Было очень странно лететь на войну обычным коммерческим рейсом. Это чувство не покидало Майкла все время полета. Примерно три четверти пассажиров были новобранцами, такими же, как он сам. Остальные – либо кадровыми офицерами, либо бизнесменами. Стюардессы разговаривали с ним, стараясь не встречаться глазами, а улыбки их казались какими-то неестественными, ускользающими.
Майкл помнил, как смотрел на свои руки и думал, какими они будут, когда он полетит назад – может быть, холодными и мертвыми? И почему он не поехал в Канаду? В Канаде не стреляют. Почему он просто не остался в колледже? Что за глупый фатализм присутствовал постоянно в его жизни?
Конор Линклейтер напугал Майкла, неожиданно сев в кресле. В глазах его стоял туман.
– Эй, да ты вцепился в эту книгу, как в молитвенник, – сказал он и упал обратно в кресло, заснув еще до того, как закрылись его глаза.
Нат Бизли проникает в дом судьи Харпера. Осматривает содержимое холодильника. Моется в ванной судьи. Примеряет его костюмы. Жена его валяется на постели судьи, щелкая пультом дистанционного управления телевизора на шестьдесят каналов.
Пан Йин встала над Майклом, протянув руки, и накрыла пледом Конора Линклейтера.
Тогда, в шестьдесят седьмом, изящная блондинка с “каре” трясла его за руку, чтобы разбудить, а добившись своего, улыбнулась, глядя куда-то через плечо Майкла, и сообщила, что пора приготовиться к высадке. Майкла замутило. Когда стюардесса открыла дверь и душный влажный воздух наполнил салон, его немедленно прошиб пот.
Нат Бизли достает из багажника “Линкольна” тяжелый коричневый пластиковый пакет и опускает его в глубокую яму между двумя пихтами. Затем достает еще один мешок, полегче, и бросает его поверх первого.
Майкл знал, что жара спалит его ботинки прямо на ногах.
Пан Йин выключила свет над креслом Майкла и закрыла книгу.
Майкл помнил, как смотрел на свои руки и думал, какими они будут, когда он полетит назад – может быть, холодными и мертвыми? И почему он не поехал в Канаду? В Канаде не стреляют. Почему он просто не остался в колледже? Что за глупый фатализм присутствовал постоянно в его жизни?
Конор Линклейтер напугал Майкла, неожиданно сев в кресле. В глазах его стоял туман.
– Эй, да ты вцепился в эту книгу, как в молитвенник, – сказал он и упал обратно в кресло, заснув еще до того, как закрылись его глаза.
Нат Бизли проникает в дом судьи Харпера. Осматривает содержимое холодильника. Моется в ванной судьи. Примеряет его костюмы. Жена его валяется на постели судьи, щелкая пультом дистанционного управления телевизора на шестьдесят каналов.
Пан Йин встала над Майклом, протянув руки, и накрыла пледом Конора Линклейтера.
Тогда, в шестьдесят седьмом, изящная блондинка с “каре” трясла его за руку, чтобы разбудить, а добившись своего, улыбнулась, глядя куда-то через плечо Майкла, и сообщила, что пора приготовиться к высадке. Майкла замутило. Когда стюардесса открыла дверь и душный влажный воздух наполнил салон, его немедленно прошиб пот.
Нат Бизли достает из багажника “Линкольна” тяжелый коричневый пластиковый пакет и опускает его в глубокую яму между двумя пихтами. Затем достает еще один мешок, полегче, и бросает его поверх первого.
Майкл знал, что жара спалит его ботинки прямо на ногах.
Пан Йин выключила свет над креслом Майкла и закрыла книгу.
3
Бывший генерал, который был теперь проповедником в Гарлеме, на несколько минут оставил Тино один на один с Мэгги в своей шумной, причудливо разукрашенной гостиной в доме на углу Бродвея и Сто двадцать пятой улицы. Генерал был другом отца Мэгги, который, как неожиданно выяснилось, тоже был генералом китайской армии. После того как убили генерала Ла и его жену, генерал привез Мэгги в Америку, и девочка выросла в этих душных апартаментах. Это было для Пумо загадкой, вызывало одновременно чувство облегчения и раздражение.
С одной стороны, его подружка оказалась генеральской дочкой. Это объясняло многое в Мэгги – ее, как оказалось, совершенно естественное высокомерие, манеру поступать всегда по-своему, ее привычку говорить так, будто она передает военную сводку, и даже то, что Мэгги была уверена, будто знает практически все о солдатах.
– А ты не подумала, что я беспокоюсь о тебе? – начал Тино.
– Беспокоюсь – не то слово, скажи лучше – ревную.
– И что тебе в этом не нравится?
– А то, что я не твоя собственность, Тино. И потому, что все это происходит только тогда, когда я ухожу и ты не знаешь, где меня искать. Ты как маленький мальчик, тебе это известно?
Пумо пропустил последнюю реплику мимо ушей.
– Потому что когда я живу с тобой, Тино, ты обращаешься со мной, как с маленькой полусумасшедшей девчонкой, увлекающейся панками, которая путается под ногами и мешает думать о бизнесе и выпивать с друзьями.
– Все это говорит только о том, что ревнуешь из нас двоих ты, Мэгги.
– Что ж, возможно, ты не такой уж и глупый, – с улыбкой произнесла Мэгги Ла. – Но с тобой связано слишком много проблем.
Девушка сидела на кушетке, обитой цветной парчой, поджав под себя ноги. На ней было какое-то просторное шерстяное одеяние, видимо, китайское, как и все в комнате. Улыбка Мэгги вызвала у Тино непреодолимое желание обнять ее. Волосы ее были теперь другими – не такими взъерошенными, походили скорее на гладкую полированную соломку. Тино хорошо помнил, каковы были на ощупь густые шелковистые волосы Мэгги под его пальцами, и сейчас ему очень хотелось погладить Мэгги по голове.
– Ты хочешь сказать, что не любишь меня? – спросил Пумо.
– Так сразу не перестаешь любить человека, Тино, – ответила Мэгги. – Но если бы я опять переехала к тебе, очень скоро ты начал бы изобретать способы отделаться от меня – у тебя такой комплекс вины, что ты никогда не позволишь себе жениться. И даже сблизиться с кем-нибудь по-настоящему.
– А ты хочешь выйти за меня замуж?
– Нет, – Мэгги пристально наблюдала за реакцией Пумо. – Я же сказала, с тобой связано слишком много проблем. Но дело даже не в этом. Дело в том, как ты себя ведешь.
– Что ж, я не идеален. Ты это хотела услышать? Мне хочется, чтобы ты вернулась ко мне, и ты это знаешь. Но я могу сейчас встать, повернуться и уйти, и это ты тоже знаешь.
– Скажи мне вот что, Тино. Помнишь, когда я печатала для тебя объявления в “Виллидж Войс”?
Пумо кивнул.
– Тебе приятно было их видеть? Пумо опять кивнул.
– Но тебе ведь даже не пришло в голову напечатать свое объявление, правда?
– Так вот в чем дело!
– Уже хорошо. Я думала, ты скажешь, что слишком стар для таких вещей.
– Мэгги, у меня сейчас столько неприятностей!
– Городские власти закрыли “Сайгон”?
– “Сайгон” закрыл я. Оказалось, что невозможно одновременно готовить и бить тараканов. Поэтому я решил сконцентрироваться на тараканах.
– Смотри не перепутай все на свете и не начни готовить тараканов, – пошутила Мэгги.
Пумо раздраженно покачал головой.
– Я теряю на этом целую тонну денег. Ведь жалованье людям приходится платить по-прежнему.
– И ты жалеешь, что не отправился в Сингапур со своими парнями?
– Скажем так: поехав, я получил бы гораздо большее удовольствие, чем получаю сейчас.
– Прямо сейчас?
– Вообще сейчас. – Пумо смотрел на Мэгги с любовью и злостью одновременно. Девушка нежно взглянула на него. – Я и не думал, что ты хотела, чтобы я тоже печатал объявления в “Войс”; если бы знал, напечатал бы, но мне даже не пришло в голову.
Мэгги вздохнула и подняла руку.
– Забудь об этом. Но помни, что я знаю тебя гораздо лучше, чем ты когда-либо сможешь узнать меня. – Еще один нежный взгляд. – Беспокоишься о них?
– Да, я беспокоюсь о них. И наверное, поэтому жалею, что я не с ними.
Мэгги медленно покачала головой.
– Не могу поверить, что после того, как тебя чуть не убили, ты надеешься жить по-прежнему, как будто ничего не случилось.
– Случилось очень многое, и я не стесняюсь в этом признаться.
– Ты струсил, ты струсил, ты боишься!
– Да, я испуган, – Пумо шумно выдохнул воздух. – Мне неприятно теперь выходить из дому одному, даже днем. По ночам мне везде мерещатся шумы, шорохи. В голову лезут чертовски странные мысли – о Вьетнаме.
– Все время или только ночью?
– Иногда я ловлю себя на подобных мыслях даже днем. Мэгги Ла выпрямилась.
– Хорошо, я пойду сейчас с тобой и останусь на какое-то время. Пока будешь помнить, что ты не единственный, кто может повернуться и уйти.
– Еще бы мне этого не помнить!
Вот и все. И Пумо даже не пришлось для этого признаваться, что несколько часов назад, прежде чем он приехал сюда, он стоял на кухне с бутылкой пива в руках и вдруг на несколько ужасных секунд ощутил себя снова в Ба My и Ба и понял, что пуля, на которой написано его имя и которая пролетела мимо много лет назад, все еще рыщет по миру в поисках его, Тино Пумо.
– По-моему, он только рад от тебя избавиться, – сказал Пумо, когда они ждали лифта.
– Он христианин и верит в любовь.
Как это часто бывало с Мэгги, невозможно было понять, говорит она с иронией или серьезно. Лифт приехал наконец на этаж генерала и открыл свою хищную пасть. Тино замутило. Он не должен дать Мэгги понять, что боится лифта. Судорожно вздохнув, Тино шагнул в кабину.
Двери захлопнулись за спиной. В лифте Пумо заставил себя улыбнуться Мэгги. Самым трудным, оказывается, было решиться зайти.
– Что он сказал тебе перед тем, как мы ушли? Мэгги похлопала его по руке.
– Сказал, что ты – хороший старый солдат, и я должна о тебе позаботиться и не должна слишком сильно ругаться. А я сказала ему, что на самом деле ты старый осел и что я возвращаюсь только потому, что почувствовала, как ухудшается мой английский.
Мэгги потребовала, чтобы они поехали домой на метро. И тут же продемонстрировала, что не собирается бросать свои штучки. Они добрались до последней ступеньки лестницы и направлялись к будке, где продаются жетоны. Ветер проникал сквозь куртку Пумо и сбивал с головы капюшон. Оглянувшись и не увидев Мэгги, Тино испытал самую настоящую панику.
По платформе маршировала компания юнцов в черных куртках и вязаных шапочках, один из них тащил огромное радио, из которого раздавалась песня Куртиса Блоу. Чернокожая женщина в тяжелом длинном пальто стояла, облокотившись на перила платформы, и не обращала на марширующих никакого внимания. Далеко впереди несколько мужчин и женщин тупо глядели на рельсы. Пумо вдруг осознал, как высоко над землей он находится. Он напоминал сам себе прыгуна в воду, замершего на трамплине. Ему захотелось схватиться за перила, как будто ветер мог подхватить его и швырнуть вниз, на Бродвей.
Он автоматически пристроился в хвост очереди за жетонами. Парни выкрикивали что-то в другой стороне платформы. Тино полез в карман, злясь на Мэгги за ее исчезновение и на себя за то, что его это волнует.
С одной стороны, его подружка оказалась генеральской дочкой. Это объясняло многое в Мэгги – ее, как оказалось, совершенно естественное высокомерие, манеру поступать всегда по-своему, ее привычку говорить так, будто она передает военную сводку, и даже то, что Мэгги была уверена, будто знает практически все о солдатах.
– А ты не подумала, что я беспокоюсь о тебе? – начал Тино.
– Беспокоюсь – не то слово, скажи лучше – ревную.
– И что тебе в этом не нравится?
– А то, что я не твоя собственность, Тино. И потому, что все это происходит только тогда, когда я ухожу и ты не знаешь, где меня искать. Ты как маленький мальчик, тебе это известно?
Пумо пропустил последнюю реплику мимо ушей.
– Потому что когда я живу с тобой, Тино, ты обращаешься со мной, как с маленькой полусумасшедшей девчонкой, увлекающейся панками, которая путается под ногами и мешает думать о бизнесе и выпивать с друзьями.
– Все это говорит только о том, что ревнуешь из нас двоих ты, Мэгги.
– Что ж, возможно, ты не такой уж и глупый, – с улыбкой произнесла Мэгги Ла. – Но с тобой связано слишком много проблем.
Девушка сидела на кушетке, обитой цветной парчой, поджав под себя ноги. На ней было какое-то просторное шерстяное одеяние, видимо, китайское, как и все в комнате. Улыбка Мэгги вызвала у Тино непреодолимое желание обнять ее. Волосы ее были теперь другими – не такими взъерошенными, походили скорее на гладкую полированную соломку. Тино хорошо помнил, каковы были на ощупь густые шелковистые волосы Мэгги под его пальцами, и сейчас ему очень хотелось погладить Мэгги по голове.
– Ты хочешь сказать, что не любишь меня? – спросил Пумо.
– Так сразу не перестаешь любить человека, Тино, – ответила Мэгги. – Но если бы я опять переехала к тебе, очень скоро ты начал бы изобретать способы отделаться от меня – у тебя такой комплекс вины, что ты никогда не позволишь себе жениться. И даже сблизиться с кем-нибудь по-настоящему.
– А ты хочешь выйти за меня замуж?
– Нет, – Мэгги пристально наблюдала за реакцией Пумо. – Я же сказала, с тобой связано слишком много проблем. Но дело даже не в этом. Дело в том, как ты себя ведешь.
– Что ж, я не идеален. Ты это хотела услышать? Мне хочется, чтобы ты вернулась ко мне, и ты это знаешь. Но я могу сейчас встать, повернуться и уйти, и это ты тоже знаешь.
– Скажи мне вот что, Тино. Помнишь, когда я печатала для тебя объявления в “Виллидж Войс”?
Пумо кивнул.
– Тебе приятно было их видеть? Пумо опять кивнул.
– Но тебе ведь даже не пришло в голову напечатать свое объявление, правда?
– Так вот в чем дело!
– Уже хорошо. Я думала, ты скажешь, что слишком стар для таких вещей.
– Мэгги, у меня сейчас столько неприятностей!
– Городские власти закрыли “Сайгон”?
– “Сайгон” закрыл я. Оказалось, что невозможно одновременно готовить и бить тараканов. Поэтому я решил сконцентрироваться на тараканах.
– Смотри не перепутай все на свете и не начни готовить тараканов, – пошутила Мэгги.
Пумо раздраженно покачал головой.
– Я теряю на этом целую тонну денег. Ведь жалованье людям приходится платить по-прежнему.
– И ты жалеешь, что не отправился в Сингапур со своими парнями?
– Скажем так: поехав, я получил бы гораздо большее удовольствие, чем получаю сейчас.
– Прямо сейчас?
– Вообще сейчас. – Пумо смотрел на Мэгги с любовью и злостью одновременно. Девушка нежно взглянула на него. – Я и не думал, что ты хотела, чтобы я тоже печатал объявления в “Войс”; если бы знал, напечатал бы, но мне даже не пришло в голову.
Мэгги вздохнула и подняла руку.
– Забудь об этом. Но помни, что я знаю тебя гораздо лучше, чем ты когда-либо сможешь узнать меня. – Еще один нежный взгляд. – Беспокоишься о них?
– Да, я беспокоюсь о них. И наверное, поэтому жалею, что я не с ними.
Мэгги медленно покачала головой.
– Не могу поверить, что после того, как тебя чуть не убили, ты надеешься жить по-прежнему, как будто ничего не случилось.
– Случилось очень многое, и я не стесняюсь в этом признаться.
– Ты струсил, ты струсил, ты боишься!
– Да, я испуган, – Пумо шумно выдохнул воздух. – Мне неприятно теперь выходить из дому одному, даже днем. По ночам мне везде мерещатся шумы, шорохи. В голову лезут чертовски странные мысли – о Вьетнаме.
– Все время или только ночью?
– Иногда я ловлю себя на подобных мыслях даже днем. Мэгги Ла выпрямилась.
– Хорошо, я пойду сейчас с тобой и останусь на какое-то время. Пока будешь помнить, что ты не единственный, кто может повернуться и уйти.
– Еще бы мне этого не помнить!
Вот и все. И Пумо даже не пришлось для этого признаваться, что несколько часов назад, прежде чем он приехал сюда, он стоял на кухне с бутылкой пива в руках и вдруг на несколько ужасных секунд ощутил себя снова в Ба My и Ба и понял, что пуля, на которой написано его имя и которая пролетела мимо много лет назад, все еще рыщет по миру в поисках его, Тино Пумо.
* * *
Генерал, бывший теперь проповедником, смерил Тино таким. взглядом, будто он по-прежнему генерал, затем отрывисто произнес несколько слов по-китайски. Мэгги ответила какой-то фразой, показавшись Пумо в этот момент повзрослевшей и какой-то угрюмой. Речь генерала на веки вечные показала Пумо, что, сколько ни держи он Мэгги в своих объятиях и ни целуй ее теплую макушку, никогда он не научится понимать родного языка девушки. Генерал улыбнулся Тино и даже пожал ему руку.– По-моему, он только рад от тебя избавиться, – сказал Пумо, когда они ждали лифта.
– Он христианин и верит в любовь.
Как это часто бывало с Мэгги, невозможно было понять, говорит она с иронией или серьезно. Лифт приехал наконец на этаж генерала и открыл свою хищную пасть. Тино замутило. Он не должен дать Мэгги понять, что боится лифта. Судорожно вздохнув, Тино шагнул в кабину.
Двери захлопнулись за спиной. В лифте Пумо заставил себя улыбнуться Мэгги. Самым трудным, оказывается, было решиться зайти.
– Что он сказал тебе перед тем, как мы ушли? Мэгги похлопала его по руке.
– Сказал, что ты – хороший старый солдат, и я должна о тебе позаботиться и не должна слишком сильно ругаться. А я сказала ему, что на самом деле ты старый осел и что я возвращаюсь только потому, что почувствовала, как ухудшается мой английский.
Мэгги потребовала, чтобы они поехали домой на метро. И тут же продемонстрировала, что не собирается бросать свои штучки. Они добрались до последней ступеньки лестницы и направлялись к будке, где продаются жетоны. Ветер проникал сквозь куртку Пумо и сбивал с головы капюшон. Оглянувшись и не увидев Мэгги, Тино испытал самую настоящую панику.
По платформе маршировала компания юнцов в черных куртках и вязаных шапочках, один из них тащил огромное радио, из которого раздавалась песня Куртиса Блоу. Чернокожая женщина в тяжелом длинном пальто стояла, облокотившись на перила платформы, и не обращала на марширующих никакого внимания. Далеко впереди несколько мужчин и женщин тупо глядели на рельсы. Пумо вдруг осознал, как высоко над землей он находится. Он напоминал сам себе прыгуна в воду, замершего на трамплине. Ему захотелось схватиться за перила, как будто ветер мог подхватить его и швырнуть вниз, на Бродвей.
Он автоматически пристроился в хвост очереди за жетонами. Парни выкрикивали что-то в другой стороне платформы. Тино полез в карман, злясь на Мэгги за ее исчезновение и на себя за то, что его это волнует.
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента