и оросил святою водою. Когда же подошел к чаду души своей, то, возведя
горе полные слез очи, проговорил: - Господи, заступи тебя и сохрани тебя.
Когда кровавые события пришли к желанному концу и зубастого
французского зверя21 заперли в аглицкую конуру, то и наше славное воинство
разбрелося по хуторам и селам и, сложа доспехи бранные, взялося за плуги и
рала.
В половине 15 года возвратился Сокира в родной свой Переяслав с чином
сотника и, к великой своей скорби, не нашел в живых своего благодетеля
отца Григория. Он нашел только в городской ратуше духовное завещание
покойника на свое имя, в котором незабвенный благодетель отказал ему часть
своей библиотеки, состоящей из дорогих изданий древних классиков,
еврейскую библию, французскую энциклопедию и рукописный экземпляр летописи
Конисского, на первом листке которого было написано собственной рукой
преосвященного тако: "Юному моему другу и собрату Григорию Гречке, доктору
богословия и других наук, на память посылает смиренный Г. Конисский".
Кроме библиотеки, отказал он ему еще дорогую скрипку и свои любимые гусли
с изображением на внутренней части двух пляшущих пастушек с посошками и
пастушка, под липою у ручья играющего на флейте.
С самого начала он отслужил панихиду по праведной душе своего
благодетеля и, перенесши на опустелый свой хутор драгоценное наследство
(мать его тоже скончалась), он начал приводить свою дедовщину [в порядок]
и, уладивши на скорую руку что мог, он пригласил духовенство и сначала
освятил собором возобновленную оселю, а потом собором отслужил и панихиду
об успокоении душ отца, матери и всех ближних родственников и ближайшего,
искреннейшего своего друга и благодетеля отца Григория. По совершении
богослужения, по примеру предков своих, он накормил разного чина людей
около 1000 душ, исключая вс городское духовенство и шляхетный класс.
Когда он остался на своем хуторе один, скучно ему стало. Долго,
несколько месяцев, скучал он и не знал, что с собой делать. Только однажды
вечером и вспомнил он святое изречение: "Неудобо человеку жити дину"..
Па другой день рано, оседлавши коня, поехал он в Сулимовку. Там у него,
когда он еще не ходил на войну, росла на примете маленькая девочка у
небогатого панка. Презря обычаи отцов, он без посредства сватов
переговорил с отцом, с матерью, а тут же с невестою, да, не говоря худого
слова, после рождества христова и перевенчались.
После такой скоропостижной свадьбы невозможно было рассчитывать на
семейные радости, а вышла благодать, да и благодать-то еще какая!
Во-первых, молодая жена Сокиры - красавица, да еще и красавица какая! -
дай бог другому хоть во сне увидеть такую красавицу, а во-вторых, самого
чистого, непорочного сердца и нрава тихого и покорного. Одним словом, над
нею и внутри ее было божие благословение. Одно, что можно было сказать про
нее не то чтобы худое, но немного смешное. Ей, бедной, удалося прошедшее
лето погостить месяц у своих богатых родственниц в местечке Оглаве, а
родственницы эти только что возврагилися из Киева или, лучше сказать, из
какого-то киевского пансиона и были чрезвычайно образованы. Тут-то она,
бедная, и пошатнулась: от них-то она узнала, что грамоте их учат не для
одного молитвенника, а еще кое для чего, и что высшее блаженство
благовоспитанной барышни - это носить лиф как можно выше и обворожать
кавалеров. А песен-то, песен каких восхитительных22 она у них позанялась -
и как "стонет голубок", и как "дуб той при долине, как рекрут на часах", и
как "пастушка купается в прозрачных струях", и как "закричала ах! увидевши
нескромного пастуха", и даже "о Фалилей, о Фалилей" и ту выучила. Да и как
же было не выучиться от таких образованных барышень! Они же, волшебницы,
еще и на гитаре играли. Это бросилось в глаза молодому мужу, но он
рассудил, что самое лучшее не обращать на ее песни внимания: попоет,
попоет да и перестанет, если некому будет [слушать] ее модных песен. А
иногда так даже и подтрунивал, особенно когда проходил день втихомолку,
без песен.
- Что же это ты, Параско, - скажет, бывало, - сегодня целый день
молчишь? Хоть бы спела какую-нибудь иностранную песенку.
- Какую там выдумал еще иностранную?
- Ну, хоть как та "пастушка полоскалася в струях".
- Не хочу. Сам, коли хочешь, пой.
- Хорошо, и я спою.
И он медленно раскрывал гусли и, тихо аккомпанируя на них, пел своим
чарующим тенором с самым глубоким чувством:
Не ходи, Грицю, на тi вечорницi...
И когда кончал песню, то жена падала в его объятия и заливалася
горчайшими слезами, а он тогда говорил ей, целуя:
- Вот это настоящая модная песня.
Так он ее мало-помалу и совсем отстранил от современного просвещения, а
о богатых образованных родственницах и о их модных песнях с тех пор и
помину не было.
Ласками и насмешками он довел ее до того, что она сама начала смеяться
над стрекозиными талиями переяславских панночек и по долгом размышлении
оделась в национальный свой костюм, к величайшей радости своего мужа. И,
боже мой, как она хороша была в родном своем наряде! Так хороша, так
хороша, что, если бы я был банкиром, по крайней мере таким, как Ротшильд,
то я иначе не одевал бы свою баронессу.
Но, увы! не всем нам судьба судила вкусить в жизни нашей таких великих
радостей, какими упивался Сокира. И он вполне ценил эту благодать божию.
Любуясь своей красавицею Параскою, он не забывал и физических своих
потребностей, или, лучше сказать, они сами о себе напоминали. Осмотревши
сначала свою дедовщину, он по долгом размышлении решил, что пахотную землю
[надо] отдать с половины сулиминским козакам. При хуторе крестьян не
имелось. Он, правда, и рад был, что их не имелось. (Он смотрел на этот
класс нашего народонаселения истинным филантропом.) Побережье реки Альты
оставил он за собою ради домашней скотины и выкашивал тучные луга толокою,
в липовой же роще и леваде, прилегавшей к самому хутору, он решился
возобновить отцовскую пасику. И это сделалось его любимою мечтою. Да и,
правду сказать, что может быть невиннее пасики из всех промыслов наших? Он
не медля написал в Стародуб, чтобы к весне прислали ему пасичника. Тогда
еще не было Прокоповича23, теперь славного пчеловода, и, следовательно,
нужда заставляла обращаться к самоучкам пасичникам.
Учрежденная им в липовой роще пасика, с помощью еленского старообрядца,
год от году множилася и в продолжение пяти счастливых лег умножилась до
5000 пней. Господь благословил его начинание, теперь он был паном на всю
губу. Пасикой своею он отстранил от себя всякое корыстное и необходимое
соприкосновение с людьми, а с тем вместе и вс пошлое и низкое.
Счастливый, стократ счастливый человек, умевший отстранить от себя вс
недостойное человека и довольствоваться только благом, приобретенным
собственными трудами.
Такой счастливец был Никифор Сокира.
В бытность свою в немецких землях он немимоходом замечал немецкий
сельский быт и теперь приноровил его к своему хутору. Та же немецкая
чистота и порядок во всем. Правда, что нашего брата художника не поражал
хутор Сокиры своею наружностию, зато нехудожника поражал порядком.
Из всех славянок землячки мои чернобровые пользуются вполне заслуженною
славою опрятных хозяек. Но у мадам Сокиры эта статья была доведена до
крайней степени. Ей обыкновенно, бывало, и во сне снится, что у нее в доме
пол не вымыт или в кухне не смазан; так чтоб эта дрянь не возмущала ее
невинного сна, то она заставляла Марину каждый божий день пол вымыть да
еще и выскоблить. И достаточно, кажись, так нет, а еще и киевским песком
посыпать, - таким песком, какой вы найдете не у всякого губернатора и в
канцелярии. Она сама его привозила каждый год из Киева, когда ездила туда
к 16 августа.
Карл Осипович говаривал всегда и всякому, что если он видел рай на
земле, так это именно в доме Прасковьи Тарасовны, а больше нигде.
В пасике отражалась та же чистота и порядок, что и в доме. И как были
кстати тут Виргилиевы "Георгики"24, которые любил прочитывать Никифор
Федорович, лежа под соломенным навесом. Ни одна душа во всем Переяславе на
знала, что старый пасичник (его так прозвали за его тихий нрав и медленную
походку), что старый пасичник читал в подлиннике Виргилия, Гомера и
Давида. Примерная, удивительная скромность! Я сам, будучи его хорошим
приятелем, часто гостил у него по нескольку дней и, кроме летописи
Конисского, не видал даже бердичевского календаря в доме. Видел только
дубовый шкаф в комнате, и больше ничего. Летопись же Конисского, в
роскошном переплете, постоянно лежала на столе, и всегда заставал я ее
раскрытую. Никифор Федорович несколько раз прочитывал ее, но до самого
конца ни разу. Вс , вс : мерзости все, бесчеловечия польские, шведскую
войну, Биронового брата25, который у стародубских матерей отнимал детей
грудных и давал им щенят кормить грудью для своей псарни, - и это
прочитывал, но как дойдет до голштинского полковника Крыжановского, плюнет
и закроет книгу, и еще раз плюнет.
Раз как-то я приезжаю к нему с книжкою "Украинского Вестника"26, в
которой были напечатаны Гулаком-Артемовским27 две оды Горация (гениальная
пародия!), и, прочитавши оды "До Пархома", мы от чистого сердца смеялися с
Прасковьей Тарасовной; а он отворил дубовый шкаф, вынул оттуда книгу в
собачьем переплете и, раскрывая ее, проговорил: - А ну, посмотрим, верно
ли оно будет с подлинником. - И тут-то я только увидел перед собою
латиниста, эллиниста и гебраиста28 и полнешенек шкаф книг, вмещающих в
себе словесность всего древнего мира.
А он, прочитавши вслух подлинник, закрыл книгу, поставил ее на свое
место, и ходя тихо по комнате, читал про себя:
Пархоме, в счастьи не брыкай...
- Превосходно! И в точности верно! - проговорил он вслух.
Я и прежде глубоко уважал его за его во всех отношениях возвышенный
характер, а теперь я, благоговея, исчезал перед его чисто рыцарской
скромностью.
- Что же это мы все как воды в рот набрали? - проговорила Прасковья
Тарасовна, - Хоть бы повечерять, пока засветло.
- А что ж, когда вечерять, так и вечерять, я и на то готов.
Ужин был подан на ганку, и к концу его показалася из темного Переяслава
полная красавица луна. Мы все трое замолкли и только переглянулись между
собою. Картина была так хороша, что только в немом благоговении можно было
созерцать ее.
Меня пригласил с собою Никифор Федорович в пасику ночевать, на что я,
разумеется, и согласился охотно.
Не было другой такой ночи в моей жизни, да, верно, и не будет. Долго
беседовали мы с ним о разных предметах и случайно коснулись моей слабой
струны, народных наших песен. Ни один профессор словесности в мире не
прочитывал [так] своей лекции о значении, влиянии и достоинстве народных
песен. И с какой глубокой любовью изучил он слова и мотивы наших
прекрасных задушевных песен.
- Да, - говорил он, - после этой трогательно простой прелести наших
песен что значат уродливые создания современных нам романсов. Кроме
безнравственности, ничего более. - И чрезвычайно деликатно коснулся песен
покойного своего учителя музыки Сковороды. Он сказал: - Это был Диоген
наших дней29, и если б не сочинял он своих винегретных песен, то было бы
лучше. А то, видите ли, нашлись и подражатели, хоть бы и князь
Шаховской30, или Котляревский в своей оде - в честь князя Куракина -
сколок Сковороды. Только та разница, что учитель мой, как истинный
философ, никому не льстил. - "Энеида" Котляревского в то время еще не была
напечатана.
Я, как собиратель народных песен, много записал у него вариантов и
самых песен, нигде мною прежде не слыханных.
Ко всем его прекраснейшим качествам принадлежит его найпрекраснейшее
качество: он был в высокой степени религиозен. Любимейшим его чтением был
Новый завет. Он всем сердцем своим и всем помышлением своим сознавал и
глубоко чувствовал священные истины евангельские. Каждое воскресенье и
каждый праздник он ездил к обедне с женою в соборный храм Благовещения.
Вместе с прекрасной, гармонической архитектурой храма на него действовало
и пение семинаристов. Но когда поставили в храме новый иконостас, гармония
архитектуры исчезла, и он стал ездить к обедне в Успенскую церковь, в ту
самую, в которой в 1654 генва[ря 8] дал присягу Зиновий Богдан Хмельницкий
со всякого чина народом на верность московскому царю Алексею Михайловичу.
Но когда, возобновляя исторический памятник этот, из шести куполов
уничтожили пять, экономии ради, то он стал ездить к Покрову. Церковь во
имя покрова, неуклюжей и бесхарактерной архитектуры, воздвигнута, в
знамение взятия Азова31 Петром Первым, полковником переяславским
Мировичем, другом и соучастником проклинаемого Ивана Мазепы. В этой церкви
хранится замечательная историческая картина, кисти, можно думать,
Матвеева32, если не иностранца какого. Картина разделена на две части:
вверху - покров пресвятыя богородицы, а внизу - Петр Первый с императрицей
Екатериной I, а вокруг них все знаменитые сподвижники его, в том числе и
гетман Мазепа и ктитор храма во всех своих регалиях.
Прослушавши литургию, Никифор Федорович подходил к образу покрова и
долго любовался им и рассказывал своей любопытной Прасковий, кто такие
были за люди, под кровом божия матери изображенные.
Иногда он рассказывал с такими подробностями про Даниловича и
разрушенный им Батурин33, что Прасковья Тарасовна наивно спрашивала мужа:
- За что ж она его покрывает?
Как ни переполнена чаша счастия, а всегда найдется место для капли яду.
Для полного счастия Сокиры чего бы недоставало? А ему недоставало самого
высшего блаженства в жизни - детей.

Лет шесть уже минуло, когда на хуторе у старого сотника Сокиры,
невзирая на отца протоиерея и прочий чин духовный, Никифор Федорович вынул
свою скрипку (потому что гусли не соответствовали песне) и заиграл,
припевая:
Ой хто до кого, а я до Параски...
при чем Прасковья Тарасовна плюнула и вышла из покоя, а Карл Осипович и
Кулина Ефремовна, не говоря ни слова и также невзирая на чин духовный,
схватилися за руки да и пошли выплясывать:
О mein lieber Augustin...
И в тот же вечер другая пара - кум с кумою, едучи в город от Сокиры,
пели тихонько в два голоса:
Одна гора високая,
А другая близька...
А отца протоиерея и братию на ту ночь положили спать в новой коморе,
потому что ночь была бурная, так чтоб чего, боже сохрани, не случилось.
Карл Осипович и Кулина Ефремовна, поплясавши в свое удовольствие и
сказавши хозяевам "gute Nacht", сели в свою беду и поехали в город,
разговаривая себе тихонько и вс по-немецки.
То был великий и радостный день для бездетного Никифора Федоровича и
Прасковьи Тарасовны. Они в тот день окрестили и усыновили двух
близнецов-подкидышей и [так] бучно отпраздновали крестины, что повивальная
бабка долго после того говорила, - что родилась, окрестилась и умру - не
увижу таких хороших крестин, как были у старого сотника.
Минуло шесть лет после такого великого события в доме Сокиры, когда
перед вечером сидели они, т. е. хозяева, на ганку с нерушимым другом своим
Карлом Осиповичем. Перед ними на темнозеленом лужку, примыкающем к самой
Альте, розвилося двое детей в красных рубашках, точно два красные мотылька
мелькали на темной зелени. С крылечка все трое молча любовалися ими, и
казалось, что у всех трех собеседников вместе с зрением и мысли были
устремлены на детей. После продолжительного созерцания первая нарушила
молчание Прасковья Тарасовна.
- Рассудите вы нас, голубчик Карл Осипович, что нам делать? Я говорю,
что дети еще малые, а Никифор Федорович говорит: - Это ничего, что малые,
а учить надо. - Где же тут, скажите таки Христа ради, правда? Ну, еще хоть
бы годочек подождать, а то думает после покрова уже и начинать.
- Да, да, начинать, давно пора начинать, - сказал Карл Осипович. - Я
давно думаю об этом.
- Святая Варваро великомученица! Боитесь ли вы бога, Карл Осипович!
- Боюсь, очень боюсь, Прасковья Тарасовна, и скажу вам, что когда мне
было только пять лет, то я уже читал наизусть кой-что из Шиллера34.
Покойный Коцебу35 сказал раз, когда я ему прочитал его стихи наизусть, что
из меня будет великий поэт, а на деде вышел маленький фармацевт. Вот что,
Прасковья Тарасовна, и великие люди иногда ошибаются.
- Да это ничего, пускай себе ошибаются, только рассудите сами: после
покровы!
- Да, да, чем скорее, тем лучше.
- Ну,, догадалась же я, у кого защиты просить, - подумала Прасковья
Тарасовна, но не проговорила, а Карл Осипович, нюхая табак, приговаривал:
- Да, да, надобно учить. Ваша пословица говорит, что за ученого двух
неученых дают, да не берут.
- Так вот что: мы вас, Карл Осипович, слушаем, как самого бога.
Подождите, мои голубчики, хоть до филипповки; там даст бог пост - время
такое тихое, им, моим рыбочкам, все-таки легче будет.
- До филипповки... как вы думаете, Карл Осипович, можно подождать? -
проговорил Никифор Федорович.
- Нельзя. "Жизнь коротка, а наука вечна"36 - говорит великий Гете.
- Господи, что я наделала? - подумала Прасковья Тарасовна. - Зачем я
ему говорила о детях? Теперь уж, я знаю, добра не будет. - Ну, уж вы там
себе как хотите, - проговорила она вслух, - а я вам до филипповки не дам
детей мучить.
- Хоть кол на голове теши, а она свое, - проговорил Никифор Федорович.
- И скажи, откуда ты такой натуры набралась?
- Да от вас же и набралась: вы по-моему ничего не хотите сделать, то я
и по-вашему тоже не хочу.
В это время дети подбежали к крыльцу, и Карл Осипович, лаская их,
спросил:
- Ну, что ты, Зося, хочешь грамоте учиться?
Зося бойко сказал:
- Хочу.
- А ты, Ватя, тоже учиться хочешь грамоте?
- Тоже хочу, - отвечал запинаясь Ватя.
- Вот видите, Прасковья Тарасовна, - сказал Карл Осипович, - а вы
останавливаете их стремление!
- Та ну вас с богом, Карл Осипович! Я уже не останавливаю. Только надо
придумать, - говорила она, целуя и обнимая детей, - как это вс устроить.
- Это правда, - сказал Никифор Федорович. - Вот что, Карл Осипович! Вы
живете в городе и по профессии своей встречаетесь с разного класса людьми.
Не встретится ли вам иногда семинарист, хоть и не очень ученый, только бы
не бойкий, договорите его для наших детей.
- С большою радостию буду искать такого человека. У меня есть один
знакомый семинарист, большой охотник химические опыты делать. Ну, такой не
годится, а я у него буду выспрашивать.
- Сделайте милость, Карл Осипович! Вот мы их и засадим за тму-мну, моих
голубчиков, - говорил Никифор Федорович, лаская детей.
Об этих детях, как о будущих героях моего сказания, - я должен бы
попространнее о них распространиться, но я не знаю, что можно сказать
особенного о пятилетних детях. Дети, как и вообще дети: хорошенькие,
полненькие, румяные, как недоспелая черешня, и больше ничего. Разве
только, что они похожи друг на друга, как две черешневые едва
зарумянившиеся ягоды. А больше ничего.
После взаимных пожеланий покойной ночи Карл Осипович сел в свою беду и
уехал в город, а Никифор Федорович, благословивши на сон грядущий детей,
пошел в свою пасику. А Прасковья Тарасовна, уложивши детей и прочитавши
молитвы на сон грядущий, зажгла ночник и тоже отошла ко сну.

По обыкновению своему Прасковья Тарасовна к 16 августа отправилася в
Киев и, возвратясь из Киева, между прочими игрушками и святыми вещами,
как-то: шапочкой Ивана многострадального, колечками Варвары великомученицы
и многим множеством разной величины кипарисных образков, отделанных
искусно фольгою, и между прочими редкостями - она показала детям никогда
прежде не привозимые для них игрушки. Да с виду они и не похожи на
игрушки, а просто две дощечки, обернутые кожею. Каково же было их
удивление, когда она развернула дощечки и там они увидели зеленые толстые
листы бумаги, испещренные красными и черными чернилами. Радости и
удивлению их не было конца. Невинные создания! Не знаете вы, какое зло
затаено в этих разноцветных каракулях! Это источник ваших слез, величайший
враг вашей детской и сладкой свободы, словом - это букварь.
В ожидании 1 октября Прасковья Тарасовна сама исподволь стала учить
разуметь таинственные изображения и за каждую выученную букву платила им
сладким киевским бубличком. И, к немалому ее удивлению, дети через
несколько дней читали наизусть всю азбуку. Правда, что и наволочка с
бубличками почти опустела, что и заставило Прасковью Тарасовну
приостановить преподавание - Да притом же, - думала она, - уже близко и
покрова - так пускай же они, мои голубята, хоть это малое время на воле
погуляют.
Светлый горизонт юной свободы моих героев покрывался тучами. Гроза
быстро близилась и, наконец, как раз на покрова, часу в 9-м утра,
разразился громом Карла Осиповича беды и явлением самого Карла Осиповича,
а за ним - о ужас! - и явлением чего-то длинного, в затрапезном халате и в
старой и короткой фризовой шинели (вероятно, шитой навырост). Это был не
кто другой, как сам светоч или, проще, учитель, вырытый Карлом Осиповичем
из грязных семинарских аудиторий.

Степан Мартынович Левицкий - лицо соприкосновенное сему повествованию,
то не мешает и о его персоне сказать слов несколько.
Он был один из многих сыновей беднейшего из всех на свете диаконов -
отца диакона Мартына Левицкого, не помню хорошенько, из Глемязова или из
Ирклиева, только помню, что Золотоношского повета.
Странные и непонятные распоряжения судьбы людской! Хоть такое,
например, можно сказать, дикое распоряжение: Никифору Федоровичу, человеку
достаточному, не послать за все его молитвы ни единого, что называется,
чада, а бедно-беднейшему диакону завалить ими и без них тесную хату. И как
на смех, одно другого глупее и уродливее. Хоть бы, например, и предстоящий
теперь пред лицом Никифора Федоровича научитель: безобразно длинная и
тощая фигура, с такими же неуклюжими костлявыми руками, лицо опойкового
цвета с огромнейшим носом, выдавшимся вперед длинным, заостренным
подбородком и с немалыми висячими ушами и, вдобавок, с распухшей нижней
губой, так [что] очертаний рта нельзя было определить; очертания глаз тоже
определить трудно, потому что они были заплывшими от сновидений.
Внутренние достоинства Степана Мартыновича были в совершенной гармонии с
наружными. Так, например, спросил его однажды профессор на экзамене: - А
ты, Степа, скажи, что помнишь; я и тем буду доволен. - И Степа, подумавши
немало, сказал: - Я помню, как был пожар за Трубежом, да еще потом в
Андрушах. - Ну, хорошо, Степа, с тебя и этого достаточно. - Он никогда не
просился на праздники домой, зная хорошо, что праздники обходят их
полуразрушенную хату, а проводил праздник в тех же холодных грязных
классах, где провожал и великую четыредесятницу. Случилось как-то, что еще
несколько товарищей осталися на праздник в семинарии и, как добрые дети,
послали своим родителям по письменному поздравлению с праздником, прося, в
заключение витиеватого послания, прислать им к празднику того-сего по
мелочи. По примеру братии и Степа вздумал рукосотворить послание своим
нищим родителям словесы такими:

По титуле.
"Дражайшие родители!
При отпуске сего листа из северного города, богоспасаемого Переяслава,
я остаюся ваш сын". - И, подумавши, прибавил: "Я поздравляю вас с
наступающими праздниками и желаю, чтобы вы мне ради рождества христова
прислали хоть ворочок пшена да кусок сала, а из лакомства хоть шкаповые
сапоги и..."
Тут он опять задумался, а коварный друг его, Лука Нестеровский,
подкрался да и выхватил недоконченное письмо, показал его всей братии, - и
пошла потеха. С тех пор его иначе и не звали, как "пожар в шкаповых
сапогах". А он себе хоть бы кому слово сказал, так молчком и отделался.
Пока рекомендовал Карл Осипович своего protégé Никифору
Федоровичу, наймичка Марина внимательно смотрела на новое лицо и,
рассмотревши его хорошенько, толкнула тихонько Прасковью Тарасовну и
шопотом спросила, показывая глазами на Степана Мартыновича:
- Чи воно живе?
- Живе, - отвечала Прасковья Тарасовна и вышла из покоя, а за нею и
Марина последовала.
- Вы мою просьбу переборщили, Карл Осипович. Я просил вас рекомендовать
для детей наших учителя, только не бойкого, а вы привезли какого-то дида.
- Ничего лучше быть не может для обучения алфавиту малых детей, Никифор
Федорович, - говорил Карл Осипович. - Для этого нужен только говорящий
автомат, больше ничего. А где вы найдете, позвольте вам сказать, лучше
этого экземпляр? Это просто золото для ваших малюток.
- Быть по-вашему. Так мы сегодня только уговоримся, а с завтрашнего дня
и начнем с богом.
- А почему же не сегодня? - спросил Карл Осипович.
- Потому, - не во гнев вам будь сказано, - что горбатого только могила
исправит. Вы, что с вами не делай, как родились немцем, так и в могилу
сойдете тем же немцем.
- А вы, небось, пойдете в могилу турком или французом?
- Я - дело другое. Я, слава богу, живу дома, а вы, Карл Осипович, на
чужой стороне, следовательно, и не должны забывать, что у нас сегодня
большой праздник, а в нашем приходе еще и храмовой.
- Так вы, значит, едете помолиться богу? Хорошее дело, а я привезу вам
его завтра рано. Насчет же условий мы уже с ним условились: карбованец в
месяц и два гарнца пшена, а по окончании азбучки - халат хоть какой-нибудь
да пару сапогов. Согласны?
- С удовольствием. - И они расстались.
На другой день, т. е. 2 октября, явился Степа один на хуторе и,
прочитав обычную молитву, принялся за дело. И с той поры каждый божий
день, какая бы погода ни стояла, дождь ли, снег ли, ни на что не смотря,