Я даже не успел обрадоваться, как он добавил:
– Ему еще предстоит очистить душу любовью!
Мысль была хорошая, кто же откажется жить с очищенной душой, да и отравление откладывалось на неопределенное время.
Вопрос был в другом, каким образом мне предстоит приобщаться к земной любви.
Прасковья, оказавшись лишенной плодов, жалко взглянула на меня, сказалось стадное чувство, обида оказаться обделенной. Я незаметно ей подмигнул.
– Пусть непосвященный погрузится в праздник и познает сладость любви небесной! – продолжил Георгий.
Кажется, он решил опять опоить меня своей «Виагрой». Пить эту дрянь я не стал бы ни под каким видом, но пока опасность не стала реальной, смолчал.
– Пусть готовящиеся уйдут в чертоги сладострастия и насладятся откровением, – резюмировал он.
Под чертогами, скорее всего, подразумевались темные кладовки. Я понял, что он хочет, встал и взял за руку Прасковью.
Все участники смотрели, как мы отправились во внутреннюю часть избы. Что было на собрании дальше, я не знаю. Если мои подозрения о сексуальной эксплуатации красивых обитателей трактира имели основания, то, по логике, должна была следовать разводка: кому какого ближнего им предстояло возлюбить, как самого себя. Я вспомнил, что за плотские радости Федора с двумя гетерами с меня содрали шестнадцать золотых дукатов, сумму совершенно нереальную для этого времени, из чего можно было заключить, что доходы у Георгия и компании, если она существует, совсем нешуточные.
– Где будем праздновать? – спросил я девушку, когда за нами закрылась дверь, и мы оказались в темноте.
– Где тебе хочется, – ответила она.
– Давай здесь, – предложил я, толкнув первую попавшуюся дверку.
Мы, согнувшись, Прасковья слегка, а я в три погибели, вошли в тесное душное помещение. Запах тут был, мало сказать, омерзительный, тошнотворный. Воняло так, как будто здесь живут несколько бомжей..
– Пойдем отсюда, – воскликнул я, выскакивая в общий коридор, – тут дышать нечем.
Теперь помещение для приобщения к прекрасному я выбирал исключительно по запаху. В конце концов, мы оказались в той же каморке, где сидели до этого. Девушка, одурманенная успокоительным, кажется, не понимала, что я ищу. Скорее всего, не ощущала запахов.
– Ты давно здесь живешь? – спросил я, когда мы устроились на голых нарах.
Прасковья, как мне показалось, не сразу поняла вопроса. Я повторил. Она, наконец, ответила:
– Не знаю, наверное, давно.
– Сколько тебе лет? – поинтересовался я, уже без надежды на правильный ответ.
– Не знаю, я в счете не сильна.
Больше, собственно, говорить нам было не о чем, но я спросил:
– Ты помнишь тех, кого возлюбила?
– Нет, я всех люблю.
– Понятно, – сказал я, хотя ничего пока понятно не было. Только то, что одурманены здесь все капитально, а предводитель имеет с этого какие-то дивиденды и, возможно, не только материальные. Предположить, что в нынешние темные времена существуют такие подпольные заведения, было сложно. Но как говорится, факты – упрямая вещь.
Мы сидели и молчали. Девушка сложила руки на коленях и не шевелилась. Никаких предпосылок к стремлению одарить меня любовью я в ней не замечал. Решил попробовать проверить, насколько ей нравлюсь, спросил:
– Я тебе люб?
– Да, – быстро, не задумываясь, ответила она и добавила, – мне все люди любы.
Я другого ответа не ожидал и выяснять подробности не стал.
– Скоро принесут напиток? – опять нарушил я утомительное молчание.
– Скоро, – односложно сказала она.
Сидеть в полной темноте в тесной каморке занятие не самое приятное, но Прасковью это, кажется, нисколько не волновало, сидела себе и сидела.
– Ты не спишь? – задал я ей новый вопрос, начиная томиться от скуки.
– Нет, не сплю.
Нужно было чем-то заняться. Даже мысли попытаться ухаживать за вялой красавицей в голову не приходило.
В храме любви я, видимо, оказался совершенно лишним.
– Расскажи о себе, – попросил я девушку, когда сидеть без дела стало совсем невыносимо.
– Что обо мне говорить, – после очередной долгой паузы ответила она, – я как все.
– Понятно, – только и смог сказать я.
Дольше сидеть и ждать неизвестно что я был не в силах. Встал, размял плечи и толкнул прикрытую дверку. Она не открылась. Я надавил сильнее, она и теперь не поддалась. Это было странно. В этой части дома было так тихо, что если бы кто-то подошел и запер нас снаружи, то я непременно это услышал. Плохо настеленные полы так скрипели при ходьбе, что неслышно прокрасться было нереально. Я чертыхнулся.
– Сейчас отсюда нельзя выходить, – подала голос Прасковья. – Скоро у нас с тобой будет праздник!
– Видел я такой праздник в одном месте, в белых тапочках, – проворчал я, предпринимая новую попытку выйти наружу. Страшно мне не было. Со мной оставалось оружие, так что отбиться от здешних клоунов я мог свободно. Удивляло, кто нас запер, и как ему это удалось.
– Тише, – попросила каким-то больным голосом Прасковья, когда я совсем расшумелся и начал колотить в дверь каблуком, – нас накажут!
– Пусть попробуют, – сердито сказал я, но стучать перестал. Слишком жалок и испуган был ее голосок. – Ладно, подождем еще немного, а потом я все равно выломаю дверь.
Словно почувствовав, что мое терпение на исходе, за наружной перегородкой послышались чьи-то шаркающие шаги, добрались до нашей двери и останови-. сь. Я ждал продолжения. Дверца легко скрипнула и свободно открылась. Опять, как и в прошлый раз, мелькнул огонек свечи, в полной темноте показавшийся лепящим. Он легко дрожал в старческой руке. После ого, как я воочию увидел старуху, ничего мистического в ее появлении не просматривалось. Бабка вошла в коморку. Была она такой сгорбленной, что в низкий проем прошла, не согнувшись.
– Заждались, голубки? – добродушно спросила она дребезжащим голоском. – Принесла вам отвар, радуйтесь.
– Спасибо, – поблагодарил я, принимая из ее руки кружку с зельем. – Садитесь, бабушка, отдохните.
– Спасибо, милый, я и впрямь забегалась. Хлопот полон рот, а годы на плечи давят, за ноги цепляются, Пожалуй, чуток погощу.
Старуха, не выпуская из руки свечи, с трудом села на низкую лавку и заерзала, устраиваясь поудобнее. Мне показалось, что, в отличие от остальных обитателей трактира, она вполне нормальная, самая обычная старушка без тяги к всемирной любви. Нужно было воспользоваться ситуацией и попробовать выведать у нее хоть что-нибудь путное. Я торопливо придумывал, как ловчее завести разговор, но ничего сказать не успел, она заговорила сама.
– Ему еще предстоит очистить душу любовью!
Мысль была хорошая, кто же откажется жить с очищенной душой, да и отравление откладывалось на неопределенное время.
Вопрос был в другом, каким образом мне предстоит приобщаться к земной любви.
Прасковья, оказавшись лишенной плодов, жалко взглянула на меня, сказалось стадное чувство, обида оказаться обделенной. Я незаметно ей подмигнул.
– Пусть непосвященный погрузится в праздник и познает сладость любви небесной! – продолжил Георгий.
Кажется, он решил опять опоить меня своей «Виагрой». Пить эту дрянь я не стал бы ни под каким видом, но пока опасность не стала реальной, смолчал.
– Пусть готовящиеся уйдут в чертоги сладострастия и насладятся откровением, – резюмировал он.
Под чертогами, скорее всего, подразумевались темные кладовки. Я понял, что он хочет, встал и взял за руку Прасковью.
Все участники смотрели, как мы отправились во внутреннюю часть избы. Что было на собрании дальше, я не знаю. Если мои подозрения о сексуальной эксплуатации красивых обитателей трактира имели основания, то, по логике, должна была следовать разводка: кому какого ближнего им предстояло возлюбить, как самого себя. Я вспомнил, что за плотские радости Федора с двумя гетерами с меня содрали шестнадцать золотых дукатов, сумму совершенно нереальную для этого времени, из чего можно было заключить, что доходы у Георгия и компании, если она существует, совсем нешуточные.
– Где будем праздновать? – спросил я девушку, когда за нами закрылась дверь, и мы оказались в темноте.
– Где тебе хочется, – ответила она.
– Давай здесь, – предложил я, толкнув первую попавшуюся дверку.
Мы, согнувшись, Прасковья слегка, а я в три погибели, вошли в тесное душное помещение. Запах тут был, мало сказать, омерзительный, тошнотворный. Воняло так, как будто здесь живут несколько бомжей..
– Пойдем отсюда, – воскликнул я, выскакивая в общий коридор, – тут дышать нечем.
Теперь помещение для приобщения к прекрасному я выбирал исключительно по запаху. В конце концов, мы оказались в той же каморке, где сидели до этого. Девушка, одурманенная успокоительным, кажется, не понимала, что я ищу. Скорее всего, не ощущала запахов.
– Ты давно здесь живешь? – спросил я, когда мы устроились на голых нарах.
Прасковья, как мне показалось, не сразу поняла вопроса. Я повторил. Она, наконец, ответила:
– Не знаю, наверное, давно.
– Сколько тебе лет? – поинтересовался я, уже без надежды на правильный ответ.
– Не знаю, я в счете не сильна.
Больше, собственно, говорить нам было не о чем, но я спросил:
– Ты помнишь тех, кого возлюбила?
– Нет, я всех люблю.
– Понятно, – сказал я, хотя ничего пока понятно не было. Только то, что одурманены здесь все капитально, а предводитель имеет с этого какие-то дивиденды и, возможно, не только материальные. Предположить, что в нынешние темные времена существуют такие подпольные заведения, было сложно. Но как говорится, факты – упрямая вещь.
Мы сидели и молчали. Девушка сложила руки на коленях и не шевелилась. Никаких предпосылок к стремлению одарить меня любовью я в ней не замечал. Решил попробовать проверить, насколько ей нравлюсь, спросил:
– Я тебе люб?
– Да, – быстро, не задумываясь, ответила она и добавила, – мне все люди любы.
Я другого ответа не ожидал и выяснять подробности не стал.
– Скоро принесут напиток? – опять нарушил я утомительное молчание.
– Скоро, – односложно сказала она.
Сидеть в полной темноте в тесной каморке занятие не самое приятное, но Прасковью это, кажется, нисколько не волновало, сидела себе и сидела.
– Ты не спишь? – задал я ей новый вопрос, начиная томиться от скуки.
– Нет, не сплю.
Нужно было чем-то заняться. Даже мысли попытаться ухаживать за вялой красавицей в голову не приходило.
В храме любви я, видимо, оказался совершенно лишним.
– Расскажи о себе, – попросил я девушку, когда сидеть без дела стало совсем невыносимо.
– Что обо мне говорить, – после очередной долгой паузы ответила она, – я как все.
– Понятно, – только и смог сказать я.
Дольше сидеть и ждать неизвестно что я был не в силах. Встал, размял плечи и толкнул прикрытую дверку. Она не открылась. Я надавил сильнее, она и теперь не поддалась. Это было странно. В этой части дома было так тихо, что если бы кто-то подошел и запер нас снаружи, то я непременно это услышал. Плохо настеленные полы так скрипели при ходьбе, что неслышно прокрасться было нереально. Я чертыхнулся.
– Сейчас отсюда нельзя выходить, – подала голос Прасковья. – Скоро у нас с тобой будет праздник!
– Видел я такой праздник в одном месте, в белых тапочках, – проворчал я, предпринимая новую попытку выйти наружу. Страшно мне не было. Со мной оставалось оружие, так что отбиться от здешних клоунов я мог свободно. Удивляло, кто нас запер, и как ему это удалось.
– Тише, – попросила каким-то больным голосом Прасковья, когда я совсем расшумелся и начал колотить в дверь каблуком, – нас накажут!
– Пусть попробуют, – сердито сказал я, но стучать перестал. Слишком жалок и испуган был ее голосок. – Ладно, подождем еще немного, а потом я все равно выломаю дверь.
Словно почувствовав, что мое терпение на исходе, за наружной перегородкой послышались чьи-то шаркающие шаги, добрались до нашей двери и останови-. сь. Я ждал продолжения. Дверца легко скрипнула и свободно открылась. Опять, как и в прошлый раз, мелькнул огонек свечи, в полной темноте показавшийся лепящим. Он легко дрожал в старческой руке. После ого, как я воочию увидел старуху, ничего мистического в ее появлении не просматривалось. Бабка вошла в коморку. Была она такой сгорбленной, что в низкий проем прошла, не согнувшись.
– Заждались, голубки? – добродушно спросила она дребезжащим голоском. – Принесла вам отвар, радуйтесь.
– Спасибо, – поблагодарил я, принимая из ее руки кружку с зельем. – Садитесь, бабушка, отдохните.
– Спасибо, милый, я и впрямь забегалась. Хлопот полон рот, а годы на плечи давят, за ноги цепляются, Пожалуй, чуток погощу.
Старуха, не выпуская из руки свечи, с трудом села на низкую лавку и заерзала, устраиваясь поудобнее. Мне показалось, что, в отличие от остальных обитателей трактира, она вполне нормальная, самая обычная старушка без тяги к всемирной любви. Нужно было воспользоваться ситуацией и попробовать выведать у нее хоть что-нибудь путное. Я торопливо придумывал, как ловчее завести разговор, но ничего сказать не успел, она заговорила сама.
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента