглых сирот".
   Марта собралась идти обедать. По черной лестнице с шумом спускалось звено юных поварят. Занятия окончились, и девочки спешили домой – "добирать" после учебного обеда. А вот и Жофи Надь. Она поднимается вверх, тащит сумку со шпинатом и бутылкой молока. Сейчас она на площадке встретится с девочками. Пусть, пусть, по крайней мере хоть кусочек пройдет с пионерами, а то они перед ней носы дерут. Жофика с девяти утра находится в школе. Сейчас уже больше часа. Все-таки что она тут делает столько времени? Вот и грушу ей бросили сверху. Молодой каменщик весело улыбался. Теперь-то девочки не будут задаваться перед ней. Откуда она знает еще и каменщика? Наверное, обо всем можно будет узнать у Понграца.
   Марта попрощалась с детьми и пошла домой. Наскоро сварила себе кое-что, пообедала и прилегла отдохнуть. Она взяла книгу, но никак не могла сосредоточиться. Полученное утром письмо не давало покоя. К чему такая спешка? Почему не могли подождать еще пару дней? Почему именно сегодня и именно в пять, в конце рабочего дня? В институте работа кончается в половине пятого. Нет, лучше встать, к чему заставлять себя валяться? Какой тут отдых? Пожалуй, надо идти. А "проба", которую ей принесла Лембергер, осталась в учительской. Уж если сама не съела, то хоть бы отнесла Понграцу. Сейчас половина четвертого. Если она теперь заглянет в школу, то как раз вовремя сможет явиться к Добаи.
   Пончики лежали на месте, они немного осели, но в общем выглядели весьма аппетитно. "Прозьба нестучать". Ну хорошо, она стучать не станет. Как тихо, точно на кладбище!
   До чего же исхудал Понграц! Какое у него маленькое, усталое лицо! Старик, видно, не очень рад ее приходу, да и чему тут радоваться, ему, наверное, надоело в тысячный раз повторять, что он себя чувствует ничего, сносно. Постель чистая, в комнате порядок. Марта подала ему пончики. Понграц поблагодарил, но к пончикам не притронулся. Сказал, что съест позже.
   На стене висит шляпа – вероятно, осталась в память о внучке. Как все-таки печально! Секей и дядя Пишта никогда не ладили между собой, а у Добози свои заботы. Нелегко старику болеть!
   – А не нужна ли вам какая-нибудь помощь? – спросила Марта. – Звено поварят приходит сюда каждый день. Это очень хорошие девочки. Они могут вам сделать все, что нужно.
   Понграц ответил, что ему помогают,
   Помогают?
   Марта вдруг забыла о письме Добаи. На маленьком столике лежала салфетка, аккуратно сложенная в виде конуса. Перед Мартой всплыла давно забытая картина: накрытый для гостей стол в доме Юдит Папп и салфетки, поставленные вот такими же пирамидками. Она еще смеялась, когда ее оставляли обедать, и называла замысловатую полотняную горку "обезьяньей забавой".
   – Значит, у вас есть помощница? И как она, справляется?
   – Вполне.
   Ух, какие колючие глазища! Думает, она его испугается. Вот так же он стращал ее, когда сообщил, что не намерен больше посещать вечернюю школу для взрослых. Не следовало его освобождать от занятий. Теперь бы писал: "Не стучать".
   – И варить умеет?
   "Ну и глупая, – подумал старый Пишта. – Окончит такая вот семьдесят семь учебных заведений, а глупа, как пробка". А он еще ругает маленькую Жофи, насколько же она толковее учительницы. Ведь венгерским языком говоришь ей, и не понимает.
   – Умеет, умеет.
   Всем своим видом старый Пишта показывал, что расспросы ему надоели. Он даже глаза закрыл.
   Утомила уже тебя?! Так я и поверила. Сидит себе один, как сыч, целый день, хоть бы обрадовался, что заглянула к нему!
   – А скажите, кто вам помогает?
   Вот ведь дотошная! Понграц снова открыл глаза. Она, видно, не собирается оставлять его в покое. Точь-в-точь как Шара.
   – Да одна тут…
   – А кто ее прислал, профсоюз или родительский комитет?
   У профсоюза и родительского комитета только и заботы что посылать благодетелей к хромому, больному старику! Ох, и глупа же ты, матушка, ох и глупа! И ты еще ставишь отметки да выговариваешь малявкам! А весной, видишь ты, заметила мне: коридоры, мол, не совсем чистые. Вот и подмела бы!
   – Говорю вам, ходит тут одна, Жофией Надь зовут. Нанял я ее, вот она и ходит.
   И чего тут глаза таращить? Похоже, что она сейчас упадет со стула. Неужто он, старый Понграц, такой уж нищий, что не может себе никого нанять? Или ей думается, что только она живет хорошо? Ведь он в жизни никогда не закладывал за воротник, и все необходимое у него, слава богу, есть, в одежде почти не нуждается – райсовет выдает спецовку. У него даже сбережения завелись. Что она на это скажет? Стоит ли говорить с глупцами! Старый Юхош тоже глупец. Из всех, кто сюда лазит, он, Понграц, в состоянии переносить только девчонку.
   – Она получает от меня по четыре форинта в день.
   "Ну, есть тебе теперь над чем голову поломать! – сердился Понграц. – Может, надо бы ей платить больше, да не из чего. Да и к чему малявке больше? Ее труд и того не стоит, еще, чего доброго, разбалуешь девчонку, потом матери на нее не угодить будет – все мало покажется. С таким дитем нужно быть настороже".
   – А кто вам ее порекомендовал? – спросила Марта Сабо после долгой паузы.
   Вот теперь и это рассказывай ей! Видать, у нее нет другой заботы, как его выспрашивать. Может, рассказать про то, как он юнцом наступил на серп и сколько крови тогда вытекло? И вечно с этой правой ногой приключается какая-нибудь оказия: на серп наступил – правой, на пилу напоролся – правой и, как назло, сломал тоже правую. Интересно, прошла ли рука у Жофи? Завтра, пожалуй, они посуду будут мыть вместе. Доктор велел ему двигаться побольше, вот и подвигается. А как она его заставляла легкими шевелить! "Здесь я родился, я в своем краю…" Вот намудрила-то! Жаль, что сегодня не зайдет. Надо бы ей малость добавить деньжат, может, тогда и после обеда будет наведываться?
   Кто порекомендовал!
   – Никто! Сама явилась. Та, которую я позвал, не нашла времени прийти, через эту передала мне все. А она возьми да наймись. Тут же, говорит, и учится. Не у вас ли часом?
   Ох и дуреха, кивать кивает, а говорить ничего не говорит. Замолчала как раз в то время, когда он сам не прочь послушать. Наверное, девчонка – лучшая ученица в классе, уж больно все умно говорит. Что твой поп. Гляди-ка, эта Марта Сабо себе на уме: у нее язык развязывается только тогда, когда самой интересно. Ишь ты, вдруг каждое слово стало на вес золота. Такой лишь бы жалованье получать. Она в четыре раза больше получает, чем, к примеру, Секей. Правда, Секей, все спустя рукава делает. Зато Добозиха работает как положено, но все равно получает в четыре раза меньше, чем эта вот. Что ж, не хочет про девчонку говорить – ну и не надо. Что она там соображает? Даже лоб наморщила от натуги! Пусть думает, о чем хочет, только бы его оставила в покое. Посидела, порасспросила – и на том спасибо! – и шла бы себе восвояси.
 
   Заживает ли кость? Наверное, заживает. Разве без рентгена скажешь? Один рентген может сквозь гипс видеть. А так что гадать? Болит себе и болит. Как относятся к нему в поликлинике? Как относятся, так и ладно. Ногу ему лечит рыжий доктор какой-то, только и делает пока, что мучает его. Но среди врачей попадаются иногда и хорошие. Взять, к примеру, Габора Надя, который раньше лечил ему прострел.
   Ну и глазищи у нее! Сейчас выпрыгнут! Не диво, что такая мужа не нашла себе! Раз уж ей не терпится узнать, он, так и быть, расскажет, как было все с Габором Надем – может, тогда она наконец уйдет. Если так все про болезни любит, чего ж не пошла в доктора? Да откуда ему знать, чем хворала его матушка. Или она воображает, что в их деревне была больница и мать целые дни просиживала там на приеме у врача? Ему неизвестно даже, от какой хвори она померла, царствие ей небесное. Взяла да и померла.
   Как радикулит? Да все никак не успокоится. Может, опять вцепится, и тогда будет худо. Прежнего доктора-то ведь нету больше. Перевели? Ну да, перевели – на тот свет. Неужто она газет не читает? Только девчат мучает. Читай она газеты, знала бы, что доктор помер тут же, в своем кабинете, и он, Понграц, как раз говорил с ним напоследок. Жалко его, очень, очень жалко, больно хороший он был человек.
   Ну, слава богу, кажется, собирается! И чего это она теребит в руках салфетку, которую так хитро сложила Жофи? Прямо диву даешься, что за девчонка! Где она всего этого набралась? А его Марчи, будь она жива, было бы теперь столько же, сколько этой Сабо. Замуж бы ей, сердешной! Добозиха говорит, будто она дожидается Хидаша. Но напрасно: он уже за другой бегает, за этой… как ее? – за Лембергер, что с конским хвостом.
   Сестре Аннуш тоже вечно все приходилось растолковывать, особенно когда он ей вслух газеты читал, – букв она не знала. Помнится, прочел ей, как изрубили и бросили в Тиссу Йожефа Шимона, так она чуть не окаменела от ужаса. И учительнице тоже страсти подавай. Рассказывай, как помер Габор Надь. Ну, скончался и все тут. К чему столько толковать об этом? Ей хочется знать, сказал ли что-нибудь перед смертью Габор Надь. Да, то есть он хотел сказать, только не договорил. Что за чудачка! Вон и слезы у нее закапали, сейчас салфетку замочит. И что тут реветь? Ну, говорил, так что из того?! Сестра Аннуш тоже про какую-то лошадь бормотала перед тем, как богу душу отдала. А ведь в жизни никогда у нее не было никакой лошади. Радовалась своим двум курам да петуху. Может быть, она говорила про лошадь святого Михая? Скорее всего, именно про нее – странно, что это пришло ему в голову только теперь, спустя столько лет. Ну чего она тут нюни распустила? Ведь когда человек собирается на тот свет, он, как правило, мелет несуразицу. Вот и Габор Надь про какую-то Жофику вспомнил.
 
   Наконец-то унесла ее лихая сила! Как раз вовремя, очень уж осточертела. Если развлекаться хочет, пусть идет в кино, а не к нему. Он сам, конечно, тоже неправ, что так ворчит, но что поделаешь, коли превратился в старого противного ворчуна. Он, собственно, ничего худого ей не желает, но тоже, видно, становится полоумным. Вот ведь и пончиков принесла. И чего он только рычал на нее? И чего она тут ревела? У каждого, знать, свое. Кто может сказать, что у этой заныло? Он-то взъелся на нее не зря. Жалко ей было рассказать про девчонку! Уж он ли не хотел услыхать про Жофи хоть словечко! Теперь вот ушла, и его снова начнет одолевать тоска. Может, подняться все же как-нибудь? Рыжий доктор велел вставать почаще. Там в кладовке есть еще куски того добротного твердого дерева, которое он когда-то пускал на разные безделушки. Неплохие штучки он вырезывал. Надо бы смастерить что-нибудь этой дурехе. Но что? Лучше всего у него получались ягнята. Он и Эржи сделал одного. Дед-то его был пастухом, и уж если другой забавы для ребятни не находилось, то ягнят, игрушечных, деревянных, всегда хватало.
 
12
   Примерно в то же время, как Жофи подала шпинат, а Юдит, слегка умывшись после долгой езды в трамвае, села к столу, Марта Сабо вышла из здания Института экспериментальной педагогики. На втором этаже, в угловой комнате, где происходил разговор, продолжал гореть свет. Добаи еще оставался в своем кабинете.
   Марта Сабо не стала садиться в трамвай, ей сейчас хотелось пройтись пешком, побыть среди людей. Пожалуй, неплохо бы поужинать в ресторане. Годы идут, а вечера так похожи один на другой: обычно она работает, пишет, читает, занимается рукоделием. Сегодня это ее не устраивает. Незаметно она дошла до Совета 1-го района и опустилась на скамейку, что стояла у входа. Куда же все-таки отправиться? Марта разглядывала скульптуры рабочего и крестьянки, дверь в металлической обшивке, которая в такое время была, конечно, уже заперта. От скамейки еще тянуло теплом – видно, сильно нагрело за день.
   Неподалеку от совета Марта увидела телефонную будку. Она отыскала монету и позвонила Хидашу. Он оказался дома.
   – Ты ужинал? – спросила его Марта.
   Хидаш ответил, что нет.
   – Давай поужинаем вместе, не возражаешь?
   – С удовольствием. Где?
   Если бы она знала где! Безразлично, лишь бы можно было спокойно поговорить. Хидаш вспомнил, что на улице Месарош есть уютный ресторан. Они договорились встретиться прямо в ресторане. Кто раньше придет, тот занимает столик.
   Ресторан назывался "Ньярфа". Найти свободное место оказалось нелегко, но все же Марта нашла – она добралась немного раньше Хидаша. Цены были чересчур высокими, и она заказала только ветчину. В саду играла музыка, но, к счастью, не танцевали – оркестр играл старинные вальсы. Меж деревьев горели фонари, пахло пивом и хорошим жарким. Утром Хидаш был в холщовом костюме, теперь – в полосатом серо-синем. Он уже надевал его во время конференции. Обычно Марта Сабо не придавала значения своему туалету, она и к Добаи пошла в ситцевом платье. Но теперь ей почему-то стало немного жаль, что не забежала домой и не переоделась. Она имеет особенность к концу учебного года худеть, и тогда платье висит на ней, как на вешалке. Следовало бы сменить платье, хотя бы потому, что этот чудак приоделся к ужину…
   Хидаш тоже заказал ветчину и бутылку вина. Он ни о чем не расспрашивал, и это вдруг стало раздражать Марту: что он, собственно, думает об ее телефонном звонке? Или воображает, что ей захотелось полюбоваться им? Она отодвинула тарелку – аппетит пропал. За соседним столиком мужчина дал сотенную ассигнацию, а сдачи получил всего несколько монет. Как легкомысленны люди! Или им некуда деньги девать?
   Хидаш покончил с ветчиной и отпил вина.
   – Что нужно было от тебя Добаи?
   Говорить особенно нечего, она зря пошла туда, но все-таки приятно вспомнить разговор. Там, в институте, она так разволновалась, что даже не отдавала себе отчета в происходящем. Теперь, рассказывая обо всем Йошке, она заодно и обдумает кое-что.
   Словом, началось с того, что Добаи сварил кофе и угостил ее. Рабочий день в институте уже окончился, секретарша ушла, и они остались с Добаи вдвоем. Сначала пили кофе, потом он провел ее по обоим этажам института. Показал комнату научных сотрудников, – у каждого своя отдельная библиотечка и свой шкаф для бумаг. Она видела и общую библиотеку, в ней хранится тридцать тысяч книг. В институте шестьдесят сотрудников, теперь из них девять человек сокращают.
   Хидаш взглянул на нее и снова отпил из стакана.
   – Значит, ему не статья нужна была, – заключил он. – Звал, да?
   Угадал! И что он скажет на это? Дожить, дождаться, чтобы Главный Умник сказал ей: "Что-то с этим институтом неладно". Еще как неладно! Хорошо, что заметили наконец. Поняли, что значит педагог-практик, с трудом, но додумались. Рука, в которой Марта держала стакан, стала такой горячей от волнения, что даже вино нагрелось. Юдит Надь уходит. В августе она переходит в школу. Юдит Надь будет работать в школе! "Воспитатель не должен допускать, чтобы какое-либо обстоятельство нарушало нормальное течение урока литературы", – это написано Юдит Надь. Ах, до чего же умна Юдит! И как она удивится, если, скажем, во время разбора стихотворения Петефи «В конце сентября» в умилительной тишине кто-нибудь из детей поднимет руку и, переступая с ноги на ногу, скажет: «Разрешите выйти». Марта засмеялась. Теперь стоило ей захотеть, и она могла бы стать точно таким, же Умником, восседать в красивом кабинете, любуясь отдельной библиотечкой. Только она этого не хочет! Она пока еще в своем уме!
   – Неужели ты отказалась? – спросил Хидаш.
   Что значит неужели? Она взглянула на своего коллегу. По его мнению, она должна оставить школу, оставить всех, к кому так привыкла за долгие годы! И это говорит Хидаш, которого она считала своим самым лучшим другом! Неужели он мог подумать, что у нее закружится голова от такого почета и она тотчас же бросит своих учеников?
   – Ну, конечно же, отказалась, – ответила Марта с досадой. – А что бы ты ответил?
   Хидаш некоторое время вертел в руках стакан, потом попросил поподробнее рассказать, как происходил разговор. Марта чуть ли не слово в слово повторила все. Добаи начал с того, что институт не так работает, как ему бы хотелось, и что он знает, в чем кроется причина неудач: институт все больше и больше отрывается от жизни. Есть теория и есть практика. Но вместо того, чтобы теория шла рука об руку с практикой, институт и школы идут разными путями, и его сотрудники в основном знакомы с детьми только по книгам. Взять для примера Пирошку Шипош, статьи которой она, Марта, вероятно, читала. Это талантливая молодая особа и, пожалуй, одна из самых начитанных, самых образованных сотрудниц института. Но едва закончив университет, она стала получать зарубежную стипендию и тут же попала прямо сюда, в институт. Она никогда, если не считать нескольких недель учебной практики, не бывала в школе, никогда не пробовала жить среди детей, работать с ними. Примерно так же обстоит дело и с сотрудницей Надь. У нее более солидная подготовка, чем у Пирошки Шипош, но и она тоже никогда не обучала детей. Добаи неоднократно говорил об этом в министерстве и теперь поставил перед отделом образования вопрос категорически: отныне в институт не будут приниматься лица, не имеющие соответствующего педагогического стажа, даже если у них самая блестящая теоретическая подготовка. Кадры же, не отвечающие этим условиям, следует сменить. Теоретическая и практическая педагогика должны быть неразрывно связанными звеньями, иначе не достигнуть нужных результатов. Как первый шаг к осуществлению всего этого он просит ее, Марту Сабо, чья воспитательская работа признана всеми в столице, быть старшим научным сотрудником института, то есть его, Добаи, заместителем.
 
   Хидаш удивленно слушал ее рассказ. К соседнему столику подошла новая пара: хрупкая женщина с пучком волос на затылке и мужчина в сером костюме. Женщина села лицом к ним, а ее спутник – спиной, но Марта Сабо, узнав Вики, тотчас же догадалась, что с ней Калман Халлер.
   – Я думаю, ты должна согласиться, – сказал Хидаш.
   Марта с недоумением посмотрела на него. Она думала, что Хидаш поддержит ее, а он, оказывается, принимает все всерьез. Еще доводы выдвигает и говорит слово в слово то же, что и Добаи: если она, знающая школу как свои пять пальцев, не пожелает пойти институту навстречу, не захочет работать там, не будет помогать коллегам, когда они допускают ошибки, наконец, не будет делиться своими знаниями, то грош цена ее любви к детям.
   Что они сегодня взялись учить ее! Марта сама отлично представляет себе, что она должна делать. Неужели Йошка воображает, что она пойдет работать в институт, чтобы никогда больше не видеть детей, а только читать и писать о них? На Вики красное нейлоновое платье, в ушах маленькие клипсы-вишенки.
   – А ты не пробовала договориться с Добаи, объяснить, чего ты хочешь? – спросил Хидаш. – Они нуждаются в тебе и поэтому пойдут на уступки.
   Еще не хватало торговаться с ними! Марта чувствовала, что вечер испорчен, хотелось уйти домой. Она вполне удовлетворена тем, что Умники наконец начинают заманивать к себе специалистов. Добаи советовал хорошенько подумать, прежде чем окончательно отказываться. Институт, говорил он, в свою очередь пойдет ей навстречу и по мере возможности выполнит поставленные ею условия. Ну, да мало ли что он говорит! Ее волнует сейчас совсем другое: звено юных поварят, смерть Габора Надя, Жофика и Понграц… Уйти, оставить все? Если она перекочует к Умникам, кто поможет Жофи, кто уладит дело с Халлером? Пожалуй, еще не слишком поздно и по пути домой можно будет заглянуть к Доре. Теперь-то она наверняка не столкнется с ее сестрой.
 
   И в Хидаше она ошиблась, он твердит одно – что надо подумать. А интересно, принял бы он сам это предложение? Конечно, тут же замахал бы руками – дескать, он и сочинять-то не умеет, так как он математик. Вот она, Марта, совсем другое дело! О детях должны писать лишь те, кто знает их по-настоящему.
 
   Марта поднялась. Она не предполагала, что разговор с Хидашем примет такой оборот. Думала просто пошутить, посмеяться вместе с ним над Добаи: вот, мол, караул кричит, учителей на помощь зовет. А вышло иначе. Тоже умничает. Он, видите ли, недоволен ее решением: если, говорит, такие, как Марта Сабо, не пойдут работать к Добаи, он вынужден будет заполнить вакантные должности слабыми педагогами, и институт снова не сдвинется с мертвой точки.
   – Какое я имею отношение к этому несчастному институту? – сказала она раздраженно. – Я должна быть там, где Жофи и Дора. Позови официанта!
   Хидаш, не торопясь, допил вино.
   – В институте ты больше смогла бы им помочь.
   Расплатились. Марта сердито молчала. Вначале она собиралась сообщить Йошке разгадку Жофиной тайны – как-никак эта девочка ведь и его ученица, – но затем решила ничего не говорить ему, раз у него хватает совести толкать ее на такое дело – уговаривать перейти к Умникам! Ей казалось, что Йошке будет жалко, если им придется работать в разных школах? Выходит, не так. Ему все равно! Ну, и ей в таком случае безразлично. Хватит проблем на сегодня. Когда Марта проходила мимо, Вики поздоровалась. Халлер – нет. Конечно, он сидел спиной и мог не заметить ее.
   Они с Хидашем дошли до самой школы, но вместо того, чтобы свернуть к своему дому, Марта остановилась на площади.
   – Ну, сервус, – сказала она Хидашу. – Спасибо, что пришел. Я еще не домой.
   Хидаш взглянул на номер дома,
   – Что, к ученице? Ведь уже больше девяти. Не поздно ли? Может, там уже улеглись?
   – Нет, эти еще не спят.
   Они подали друг другу руки. На Хидаше был новый голубой галстук. Как он седеет, этот Йошка. Еще год-два – и будет седой как лунь. Она никогда бы не подумала, что он станет уговаривать ее уйти из школы. Или она все еще недостаточно разбирается в людях?
   – Я тоже хотел поговорить с тобой, – сказал Хидаш. – Ну ладно, в другой раз. Хватит с тебя на сегодня и одного Добаи.
   Хидаш ушел. У Марты вдруг гулко забилось сердце. Щеки запылали. Она машинально прижала к лицу ладони. Ей тридцать семь лет. До чего же глупо так краснеть.
   Хидаш исчез за поворотом улицы Катона. Какой хороший все-таки человек. Только зачем он уговаривает ее идти в институт и почему так странно держался сегодня?
 
   В этом доме жили даже две ее ученицы. На первом этаже – Дора со своей сестрой, на втором – Анна Биро. С матерью Биро она тоже должна поговорить, но не сегодня. Сегодня – Дора. Это важней. Окна Вадас выходили во двор. Шторы были опущены, но сквозь них пробивался свет. Марта позвонила.
   Дверь оставалась закрытой, но штора приподнялась. Дора высунулась в окно. На ней была цветастая ночная сорочка, стянутая у шеи ленточкой. На ночь девочка подняла косы кверху и поэтому выглядела старше.
   – Одну минуточку, – сказала Дора, – я сейчас.
   Штора, зашуршав, снова опустилась. Когда Дора открыла дверь, она была уже в платье, надетом прямо на голое тело. Ноги ее тонули в домашних, на высоком каблуке, туфлях старшей сестры.
   Крошечная прихожая, где на рамах сохли разрисованные Вики платки, была чиста и опрятна. В спальне, хоть там и было уже постелено на ночь, тоже царил порядок. Лицо Доры спокойно, только щеки чуть румянее обычного. Марта присела.
   Сама не зная, чего она здесь ждет, Марта опять почувствовала то же разочарование, какое испытывала всякий раз, приходя сюда. Она обычно с каким-то неопределенным ожиданием переступала порог этой квартиры, ей казалось, что она вот-вот обнаружит что-то, какое-нибудь вещественное доказательство, что наконец-то всплывет на поверхность один из спрятанных в воду концов, который наведет ее на след. Но уходила она всегда в неведении. Неужели и этот приход ничего не даст, ничего не откроет? Дора тоже села и молча смотрела на нее.
   – Ты ни в чем не нуждаешься, детка? – спросила Марта у девочки.
   Та покачала головой. Пикейное платьице с широким вырезом открывало худенькую шею девочки. А где же цепочка? Когда Марта водила Дору на рентген или на загородные прогулки, купаться, каждый раз она обращала внимание на это блестящее украшение.
   – Куда девался твой ангелочек?
   Почему Дору так задел ее вопрос? Ясно, что ей больно. Она медлит с ответом, обманывать Дора не станет. В худшем случае она смолчит.
   – Нету, – ответила девочка наконец. – У меня его больше нету.
   – Потеряла?