25 апреля 1944 г. издаваемая в Лондоне голландская газета “Войс оф Недерланд” писала, что, по сообщениям подпольной голландской газеты, в Голландию прибыла на отдых группа германских служащих полевой жандармерии. Немцы рассказывали, что в Катыни было расстреляно много одетых в польское военное обмундирование евреев из Польши, которых до этого заставляли рыть могилы для польских военнопленных (ГАРФ, ф. 4459, оп. 27, ч. 1, д. 3340, л. 56).
Смоленский историк Л.В.Котов, находившийся в Смоленске весь период немецкой оккупации и собравший солидный документальный архив по “Катынскому делу”, в статье “Трагедия в Козьих Горах” утверждал, что “гитлеровцы доставили в Смоленск около двух тысяч евреев из Варшавского гетто весной 1942 года… Евреи были одеты в польскую военную форму. Их использовали на строительстве военно-инженерных сооружений, а потом? Потом расстреляли… Может быть, в Козьих Горах?” (“Политическая информация”. N 5, 1990, с. 57).
Также установлено, что около 20% всех эксгумированных в Катыни составляли люди в гражданской одежде. У большей части из них были обнаружены документы офицеров. В то же время известно, что офицеры в гражданской одежде составляли крайне незначительную часть в этапах, отправленных из Козельского лагеря в апреле-мае 1940 г. В отчете д-ра Г. Бутца особо подчеркивалось: “Мундиры были в основном хорошо подогнаны… Сапоги были пошиты по размеру… жертвы были в собственных мундирах”.
Л. Ежевский, говоря о работе Специальной комиссии Н. Н. Бурденко в январе 1944 г., акцентировал одну деталь: “Журналисты и дипломаты, которые побывали в Катыни в январе 1944 года, в один голос утверждали, что останки поляков были не в офицерской форме, а в солдатской” (Е ж е в- с к и й. Глава “Преступление и политика”).
Однако Л. Ежевский ошибался. Трупы, которые эксгумировала комиссия Бурденко, были как в солдатской, так и в офицерской форме. Это хорошо видно в документальном фильме о советской эксгумации в Катыни в 1944 г. Л. Ежевский, сам не подозревая, акцентировал очень важный факт о том, что в Катыни захоронены не только офицеры из Козельского лагеря.
Возникает закономерный вопрос: что за польские солдаты и лица в гражданской одежде оказались в катынских могилах, если в Козельском лагере содержались только офицеры, абсолютное большинство которых было одето в офицерскую форму?
“Двойники” и “живые мертвецы” Катыни
Немецкий эксгумационный список 1943 г. скрывает и другие тайны. Фактом, убедительно свидетельствующим об умышленных манипуляциях немецких оккупационных властей с документами катынских жертв во время проведения раскопок в Козьих Горах, является наличие в официальном эксгумационном списке значительного числа “двойников”.
Если верить немцам, то польский капитан Чеслав Левкович (Czeslaw Lewkowicz) был эксгумирован в Козьих Горах дважды — первый раз 30 апреля 1943 г. под N 761 и второй раз — 12 мая 1943 г. под N 1759. “Первый” труп капитана Ч. Левковича опознали по справке о прививке N 1708, фотографии, золотому крестику на цепочке с надписью “Kroutusiowi — Nulka” и свидетельству о производственной травме, найденному на теле. “Второй” труп капитана Левковича опознали по расчетно-сберегательной книжке, удостоверению артиллериста и письму от Янины Дембовской из Гостына.
“Первый” труп Мариана Перека (Marian Perek) эксгумировали и опознали 10 мая 1943 г. под N 1646 (почтовая открытка, два письма и блокнот), “второй” труп — 24 мая 1943 г. под N 3047 (офицерское удостоверение и записи из Козельска на русском языке).
Яна Гославского (Jan Goslawski) опознали первый раз 10 апреля 1943 г. под N 107 (удостоверение личности, справка о прививке N 3501, письмо военного министерства) и второй раз 6 июня 1943 г. — под N 4126 (два письма).
На сегодняшний день таких “двойников” в эксгумационном списке уже выявлено не менее двадцати двух! Все эти 22 польских офицера действительно содержались в Козельском лагере для военнопленных и весной 1940 г. были отправлены из Козельска в Смоленск с формулировкой “в распоряжение начальника УНКВД по Смоленской области”.
Ни в одном случае опознания “двойников” комплекты документов на одну и ту же фамилию, найденные на двух разных трупах, не совпадали. Объяснить такое большое число “двойников” случайностями (например, что часть документов в момент эксгумации выпала из кармана одного трупа и случайно попала в карман соседнего, что эксперты при упаковке документов перепутали конверты и пр.) невозможно, поскольку трупы “двойников” извлекались из разных могил, в разные дни, иногда с интервалом в несколько недель!
Удивительным фактом является то, что некоторые польские офицеры, числившиеся в немецком эксгумационном списке, на самом деле оказались живы после окончания войны. Факт существования в Польше “живых мертвецов” из Катыни подтверждает публикация В. Шуткевича “По следам статьи “Молчит Катынский лес”, в которой приводится письмо подполковника в отставке, бывшего офицера Войска Польского Б. П. Тартаковского. Борис Павлович пишет, что, когда их часть стояла в польском городе Урсус, в дом, рядом с которым квартировал Тартаковский, “вернулся майор Войска Польского, фамилия которого значилась в списках офицеров, расстрелянных в Катыни” (“Комсомольская правда”. 19 апреля 1990 г.).
Такие случаи не единичны. Достаточно напомнить судьбу выдающегося польского юриста, профессора, подпоручика Ремигиуша Бежанека, числившегося в списках катынских жертв под N 1105, но прожившего в Польше после войны долгую и счастливую жизнь. Немцы в Катыни “опознали” трупы и других вернувшихся после окончания войны в Польшу людей. Например, на одном из трупов в Катыни были найдены документы известного по своим послевоенным публикациям в польской печати Францишека Бернацкого. В катынских списках числился и Марьян Яняк, умерший в Познани в 1983 г. (это отец председателя Национального Совета Швейцарии в 2005-2006 гг. Клода Жаньяка), и др. Однако большая часть поляков, оставшихся в живых после Катыни, предпочитала не привлекать внимание к своей судьбе.
Российский журналист, 26 лет проработавший в Польше, в частной беседе заявил авторам, что в 1960-70 годы его несколько раз знакомили с живыми поляками из катынского эксгумационного списка, но те категорически отказались от дальнейших контактов с советскими корреспондентами, как будто от этого зависела их жизнь.
К вышесказанному следует добавить, что из первых 300 номеров первоначального эксгумационного списка, обнародованного в апреле 1943 г., позднее по неизвестным причинам исчезли 84 фамилии опознанных польских офицеров. Возможно, часть из них оказалась живыми, а другие не “вписывались” в немецкую версию “Катынского дела”.
Кто оставил улики в Катыни?
По немецким данным, в Козьих Горах в марте — июне 1943 г. было эксгумировано 4 143 трупа, по польским данным — 4 243 (Катынский синдром. С. 366). По немецким данным, 2 815 (67,9%) из них были опознаны с полным обоснованием. Польские данные и здесь разнятся от немецких — ПКК поначалу заявил об опознании 2 730 человек, но опубликованный поляками в 1944 г. в Женеве официальный список опознанных катынских жертв содержит только 2 636 имен.
Опознание проводилось по найденным на телах документам и предметам с именами владельцев. Обычно это были офицерские удостоверения или другие именные документы (паспорта, индивидуальные жетоны, финансовые аттестаты, наградные удостоверения, свидетельства о прививках и т. д.). На трупах также были найдены крупные суммы денег, множество ценных вещей и предметов военной амуниции. Необходимо заметить, что в советских лагерях польским военнопленным категорически запрещалось иметь при себе деньги на сумму свыше 100 руб., или 100 злотых, ценные вещи, воинские документы, предметы военного снаряжения и т. д.
В частности, пункт 10 “Временной инструкции о порядке содержания военнопленных в лагерях НКВД” от 28 сентября 1939 г., в соответствии с которой содержались в Козельском лагере пленные поляки, предписывал: “Принятые лагерем военнопленные перед тем, как разместить их в бараки, проходят осмотр… Обнаруженное оружие, ВОЕННЫЕ ДОКУМЕНТЫ и другие запрещенные к хранению в лагере предметы отбираются”.
Категорическое требование о безусловном и тщательном изъятии любых вещей, позволяющих опознать личность расстрелянного, содержалось и в должностной инструкции НКВД СССР по производству расстрелов, которой сотрудники наркомата неукоснительно придерживались при любых условиях и в самых тяжелых ситуациях.
К примеру, немцы летом — осенью 1941 г. в пропагандистских целях публично вскрывали в оккупированных советских городах могилы, в которых были захоронены люди, действительно расстрелянные сотрудниками НКВД. Однако никаких документов или именных вещей в тех могилах обнаружить не удалось — жертвы опознавались только на основании показаний родственников или знакомых.
Не было найдено никаких документов, позволяющих установить личности, на трупах заключенных тюрем Западной Украины, Западной Белоруссии и Прибалтики, которых в конце июня — начале июля 1941 г. при отступлении в спешке расстреляли сотрудники НКВД и НКГБ по причине невозможности эвакуации. А в Козьих Горах на 2 815 опознанных трупах было найдено 3 184 предмета, позволявших установить личность погибших (Катынский синдром. С. 156).
Немцы в отношении пленных польских офицеров старались придерживаться Женевской “Конвенции о содержании военнопленных” от 27 июля 1927 г., статья 6 которой гласила: “Документы о личности, отличительные знаки чинов, ордена и ценные предметы не могут быть отняты от пленных”. Выводы напрашиваются сами.
Вместе с тем нельзя умолчать о главе “Мои катынские открытия” книги “Катынь” Ю. Мацкевича. В ней польский журналист из Вильно описывает свои впечатления от посещения Катыни в апреле 1943 г. Его поразило, что лес в окрестностях могил “был усеян множеством таких газетных лоскутьев, наряду с целыми страницами и даже целыми газетами… датировка этих газет, найденных на телах убитых, указывает, если рассуждать здраво и честно, на не подлежащее никакому сомнению время массового убийства: весна 1940 года”.
Ю. Мацкевич особо акцентирует значение газет как “вещественного доказательства в разрешении загадки: когда было совершено массовое убийство?”. Советские газеты, датируемые началом 1940 г., находили на катынских трупах повсюду — в карманах, в голенищах сапог, за отворотами шинелей. Уже упомянутый чешский эксперт Ф. Гаек отмечал: “Невозможно поверить, что по истечении 3-х лет их целостность и читаемость была такая, в какой их действительно обнаружили” (http://katyn.ru/index.php?go=Pagesamp;in=viewamp;id= 739amp;page=1).
В политдонесении из Козельского лагеря от 4 февраля 1940 г. сообщалось, что Козельский лагерь получал всего 80 экз. “Глоса Радзецкого” на польском языке, то есть 1 экз. на 55 человек. Газет на русском языке было еще меньше. При этом газеты пленным на руки, как правило, не выдавались. В основном они имелись лишь на специальных стендах и в виде подшивок в “красных уголках”. Остается только предполагать, откуда в таких условиях могли попасть в карманы трупов “сотни и сотни советских газет от марта-апреля 1940 г.”.
Газеты в катынских могилах могут быть как косвенным доказательством вины НКВД, так и прямым доказательством правоты свидетельств К. Девалье и К. Йоханссена о фальсификации немцами катынских вещественных доказательств.
Польская версия в основном построена на косвенных и двусмысленных доказательствах. К таким относятся показания поручика запаса, профессора экономики Станислава Свяневича, которого польская сторона представляет чуть ли не очевидцем расстрела польских офицеров в Катыни.
Л. Ежевский в своем исследовании “Катынь” пишет, что после прибытия 29 апреля 1940 г. эшелона с восемнадцатым этапом польских офицеров из Козельского лагеря на железнодорожную станцию Гнёздово Свяневича перевели в другой вагон и заперли в пустом купе. “Проф. Свяневич взгромоздился на верхнюю полку, откуда через щелку мог видеть все, что происходило снаружи. …Он единственный польский офицер, который в момент катынского расстрела находился в трех км от места преступления и собственными глазами видел, как людей уводили на казнь… Все без исключения товарищи проф. Свяневича по несчастью из 18-го этапа 29 апреля 1940 года были найдены в катынских могилах” (Е ж е в с к и й. Глава “Смерть в лесу”).
Но что, собственно, видел Свяневич? Только то, что пленных офицеров из Козельского лагеря грузили в автомашины и увозили. Куда? Если бы к месту казни, то, учитывая сверхсекретный характер операции, судьба Свяневича была бы предрешена. Он или разделил бы позднее участь своих товарищей, или сгинул навсегда в лагерях. То, что Свяневич остался в живых, вышел на свободу и был выпущен за границу, — весомое свидетельство в пользу версии, что поляков увозили не на расстрел, а в лагерь.
Эту версию косвенно подтверждает публикация в испанской франкистской газете “ABC” (от 27 апреля 1943 г.), в которой корреспондент, побывавший в Катыни еще до сообщения “Радио Берлина” 13 апреля 1943 г., упоминает найденные при раскопках дневниковые записи расстрелянного польского офицера о том, что на расстрел его товарищей уводили ночью из лагеря (ГАРФ, ф. 4459, оп. 27, ч. 1, д. 1907, л. 225).
Из предъявленных испанскому корреспонденту записей неясно, когда (в 1940 или 1941 г.) производился расстрел. Логично предположить, что немцы в дальнейшем скрыли этот дневник именно по причине наличия в нём указаний на события осени 1941 г. Заметка в газете “ABC” лишний раз свидетельствует о том, что обстоятельства расстрела польских офицеров в Катыни до конца не выяснены.
Запланированный геноцид, внезапный расстрел или лагеря?
Говоря о катынском преступлении, польская сторона квалифицирует его как заранее спланированное “уничтожение 27 тысяч представителей руководящей элиты польского общества” и “геноцид” (“Rzeczpospolita”, 7-8 авг. 2005 г.).
Бывший военнопленный, майор армии Андерса, известный польский импрессионист граф Юзеф Чапский упоминал в своих воспоминаниях ряд представителей польской научной и культурной элиты, содержавшихся в советских лагерях для военнопленных. Поэтому не подлежит сомнению, что определенная часть польской элиты погибла на территории СССР. Однако речь может идти о гибели максимум полутора-двух тысяч человек. Это также невосполнимая потеря для Польши, но согласиться с утверждениями о гибели 27 тысяч представителей “руководящей польской элиты” невозможно.
Нельзя же всерьез считать, что подпоручики, жандармы, полицейские или тюремные надзиратели, составлявшие около 80% всех польских военнопленных, автоматически становились представителями “польской элиты” только потому, что попали в советский, а не в немецкий плен!
В Польше усиленно насаждается ложное мнение о том, что если бы поляки в 1939 г. попали в плен к немцам, то они остались бы живы (Е ж е в с к и й. Глава “Польские пленные в Советском Союзе”). Возможно, из простых пленных кое-кто бы уцелел. Но утверждение о том, что представители “руководящей польской элиты” выжили бы в немецком плену, не выдерживает простого вопроса: а почему немцы, безжалостно и методично осуществлявшие акцию “АБ”, оставили бы их в живых?
Известно, что в соответствии с приказом Гитлера войска СС в Польше проводили специальную акцию “АБ”, целью которой была “ликвидация польской элиты”. Для этого в сентябре 1939 г. шеф СС Гиммлер вслед за наступающими частями вермахта ввел в Польшу пять айнзацгрупп, в свою очередь поделенных на четыре айнзацкоманды, основной целью которых было выполнение акции “АБ”. Гейдрих, подручный Гиммлера, уже 27 сентября 1939 г. докладывал: “От польской высшей прослойки осталось во всех оккупированных районах максимум три процента” (Х ё н е. История СС. С. 354.).
Джон Толанд, известный американский публицист и историк, лауреат Пулитцеровской премии, к этому добавляет: “К середине осени были ликвидированы три с половиной тысячи представителей польской интеллигенции…” (Т о л а н д. А. Гитлер. С. 79).
В то же время командующий Союза вооруженной борьбы (СВБ) — подпольной организации, действовавшей на территории Западной Украины и Белоруссии — полковник Ровецкий в своих донесениях отмечал, что “большевики не так склонны к расстрелам людей по любому поводу или без повода, как немцы” (М е л ь т ю х о в. Сов.-польские войны. С. 613). Но в современной Польше об этом предпочитают не вспоминать, зато усиленно муссируется тема планов советского руководства по “уничтожению польской элиты”.
Однако существуют и сомнения в наличии таких планов. Польский профессор Ч. Мадайчик в статье “Катынь” пишет: “Возникают сомнения, действительно ли с самого начала планировалась физическая ликвидация военнопленных из спецлагерей в том объеме, в каком она была впоследствии осуществлена…
Лучший знаток документов по Катыни Н. С. Лебедева не обнаружила материалов, однозначно объясняющих обстоятельства и причины вынесения решения о казни всех польских офицеров, находившихся в советском плену. Несмотря на это, мнение самой Лебедевой вполне определенно. Она считает, что физическая ликвидация пленных была направлена на разрушение устоев польской государственности и ее подготовка началась значительно раньше, еще в декабре 1939 г.” (М а д а й- ч и к. Катынь. Сборник “Другая война. 1939-1945”).
На самом деле Лебедева, выступая 29 ноября 2005 г. в московском Центральном доме литераторов, заявила, что “к началу февраля все дела на Особое совещание были подготовлены, и к концу февраля по 600 делам уже были вынесены приговоры — от 3 до 8 лет лагерей на Камчатке. То есть к концу февраля 1940 г. никакой смертной казни не предусматривалось” (http//katyn.ru/index.php?go=Pagesamp;file=printamp;id=28). Как видим, по мнению Н. Лебедевой, ни о какой заранее запланированной подготовке к расстрелу речи не было.
Сталин был крайне последовательный и жесткий в своих действиях прагматик. Он всегда просчитывал свои политические решения. Трудно поверить в то, что И. Сталин вдруг решил расстрелять 25 тысяч пленных и арестованных поляков без всякого суда, только за их антисоветские настроения.
Напротив, существуют доказательства того, что весной 1940 г. были осуждены к расстрелу лишь те польские военнопленные, которые совершили военные преступления во время польско-советской войны 1919-1920 гг., были причастны к уничтожению пленных красноармейцев, к диверсионно-террористической деятельности и шпионажу против СССР или же совершили иные тяжкие преступления.
Об этом косвенно свидетельствует распоряжение начальника ГУГБ В. Н. Меркулова N 641/б от 22 февраля 1940 г., подготовленное на основании не опубликованной до сих пор директивы наркома Л. П. Берия о переводе в тюрьмы тех польских военнопленных, на которых имелся компромат (Катынь. Пленники. С. 358, 359, 374, 378). По подсчетам начальника УПВ НКВД СССР П. К. Сопруненко, эта группа составляла около 400 человек. Вполне возможно, что в конечном итоге она оказалась более многочисленной.
Официальная версия “Катынского дела” также не объясняет, почему нормальное отношение советского руководства к польским военнопленным вдруг сменилось необоснованным и безжалостным решением их расстрелять. Отсутствуют объяснения и того, почему спустя короткое время Сталин вновь кардинально изменил своё отношение к польским военнопленным.
Были оставлены в живых несколько тысяч взятых в Прибалтике польских офицеров и решено создать национальную польскую воинскую часть, началось освобождение польских офицеров-“тешинцев” из Оранского лагеря. Через год полностью амнистировали всех поляков и на советской территории сформировали и вооружили польскую армию генерала Андерса, подчиненную лондонскому эмигрантскому правительству.
Документы, датируемые до известного мартовского решения Политбюро 1940 г., свидетельствуют о том, что советское руководство планировало распустить по домам значительное количество офицеров из Козельского и Старобельского лагерей. “Социально опасные” польские военнопленные по решению Особого совещания должны были быть осуждены и этапированы в исправительно-трудовые лагеря на Дальний Восток и Камчатку, что надолго исключило бы для них возможность участия в “контрреволюционной” деятельности на территории бывшей Польши.
Особый интерес в этом плане представляет записка начальника особого отделения Осташковского лагеря Г. В. Корытова. В этой записке Корытов информирует свое областное руководство о состоявшемся в Москве совещании по поводу “отправки военнопленных после вынесения решений Особым совещанием” (Катынь. Пленники. С. 382).
Известно, что совещание с начальниками особых отделений лагерей в УПВ НКВД СССР проводилось 15 марта 1939 г. Об этом свидетельствует телеграмма, в которой начальнику Осташковского лагеря П. Ф. Борисовцу предлагается незамедлительно прибыть в Москву “…совместно (с) начальником особого отделения Корытовым пятнадцатого утром…” (Катынь. Расстрел. С. 52). В сборнике документов “Катынь. Расстрел…” утверждается, что на этом совещании обсуждались вопросы организации расстрела 14 тысяч поляков (Катынь. Расстрел, С. 20).
Однако Корытов в своей записке пишет только о подготовке к отправке польского контингента после осуждения. Причем в записке названа мера наказания, которая ждет осужденных: “Из представленных нами 6 005 дел пока рассмотрено 600, сроки 3-5-8 лет (Камчатка), дальнейшее рассмотрение наркомом пока приостановлено” (Катынь. Пленники. С. 383).
Об отправке поляков на Дальний Восток свидетельствует замечание Корытова о том, что “…каждая партия осужденных должна находиться в пути следования не менее месяца, а всего таких партий будет четыре”. Ничего о намечаемых расстрелах этот очень “инициативный” и, вероятно, “любознательный” сотрудник НКВД не пишет. Если вопрос расстрелов был засекречен, то Корытов не стал бы уточнять, сколько партий заключенных будет отправлено и срок их пребывания в пути.
Как видим, ситуация с принятием решения Политбюро о расстреле польских военнопленных была непростой, и она практически не исследована. Чтобы снять вопиющие противоречия между официальной версией и содержанием “рапорта Корытова”, принято считать, что якобы в марте 1940 г. в Москве состоялись два принципиально разных совещания. На первом обсуждали вопросы этапирования военнопленных поляков в лагеря на Дальний Восток, на втором — вопросы организации их расстрела. Не будем спорить, на каком из этих совещаний присутствовал Корытов. Ясно одно — решение расстрелять поляков, если оно вообще было принято в марте 1940 г., было принято внезапно.
Однако существуют косвенные доказательства, что часть “катынских” поляков всё же была осуждена к лагерям в районах Дальнего Востока. В книге воспоминаний “Без последней главы” генерал В. Андерс утверждает, что “поляки прибыли на Колыму еще в 1940 г. двумя этапами по несколько тысяч человек” (А н д е р с. Глава “Колыма”).
Януш Бардах в книге “Человек человеку волк”, повествующей о его злоключениях в лагерях НКВД, рассказывает, что в марте 1942 г. он по этапу попал в бухту Находка, где два месяца ожидал парохода на Север. Его определили в барак с польскими офицерами и интеллигентами. Я. Бардах называет польские фамилии, звучавшие в разговоре: капитан Выгодзки, губернатор Степневски, пан Ясиньски, депутат польского парламента Богуцки, профессор Яворски и офицер польских ВВС без фамилии (Б а р д а х. Человек человеку волк. С. 126-127).
Весной 1990 г. житель Калинина А. Е. Богатиков сообщил тверскому “Мемориалу” о том, что в 1943 г. он отбывал срок заключения в лагере на Дальнем Востоке. Вместе с ним сидел поляк из Осташковского лагеря, рассказавший, как в начале 1940 г. в Осташково среди военнопленных отбирали специалистов по радиоделу. Остальных позднее отправили в Мурманск (http://katyn.ru/index.php?go=Pagesamp;in=viewamp;id=626).
Однако расследования этих фактов не проводилось, вероятно, потому, что судьба многих польских пленных офицеров стала разменной монетой при отстаивании удобной для всех официальной версии. Проще считать, что они расстреляны в Катыни, Медном и Пятихатках.
“Научно-историческая экспертиза”
Как уже говорилось, существенный удар по советской версии катынского преступления нанесла “научно-историческая экспертиза” Сообщения комиссии Н. Н. Бурденко 1944 г., осуществленная в 1988 г. членами двусторонней советско-польской комиссии, польскими профессорами-историками Я. Мачишевским (сопредседатель комиссии), Ч. Мадайчиком, Р. Назаревичем и М. Войцеховским. Профессора признали выводы комиссии Н. Н. Бурденко, мягко говоря, “несостоятельными” (Катынь. Расстрел, С. 443).
Польская экспертиза стала ответом на позицию советской стороны в двусторонней комиссии по истории отношений между двумя странами, созданной в мае 1987 г. На втором пленарном заседании комиссии (1-3 марта 1988 г.) поляки выразили недовольство отсутствием у советской стороны “содержательной позиции” по катынской проблеме. Без ответа был оставлен очень важный для поляков документ — рапорт бывшего генерального секретаря Польского Красного Креста К. Скаржиньского о работе Технической комиссии ПКК в Катыни в 1943 г. Он был передан советской стороне ещё осенью 1987 г.
Наконец, по настоянию поляков катынская проблема всё же была внесена на обсуждение. И здесь начались коллизии. Советский академик А. Л. Нарочницкий выступил с обширной речью в защиту выводов комиссии Н. Бурденко. Польские профессора не согласились с подобной позицией, и возник вопрос о целесообразности существования комиссии.
Смоленский историк Л.В.Котов, находившийся в Смоленске весь период немецкой оккупации и собравший солидный документальный архив по “Катынскому делу”, в статье “Трагедия в Козьих Горах” утверждал, что “гитлеровцы доставили в Смоленск около двух тысяч евреев из Варшавского гетто весной 1942 года… Евреи были одеты в польскую военную форму. Их использовали на строительстве военно-инженерных сооружений, а потом? Потом расстреляли… Может быть, в Козьих Горах?” (“Политическая информация”. N 5, 1990, с. 57).
Также установлено, что около 20% всех эксгумированных в Катыни составляли люди в гражданской одежде. У большей части из них были обнаружены документы офицеров. В то же время известно, что офицеры в гражданской одежде составляли крайне незначительную часть в этапах, отправленных из Козельского лагеря в апреле-мае 1940 г. В отчете д-ра Г. Бутца особо подчеркивалось: “Мундиры были в основном хорошо подогнаны… Сапоги были пошиты по размеру… жертвы были в собственных мундирах”.
Л. Ежевский, говоря о работе Специальной комиссии Н. Н. Бурденко в январе 1944 г., акцентировал одну деталь: “Журналисты и дипломаты, которые побывали в Катыни в январе 1944 года, в один голос утверждали, что останки поляков были не в офицерской форме, а в солдатской” (Е ж е в- с к и й. Глава “Преступление и политика”).
Однако Л. Ежевский ошибался. Трупы, которые эксгумировала комиссия Бурденко, были как в солдатской, так и в офицерской форме. Это хорошо видно в документальном фильме о советской эксгумации в Катыни в 1944 г. Л. Ежевский, сам не подозревая, акцентировал очень важный факт о том, что в Катыни захоронены не только офицеры из Козельского лагеря.
Возникает закономерный вопрос: что за польские солдаты и лица в гражданской одежде оказались в катынских могилах, если в Козельском лагере содержались только офицеры, абсолютное большинство которых было одето в офицерскую форму?
“Двойники” и “живые мертвецы” Катыни
Немецкий эксгумационный список 1943 г. скрывает и другие тайны. Фактом, убедительно свидетельствующим об умышленных манипуляциях немецких оккупационных властей с документами катынских жертв во время проведения раскопок в Козьих Горах, является наличие в официальном эксгумационном списке значительного числа “двойников”.
Если верить немцам, то польский капитан Чеслав Левкович (Czeslaw Lewkowicz) был эксгумирован в Козьих Горах дважды — первый раз 30 апреля 1943 г. под N 761 и второй раз — 12 мая 1943 г. под N 1759. “Первый” труп капитана Ч. Левковича опознали по справке о прививке N 1708, фотографии, золотому крестику на цепочке с надписью “Kroutusiowi — Nulka” и свидетельству о производственной травме, найденному на теле. “Второй” труп капитана Левковича опознали по расчетно-сберегательной книжке, удостоверению артиллериста и письму от Янины Дембовской из Гостына.
“Первый” труп Мариана Перека (Marian Perek) эксгумировали и опознали 10 мая 1943 г. под N 1646 (почтовая открытка, два письма и блокнот), “второй” труп — 24 мая 1943 г. под N 3047 (офицерское удостоверение и записи из Козельска на русском языке).
Яна Гославского (Jan Goslawski) опознали первый раз 10 апреля 1943 г. под N 107 (удостоверение личности, справка о прививке N 3501, письмо военного министерства) и второй раз 6 июня 1943 г. — под N 4126 (два письма).
На сегодняшний день таких “двойников” в эксгумационном списке уже выявлено не менее двадцати двух! Все эти 22 польских офицера действительно содержались в Козельском лагере для военнопленных и весной 1940 г. были отправлены из Козельска в Смоленск с формулировкой “в распоряжение начальника УНКВД по Смоленской области”.
Ни в одном случае опознания “двойников” комплекты документов на одну и ту же фамилию, найденные на двух разных трупах, не совпадали. Объяснить такое большое число “двойников” случайностями (например, что часть документов в момент эксгумации выпала из кармана одного трупа и случайно попала в карман соседнего, что эксперты при упаковке документов перепутали конверты и пр.) невозможно, поскольку трупы “двойников” извлекались из разных могил, в разные дни, иногда с интервалом в несколько недель!
Удивительным фактом является то, что некоторые польские офицеры, числившиеся в немецком эксгумационном списке, на самом деле оказались живы после окончания войны. Факт существования в Польше “живых мертвецов” из Катыни подтверждает публикация В. Шуткевича “По следам статьи “Молчит Катынский лес”, в которой приводится письмо подполковника в отставке, бывшего офицера Войска Польского Б. П. Тартаковского. Борис Павлович пишет, что, когда их часть стояла в польском городе Урсус, в дом, рядом с которым квартировал Тартаковский, “вернулся майор Войска Польского, фамилия которого значилась в списках офицеров, расстрелянных в Катыни” (“Комсомольская правда”. 19 апреля 1990 г.).
Такие случаи не единичны. Достаточно напомнить судьбу выдающегося польского юриста, профессора, подпоручика Ремигиуша Бежанека, числившегося в списках катынских жертв под N 1105, но прожившего в Польше после войны долгую и счастливую жизнь. Немцы в Катыни “опознали” трупы и других вернувшихся после окончания войны в Польшу людей. Например, на одном из трупов в Катыни были найдены документы известного по своим послевоенным публикациям в польской печати Францишека Бернацкого. В катынских списках числился и Марьян Яняк, умерший в Познани в 1983 г. (это отец председателя Национального Совета Швейцарии в 2005-2006 гг. Клода Жаньяка), и др. Однако большая часть поляков, оставшихся в живых после Катыни, предпочитала не привлекать внимание к своей судьбе.
Российский журналист, 26 лет проработавший в Польше, в частной беседе заявил авторам, что в 1960-70 годы его несколько раз знакомили с живыми поляками из катынского эксгумационного списка, но те категорически отказались от дальнейших контактов с советскими корреспондентами, как будто от этого зависела их жизнь.
К вышесказанному следует добавить, что из первых 300 номеров первоначального эксгумационного списка, обнародованного в апреле 1943 г., позднее по неизвестным причинам исчезли 84 фамилии опознанных польских офицеров. Возможно, часть из них оказалась живыми, а другие не “вписывались” в немецкую версию “Катынского дела”.
Кто оставил улики в Катыни?
По немецким данным, в Козьих Горах в марте — июне 1943 г. было эксгумировано 4 143 трупа, по польским данным — 4 243 (Катынский синдром. С. 366). По немецким данным, 2 815 (67,9%) из них были опознаны с полным обоснованием. Польские данные и здесь разнятся от немецких — ПКК поначалу заявил об опознании 2 730 человек, но опубликованный поляками в 1944 г. в Женеве официальный список опознанных катынских жертв содержит только 2 636 имен.
Опознание проводилось по найденным на телах документам и предметам с именами владельцев. Обычно это были офицерские удостоверения или другие именные документы (паспорта, индивидуальные жетоны, финансовые аттестаты, наградные удостоверения, свидетельства о прививках и т. д.). На трупах также были найдены крупные суммы денег, множество ценных вещей и предметов военной амуниции. Необходимо заметить, что в советских лагерях польским военнопленным категорически запрещалось иметь при себе деньги на сумму свыше 100 руб., или 100 злотых, ценные вещи, воинские документы, предметы военного снаряжения и т. д.
В частности, пункт 10 “Временной инструкции о порядке содержания военнопленных в лагерях НКВД” от 28 сентября 1939 г., в соответствии с которой содержались в Козельском лагере пленные поляки, предписывал: “Принятые лагерем военнопленные перед тем, как разместить их в бараки, проходят осмотр… Обнаруженное оружие, ВОЕННЫЕ ДОКУМЕНТЫ и другие запрещенные к хранению в лагере предметы отбираются”.
Категорическое требование о безусловном и тщательном изъятии любых вещей, позволяющих опознать личность расстрелянного, содержалось и в должностной инструкции НКВД СССР по производству расстрелов, которой сотрудники наркомата неукоснительно придерживались при любых условиях и в самых тяжелых ситуациях.
К примеру, немцы летом — осенью 1941 г. в пропагандистских целях публично вскрывали в оккупированных советских городах могилы, в которых были захоронены люди, действительно расстрелянные сотрудниками НКВД. Однако никаких документов или именных вещей в тех могилах обнаружить не удалось — жертвы опознавались только на основании показаний родственников или знакомых.
Не было найдено никаких документов, позволяющих установить личности, на трупах заключенных тюрем Западной Украины, Западной Белоруссии и Прибалтики, которых в конце июня — начале июля 1941 г. при отступлении в спешке расстреляли сотрудники НКВД и НКГБ по причине невозможности эвакуации. А в Козьих Горах на 2 815 опознанных трупах было найдено 3 184 предмета, позволявших установить личность погибших (Катынский синдром. С. 156).
Немцы в отношении пленных польских офицеров старались придерживаться Женевской “Конвенции о содержании военнопленных” от 27 июля 1927 г., статья 6 которой гласила: “Документы о личности, отличительные знаки чинов, ордена и ценные предметы не могут быть отняты от пленных”. Выводы напрашиваются сами.
Вместе с тем нельзя умолчать о главе “Мои катынские открытия” книги “Катынь” Ю. Мацкевича. В ней польский журналист из Вильно описывает свои впечатления от посещения Катыни в апреле 1943 г. Его поразило, что лес в окрестностях могил “был усеян множеством таких газетных лоскутьев, наряду с целыми страницами и даже целыми газетами… датировка этих газет, найденных на телах убитых, указывает, если рассуждать здраво и честно, на не подлежащее никакому сомнению время массового убийства: весна 1940 года”.
Ю. Мацкевич особо акцентирует значение газет как “вещественного доказательства в разрешении загадки: когда было совершено массовое убийство?”. Советские газеты, датируемые началом 1940 г., находили на катынских трупах повсюду — в карманах, в голенищах сапог, за отворотами шинелей. Уже упомянутый чешский эксперт Ф. Гаек отмечал: “Невозможно поверить, что по истечении 3-х лет их целостность и читаемость была такая, в какой их действительно обнаружили” (http://katyn.ru/index.php?go=Pagesamp;in=viewamp;id= 739amp;page=1).
В политдонесении из Козельского лагеря от 4 февраля 1940 г. сообщалось, что Козельский лагерь получал всего 80 экз. “Глоса Радзецкого” на польском языке, то есть 1 экз. на 55 человек. Газет на русском языке было еще меньше. При этом газеты пленным на руки, как правило, не выдавались. В основном они имелись лишь на специальных стендах и в виде подшивок в “красных уголках”. Остается только предполагать, откуда в таких условиях могли попасть в карманы трупов “сотни и сотни советских газет от марта-апреля 1940 г.”.
Газеты в катынских могилах могут быть как косвенным доказательством вины НКВД, так и прямым доказательством правоты свидетельств К. Девалье и К. Йоханссена о фальсификации немцами катынских вещественных доказательств.
Польская версия в основном построена на косвенных и двусмысленных доказательствах. К таким относятся показания поручика запаса, профессора экономики Станислава Свяневича, которого польская сторона представляет чуть ли не очевидцем расстрела польских офицеров в Катыни.
Л. Ежевский в своем исследовании “Катынь” пишет, что после прибытия 29 апреля 1940 г. эшелона с восемнадцатым этапом польских офицеров из Козельского лагеря на железнодорожную станцию Гнёздово Свяневича перевели в другой вагон и заперли в пустом купе. “Проф. Свяневич взгромоздился на верхнюю полку, откуда через щелку мог видеть все, что происходило снаружи. …Он единственный польский офицер, который в момент катынского расстрела находился в трех км от места преступления и собственными глазами видел, как людей уводили на казнь… Все без исключения товарищи проф. Свяневича по несчастью из 18-го этапа 29 апреля 1940 года были найдены в катынских могилах” (Е ж е в с к и й. Глава “Смерть в лесу”).
Но что, собственно, видел Свяневич? Только то, что пленных офицеров из Козельского лагеря грузили в автомашины и увозили. Куда? Если бы к месту казни, то, учитывая сверхсекретный характер операции, судьба Свяневича была бы предрешена. Он или разделил бы позднее участь своих товарищей, или сгинул навсегда в лагерях. То, что Свяневич остался в живых, вышел на свободу и был выпущен за границу, — весомое свидетельство в пользу версии, что поляков увозили не на расстрел, а в лагерь.
Эту версию косвенно подтверждает публикация в испанской франкистской газете “ABC” (от 27 апреля 1943 г.), в которой корреспондент, побывавший в Катыни еще до сообщения “Радио Берлина” 13 апреля 1943 г., упоминает найденные при раскопках дневниковые записи расстрелянного польского офицера о том, что на расстрел его товарищей уводили ночью из лагеря (ГАРФ, ф. 4459, оп. 27, ч. 1, д. 1907, л. 225).
Из предъявленных испанскому корреспонденту записей неясно, когда (в 1940 или 1941 г.) производился расстрел. Логично предположить, что немцы в дальнейшем скрыли этот дневник именно по причине наличия в нём указаний на события осени 1941 г. Заметка в газете “ABC” лишний раз свидетельствует о том, что обстоятельства расстрела польских офицеров в Катыни до конца не выяснены.
Запланированный геноцид, внезапный расстрел или лагеря?
Говоря о катынском преступлении, польская сторона квалифицирует его как заранее спланированное “уничтожение 27 тысяч представителей руководящей элиты польского общества” и “геноцид” (“Rzeczpospolita”, 7-8 авг. 2005 г.).
Бывший военнопленный, майор армии Андерса, известный польский импрессионист граф Юзеф Чапский упоминал в своих воспоминаниях ряд представителей польской научной и культурной элиты, содержавшихся в советских лагерях для военнопленных. Поэтому не подлежит сомнению, что определенная часть польской элиты погибла на территории СССР. Однако речь может идти о гибели максимум полутора-двух тысяч человек. Это также невосполнимая потеря для Польши, но согласиться с утверждениями о гибели 27 тысяч представителей “руководящей польской элиты” невозможно.
Нельзя же всерьез считать, что подпоручики, жандармы, полицейские или тюремные надзиратели, составлявшие около 80% всех польских военнопленных, автоматически становились представителями “польской элиты” только потому, что попали в советский, а не в немецкий плен!
В Польше усиленно насаждается ложное мнение о том, что если бы поляки в 1939 г. попали в плен к немцам, то они остались бы живы (Е ж е в с к и й. Глава “Польские пленные в Советском Союзе”). Возможно, из простых пленных кое-кто бы уцелел. Но утверждение о том, что представители “руководящей польской элиты” выжили бы в немецком плену, не выдерживает простого вопроса: а почему немцы, безжалостно и методично осуществлявшие акцию “АБ”, оставили бы их в живых?
Известно, что в соответствии с приказом Гитлера войска СС в Польше проводили специальную акцию “АБ”, целью которой была “ликвидация польской элиты”. Для этого в сентябре 1939 г. шеф СС Гиммлер вслед за наступающими частями вермахта ввел в Польшу пять айнзацгрупп, в свою очередь поделенных на четыре айнзацкоманды, основной целью которых было выполнение акции “АБ”. Гейдрих, подручный Гиммлера, уже 27 сентября 1939 г. докладывал: “От польской высшей прослойки осталось во всех оккупированных районах максимум три процента” (Х ё н е. История СС. С. 354.).
Джон Толанд, известный американский публицист и историк, лауреат Пулитцеровской премии, к этому добавляет: “К середине осени были ликвидированы три с половиной тысячи представителей польской интеллигенции…” (Т о л а н д. А. Гитлер. С. 79).
В то же время командующий Союза вооруженной борьбы (СВБ) — подпольной организации, действовавшей на территории Западной Украины и Белоруссии — полковник Ровецкий в своих донесениях отмечал, что “большевики не так склонны к расстрелам людей по любому поводу или без повода, как немцы” (М е л ь т ю х о в. Сов.-польские войны. С. 613). Но в современной Польше об этом предпочитают не вспоминать, зато усиленно муссируется тема планов советского руководства по “уничтожению польской элиты”.
Однако существуют и сомнения в наличии таких планов. Польский профессор Ч. Мадайчик в статье “Катынь” пишет: “Возникают сомнения, действительно ли с самого начала планировалась физическая ликвидация военнопленных из спецлагерей в том объеме, в каком она была впоследствии осуществлена…
Лучший знаток документов по Катыни Н. С. Лебедева не обнаружила материалов, однозначно объясняющих обстоятельства и причины вынесения решения о казни всех польских офицеров, находившихся в советском плену. Несмотря на это, мнение самой Лебедевой вполне определенно. Она считает, что физическая ликвидация пленных была направлена на разрушение устоев польской государственности и ее подготовка началась значительно раньше, еще в декабре 1939 г.” (М а д а й- ч и к. Катынь. Сборник “Другая война. 1939-1945”).
На самом деле Лебедева, выступая 29 ноября 2005 г. в московском Центральном доме литераторов, заявила, что “к началу февраля все дела на Особое совещание были подготовлены, и к концу февраля по 600 делам уже были вынесены приговоры — от 3 до 8 лет лагерей на Камчатке. То есть к концу февраля 1940 г. никакой смертной казни не предусматривалось” (http//katyn.ru/index.php?go=Pagesamp;file=printamp;id=28). Как видим, по мнению Н. Лебедевой, ни о какой заранее запланированной подготовке к расстрелу речи не было.
Сталин был крайне последовательный и жесткий в своих действиях прагматик. Он всегда просчитывал свои политические решения. Трудно поверить в то, что И. Сталин вдруг решил расстрелять 25 тысяч пленных и арестованных поляков без всякого суда, только за их антисоветские настроения.
Напротив, существуют доказательства того, что весной 1940 г. были осуждены к расстрелу лишь те польские военнопленные, которые совершили военные преступления во время польско-советской войны 1919-1920 гг., были причастны к уничтожению пленных красноармейцев, к диверсионно-террористической деятельности и шпионажу против СССР или же совершили иные тяжкие преступления.
Об этом косвенно свидетельствует распоряжение начальника ГУГБ В. Н. Меркулова N 641/б от 22 февраля 1940 г., подготовленное на основании не опубликованной до сих пор директивы наркома Л. П. Берия о переводе в тюрьмы тех польских военнопленных, на которых имелся компромат (Катынь. Пленники. С. 358, 359, 374, 378). По подсчетам начальника УПВ НКВД СССР П. К. Сопруненко, эта группа составляла около 400 человек. Вполне возможно, что в конечном итоге она оказалась более многочисленной.
Официальная версия “Катынского дела” также не объясняет, почему нормальное отношение советского руководства к польским военнопленным вдруг сменилось необоснованным и безжалостным решением их расстрелять. Отсутствуют объяснения и того, почему спустя короткое время Сталин вновь кардинально изменил своё отношение к польским военнопленным.
Были оставлены в живых несколько тысяч взятых в Прибалтике польских офицеров и решено создать национальную польскую воинскую часть, началось освобождение польских офицеров-“тешинцев” из Оранского лагеря. Через год полностью амнистировали всех поляков и на советской территории сформировали и вооружили польскую армию генерала Андерса, подчиненную лондонскому эмигрантскому правительству.
Документы, датируемые до известного мартовского решения Политбюро 1940 г., свидетельствуют о том, что советское руководство планировало распустить по домам значительное количество офицеров из Козельского и Старобельского лагерей. “Социально опасные” польские военнопленные по решению Особого совещания должны были быть осуждены и этапированы в исправительно-трудовые лагеря на Дальний Восток и Камчатку, что надолго исключило бы для них возможность участия в “контрреволюционной” деятельности на территории бывшей Польши.
Особый интерес в этом плане представляет записка начальника особого отделения Осташковского лагеря Г. В. Корытова. В этой записке Корытов информирует свое областное руководство о состоявшемся в Москве совещании по поводу “отправки военнопленных после вынесения решений Особым совещанием” (Катынь. Пленники. С. 382).
Известно, что совещание с начальниками особых отделений лагерей в УПВ НКВД СССР проводилось 15 марта 1939 г. Об этом свидетельствует телеграмма, в которой начальнику Осташковского лагеря П. Ф. Борисовцу предлагается незамедлительно прибыть в Москву “…совместно (с) начальником особого отделения Корытовым пятнадцатого утром…” (Катынь. Расстрел. С. 52). В сборнике документов “Катынь. Расстрел…” утверждается, что на этом совещании обсуждались вопросы организации расстрела 14 тысяч поляков (Катынь. Расстрел, С. 20).
Однако Корытов в своей записке пишет только о подготовке к отправке польского контингента после осуждения. Причем в записке названа мера наказания, которая ждет осужденных: “Из представленных нами 6 005 дел пока рассмотрено 600, сроки 3-5-8 лет (Камчатка), дальнейшее рассмотрение наркомом пока приостановлено” (Катынь. Пленники. С. 383).
Об отправке поляков на Дальний Восток свидетельствует замечание Корытова о том, что “…каждая партия осужденных должна находиться в пути следования не менее месяца, а всего таких партий будет четыре”. Ничего о намечаемых расстрелах этот очень “инициативный” и, вероятно, “любознательный” сотрудник НКВД не пишет. Если вопрос расстрелов был засекречен, то Корытов не стал бы уточнять, сколько партий заключенных будет отправлено и срок их пребывания в пути.
Как видим, ситуация с принятием решения Политбюро о расстреле польских военнопленных была непростой, и она практически не исследована. Чтобы снять вопиющие противоречия между официальной версией и содержанием “рапорта Корытова”, принято считать, что якобы в марте 1940 г. в Москве состоялись два принципиально разных совещания. На первом обсуждали вопросы этапирования военнопленных поляков в лагеря на Дальний Восток, на втором — вопросы организации их расстрела. Не будем спорить, на каком из этих совещаний присутствовал Корытов. Ясно одно — решение расстрелять поляков, если оно вообще было принято в марте 1940 г., было принято внезапно.
Однако существуют косвенные доказательства, что часть “катынских” поляков всё же была осуждена к лагерям в районах Дальнего Востока. В книге воспоминаний “Без последней главы” генерал В. Андерс утверждает, что “поляки прибыли на Колыму еще в 1940 г. двумя этапами по несколько тысяч человек” (А н д е р с. Глава “Колыма”).
Януш Бардах в книге “Человек человеку волк”, повествующей о его злоключениях в лагерях НКВД, рассказывает, что в марте 1942 г. он по этапу попал в бухту Находка, где два месяца ожидал парохода на Север. Его определили в барак с польскими офицерами и интеллигентами. Я. Бардах называет польские фамилии, звучавшие в разговоре: капитан Выгодзки, губернатор Степневски, пан Ясиньски, депутат польского парламента Богуцки, профессор Яворски и офицер польских ВВС без фамилии (Б а р д а х. Человек человеку волк. С. 126-127).
Весной 1990 г. житель Калинина А. Е. Богатиков сообщил тверскому “Мемориалу” о том, что в 1943 г. он отбывал срок заключения в лагере на Дальнем Востоке. Вместе с ним сидел поляк из Осташковского лагеря, рассказавший, как в начале 1940 г. в Осташково среди военнопленных отбирали специалистов по радиоделу. Остальных позднее отправили в Мурманск (http://katyn.ru/index.php?go=Pagesamp;in=viewamp;id=626).
Однако расследования этих фактов не проводилось, вероятно, потому, что судьба многих польских пленных офицеров стала разменной монетой при отстаивании удобной для всех официальной версии. Проще считать, что они расстреляны в Катыни, Медном и Пятихатках.
“Научно-историческая экспертиза”
Как уже говорилось, существенный удар по советской версии катынского преступления нанесла “научно-историческая экспертиза” Сообщения комиссии Н. Н. Бурденко 1944 г., осуществленная в 1988 г. членами двусторонней советско-польской комиссии, польскими профессорами-историками Я. Мачишевским (сопредседатель комиссии), Ч. Мадайчиком, Р. Назаревичем и М. Войцеховским. Профессора признали выводы комиссии Н. Н. Бурденко, мягко говоря, “несостоятельными” (Катынь. Расстрел, С. 443).
Польская экспертиза стала ответом на позицию советской стороны в двусторонней комиссии по истории отношений между двумя странами, созданной в мае 1987 г. На втором пленарном заседании комиссии (1-3 марта 1988 г.) поляки выразили недовольство отсутствием у советской стороны “содержательной позиции” по катынской проблеме. Без ответа был оставлен очень важный для поляков документ — рапорт бывшего генерального секретаря Польского Красного Креста К. Скаржиньского о работе Технической комиссии ПКК в Катыни в 1943 г. Он был передан советской стороне ещё осенью 1987 г.
Наконец, по настоянию поляков катынская проблема всё же была внесена на обсуждение. И здесь начались коллизии. Советский академик А. Л. Нарочницкий выступил с обширной речью в защиту выводов комиссии Н. Бурденко. Польские профессора не согласились с подобной позицией, и возник вопрос о целесообразности существования комиссии.