— Она была таким... хрупким ребенком.
   Том неловко закружил Поузи.
   — Томас, я хотела бы, чтобы ты танцевал сегодня с Сарой Спенс, — вдруг произнесла мисс Эллингхаузен. Поузи, мне кажется, что ты сумеешь лучше помочь Мэрибет. — Это было настоящее имя Муни.
   Поузи резко отбросила руку Тома, словно это был раскаленный докрасна кирпич, и Том проводил ее в другой угол зала, где танцевали Сара и Муни.
   — Меняем партнеров! — воскликнула мисс Эллингхаузен, и Том почти с удивлением обнаружил, что стоит всего в нескольких дюймах от Сары Спенс. Она тут же оказалась в его объятиях, улыбнулась, а потом очень серьезно посмотрела Тому в глаза. Том слышал, как Поузи Таттл начала скрипучим голосом излагать Муни все, что у нее накопилось.
   На несколько секунд Том и Сара выбились из общего ритма.
   — Извини, — сказал Том.
   — Тебе не за что извиняться, — возразила Сара. — Я просто привыкла танцевать с Муни и уже забыла, как это — быть в паре с мальчиком.
   — Ты не против, что мы танцуем вместе?
   — Что ты, я очень рада.
   Фраза эта заставила Тома надолго замолчать.
   — Я так давно не разговаривала с тобой, — произнесла наконец Сара.
   — Да, — подтвердил Том.
   — Ты что, нервничаешь?
   — Нет, — сказал Том, хотя прекрасно понимал, что Сара чувствует его дрожь. — Может быть, чуть-чуть.
   — Мне жаль, что мы больше не видимся друг с другом, — сказала Сара.
   — Тебе действительно жаль? — удивился Том.
   — Конечно. Ведь мы были друзьями, а теперь видимся только в школьном фургоне и на уроках мисс Эллингхаузен.
   Музыка стихла, и, так же как остальные пары, Том и Сара, разделились в ожидании дальнейших инструкций. Том не мог даже представить себе, что Сара Спенс действительно замечала его присутствие, когда они ехали в фургоне.
   — Фокстрот, — объявила мисс Эллингхаузен, и мисс Гонзалес начала наигрывать мелодию «Но не для меня».
   — Ты до сих пор делаешь за Фрица домашние задания, — поинтересовалась Сара.
   — Должен же кто-то это делать, — пожал плечами Том.
   Рассмеявшись, Сара вдруг обняла его так крепко, что мисс Эллингхаузен наверняка сделала бы ей выговор, если бы успела это заметить.
   — Мы с Муни так устали танцевать друг с другом, — пожаловалась Сара. Единственный человек, с которым я танцевала кроме нее, был Бадди Редвинг, а у него очень... своеобразное чувство ритма.
   — Как он? — спросил Том.
   — Неужели Бадди напоминает тебе человека, способного писать письма? Я устала думать о Бадди — я всегда устаю думать о Бадди, когда его нет рядом.
   — А когда он рядом?
   — О, ты же знаешь, Бадди такой неугомонный, что не остается времени вообще о чем-то подумать.
   От последней фразы Сары у Тома почему-то испортилось настроение. Он поглядел на улыбающееся лицо Сары и подумал о том, что она гораздо ниже ростом, чем он ее помнил, что ее серо-голубые глаза посажены очень широко, и у нее удивительная, широкая и искренняя улыбка.
   — Как это мило со стороны мисс Эллингхаузен отдать тебя мне, — сказала Сара. — Или тебе больше нравилось танцевать с Поузи Таттл?
   — Нам с ней практически не о чем было говорить.
   — А тебе не приходило в голову, что Поузи тебя просто боится?
   — Что?!
   — Ты такой... огромный, плечистый. Поузи привыкла разглядывать мальчиков сверху вниз, именно поэтому она так сутулится. К тому же у тебя репутация опасного человека. Тебя считают школьным интеллектуалом.
   — И что же, я действительно такой? — лукаво спросил Том. «Но не для меня» подошла к концу, и мисс Гонзалес заиграла «Коктейль для двоих».
   — Помнишь, как я приходила к тебе в больницу? — спросила Сара.
   — Тогда ты тоже говорила о Бадди.
   — Он производил на меня впечатление, не буду скрывать. Было так интересно — в основном потому, что он — один из Редвингов.
   — Мальчики, — сказала мисс Эллингхаузен, — правая рука — вокруг талии партнерши. Фриц, перестань спать на ходу! Том молчал, а Сара продолжила свою мысль.
   — Я хочу сказать, они были такие особенные. Держались отдельно от остальных.
   — А что они вообще делают в своей усадьбе? — поинтересовался Том.
   — Часто смотрят кино, разговаривают о спорте. Мужчины собираются вместе и обсуждают дела — несколько раз я видела твоего дедушку. Он приходит туда повидаться с Ральфом Редвингом. Если бы не они, там было бы скучно. Ну, с самим Бадди, конечно же, не соскучишься, — Сара подняла глаза, и на лице ее снова мелькнула улыбка. — Я всегда думаю о тебе, когда встречаю твоего дедушку.
   — Я тоже думаю о тебе, — плохое настроение Тома тут же исчезло без следа.
   — Ты больше не дрожишь, — заметила Сара.
   Мисс Гонзалес заиграла какую-то новую мелодию.
   — Я так глупо вела себя в тот день, когда пришла к тебе в больницу. Знаешь, иногда прокручиваешь в уме разговоры с разными людьми и просто поражаешься, какой немой ты была и какие глупые, ничего не значащие слова говорила. Именно так я вспоминаю о своем визите в больницу.
   — Я был счастлив просто потому, что ты пришла, — сказал Том.
   — Но ты был... — Сара запнулась.
   — Ты так изменилась за то лето. Выросла.
   — Что ж, зато потом ты меня догнал, ничего не скажешь. Так мы снова друзья, правда? Нам не пришлось бы прерывать нашу дружбу, если бы ты не перебегал улицу перед носом у машин, — Сара подняла на него глаза, в которых явно зрела какая-то мысль. — А почему бы тебе не приехать этим летом на Игл-лейк? Фриц мог бы пригласить тебя. Мы бы виделись каждый день. Мне было бы с кем поговорить, пока Бадди глушит рыбу и разбивает чужие машины.
   Держа в объятиях Сару Спенс, Том Пасмор как бы отдавался во власть повседневной обыденности, которая казалась такой далекой в стенах дома Леймона фон Хайлица. Эта удивительно симпатичная и уверенная в себе девушка своей улыбкой и остроумными фразами, каждая из которых была словно стрела, пронзавшая его сердце, ясно давала понять, что их отношения могут быть все время такими, как в этот момент. Он может танцевать, разговаривать, держать в объятиях это стройное тело, не дрожа и не спотыкаясь от смущения. Его считали школьным интеллектуалом — что ж, по крайней мере он не был пустым местом. Он был высок и широкоплеч.
   — Ты рад, что пристрелили того сумасшедшего, который убил Мариту Хасслгард? — спросила Сара веселым, беззаботным голосом.
   Музыка прекратилась, затем мисс Гонзалес перешла к следующей мелодии под названием «Любимый». Мисс Эллингхаузен одобрительно кивнула Тому из-за плеча Сары Спенс.
   — Мы должны быть друзьями, — сказала Сара, кладя головку ему на грудь.
   — Да, — сказал Том, отодвигаясь от Сары, поскольку мисс Эллингхаузен уже схватила ее сзади за плечо, и Том ясно понял по ее взгляду, что они ведут себя неподобающим образом. — Да, мы обязательно будем друзьями.


16


   Урок закончился, мисс Эллингхаузен сложила руки на груди, а мисс Гонзалес опустила крышку фортепиано.
   — Леди и джентльмены, вы делаете большие успехи, — объявила мисс Эллингхаузен. — На следующей неделе я познакомлю вас с танго — танцем, который пришел к нам из далекой Аргентины. Умение танцевать танго давно стало очень важным для членов хорошего общества, а сам по себе этот танец помогает передать самые сильные эмоции в деликатной, сдержанной манере. Некоторые из вас сразу поймут, что я имела в виду. Передайте мои наилучшие пожелания вашим родителям, — с этими словами пожилая леди распахнула дверь студии.
   Сара и Том вместе прошли через двери, кивнув по очереди мисс Эллингхаузен, которая отвечала на кивок каждого студента размеренным, механическим опусканием головы. Впервые с тех пор, как Том начал посещать танцкласс, мисс Эллингхаузен прервала привычный ритуал и позволила себе задать вопрос:
   — Вы двое довольны новым распределением пар?
   — Да, — ответил Том.
   — Очень, — сказала Сара.
   — Замечательно, — произнесла мисс Эллингхаузен. — Надеюсь, мне не придется больше отвлекаться на всякую ерунду. — И она кивнула им на прощанье.
   Том проводил Сару к лестнице. Фриц Редвинг уже стоял на тротуаре и закатывал глаза, кивая головой в сторону ожидавшего их фургона.
   — Ну что ж, — сказал Том, жалея, что должен расстаться с Сарой Спенс, и гадая про себя, как она доберется домой.
   — Тебя ждет Фриц, — сказала Сара. — На следующей неделе мы будем учиться передавать самые сильные эмоции в деликатной, сдержанной манере.
   — Мы могли бы видеться не только здесь, — сказал Том.
   Сара неопределенно улыбнулась и посмотрела себе под ноги, затем взглянула через плечо и отодвинулась в сторону, уступая дорогу товарищам, продолжавшим сходить с лестницы. Тому казалось, что она стоит как бы отдельно от всех остальных. Сара выглядела одновременно как две разные женщины. Том вспомнил, что уже испытывал когда-то подобные ощущения, но никак не мог вспомнить, с кем они были связаны. Сара подняла на него глаза, затем снова оглянулась. Том жалел, что не может прямо сейчас обнять и поцеловать ее, взять в плен. За последние пятьдесят минут, когда он держал Сару в своих объятиях, они сказали друг другу больше, чем за прошедшие пять лет, но сейчас Тому казалось, что он способен забыть обо всем и жадно ловить каждую секунду времени, проведенного с Сарой Спенс.
   Последний ученик, собиравшийся поехать домой в фургоне, вскочил внутрь. Фриц весь извивался от нетерпения, словно ему срочно надо было в уборную.
   — Тебе пора идти, — сказала Сара.
   — Увидимся на следующей неделе, — сказал Том, начиная спускаться по лестнице.
   Сара отвела взгляд, словно не понимая, зачем вообще говорить о столь очевидных вещах.
   Том спускался к ожидавшему его Фрицу, обуреваемый самыми противоречивыми чувствами. Ему казалось, что он потерял что-то очень нужное и важное, и все же почему-то радуется, что расстался с этим навсегда. Внутри, в груди, словно проснулось и забило крыльями что-то живое. На несколько секунд буря эмоций в душе Тома заслонила от него весь окружающий мир и, казалось, вот-вот заслонит, сведет на нет его самого. Он смутно видел Фрица Редвинга, глядящего на него с почти детским восторгом, видел красочный экипаж, свернувший с Калле Бергофштрассе на одну из узеньких боковых улиц. Экипаж показался ему смутно знакомым. Все вдруг затрепетало внутри, рука, держащаяся за перила, стала медленно бледнеть, и через секунду Том понял, что может видеть сквозь нее перила, словно рука была совсем прозрачной.
   Где-то сзади, невидимый, но ощутимый, раздался взрыв — вспышка красного света, скрежет металла и звон бьющегося стекла. Том испарялся, превращался в ничто. Тело его медленно исчезало, продолжая спускаться по лестнице. Через секунду вся его фигура стала лишь дрожащим облаком, потом от нее остался только контур. Дойдя до последней ступеньки, Том исчез совсем. Он был мертв, он был свободен. Внутри продолжали разгораться противоречивые чувства, сзади — продолжалась катастрофа. Все стало вдруг целостным и полным смысла. Том ступил на тротуар. Он видел, как двигаются губы фрица Редвинга, но не слышал слов. На боку проезжавшего мимо экипажа Том разглядел золотую букву "Р", украшенную такими причудливыми завитушками, что она казалась золотой змеей, сидящей в золотом гнезде. Том выдохнул воздух и пошел к фургону. Теперь он слышал, как фриц Редвинг бранит его за то, что он так долго спускался.
   Том влез в фургон и сел в последнем ряду рядом с Фрицем, который так и не заметил, что на три или четыре секунды Том стал абсолютно невидимым. Кучер натянул вожжи, и неторопливые кони мисс Эллингхаузен потянули фургон к повороту на Калле Бергофштрассе. Том не стал смотреть, как спускается по ступенькам Сара Спенс, но он слышал, как широко распахнулась дверь фургона Ральфа Редвинга.


17


   Раз в год Глория Пасмор возила сына мимо усадьбы Редвингов и пустых камышовых полей, на которых попадались время от времени заросли ив, в Клуб основателей Милл Уолк. Охранник в форме с тяжелым пистолетом у бедра записывал номер ее членской карточки и сверял его со списком, в то время как другой звонил по телефону. Когда им разрешали наконец проехать, они двигались дальше по узкой асфальтовой дорожке, которая называлась Бен Хогануэй, мимо песчаных дюн и травы, напоминавшей торчащие из земли метелки, к океану, спокойно катящему свои воды слева от них. Они проезжали мимо грандиозного синего с белым здания клуба и оказывались на берегу, где старейшие члены Клуба основателей построили себе огромные дома, которые они предпочитали называть «бунгало». Здесь дорога разделялась. Они сворачивали влево, на Сьюзан Ленгленлейн и снова ехали мимо дюн и мимо домов, пока не оказывались у самой воды, где шла влево последняя улочка — Бобби Джоунс-трейл, которая вела к общему для нескольких домов парку. Здесь и стояло «бунгало» Гленденнинга Апшоу, куда он перебрался после того, как передал дом на Истерн Шор-роуд дочери и ее мужу.
   Глория вылезла из машины и посмотрела почти со страхом на два конных экипажа, стоящих на стоянке. Оба экипажа были им хорошо знакомы. Тот, что поменьше, запряженный черной лошадью, принадлежал доктору Бонавентуре Милтону, а второй, из которого конюх только выпряг лошадь и теперь вел ее к конюшне, — Гленденнингу Апшоу.
   После того, как он танцевал с Сарой Спенс, Том всю неделю чувствовал себя на грани срыва. Несколько ночей подряд его преследовал один и тот же кошмар, так что он даже стал бояться засыпать. Глория тоже выглядела усталой и встревоженной. За всю дорогу от Истерн Шор-роуд она произнесла только одну фразу. В ответ на заявление Тома, что они с Сарой Спенс решили снова быть друзьями, Глория сказала, что мужчина и женщина никогда не бывают друзьями.
   Визит к дедушке напоминал поездку в Академию танца мисс Эллингхаузен, хотя бы тем, что Гленденнинг Апшоу тоже устроит проверку внешнего вида, прежде чем они будут допущены в дом. Глория сама проверила ногти сына, поправила ему галстук, критически осмотрела ботинки, потом прическу.
   — Если он видит то, что ему не нравится, расплачиваться приходится мне, — сказала она. — Ты хоть захватил с собой расческу?
   Том вытащил из кармана пиджака расческу и провел ею по волосам.
   — У тебя мешки под глазами. Откуда они? Чем ты занимался?
   — Играл в карты, пьянствовал, снимал проституток и все такое прочее, — ответил Том.
   Глория покачала головой. Судя по ее виду, больше всего ей хотелось сейчас забраться обратно в машину и уехать домой. За ними закрылись ворота, перегораживающие Бобби Джоунс-трейл. Глория тяжело вздохнула, и Том почувствовал запах мятных леденцов.
   Том повернулся и увидел Кингзли, дворецкого своего дедушки, который спускался по натертым до блеска ступеням бунгало. Кингзли был почти так же стар, как его хозяин. Он всегда носил длинный черный сюртук, высокий накрахмаленный воротничок и полосатые брюки. Кингзли удалось добраться, не свалившись, до нижней ступеньки и выпрямиться, опираясь на перила.
   — Мы ждали вас, мисс Глория, — скрипучим голосом прокричал он. — И мистера Тома тоже. Вы стали таким симпатичным юношей, мистер Том.
   Том закатил глаза, но мать послала ему такой душераздирающий взгляд, что ему тут же стало немного стыдно, и он спокойно последовал за ней к дому. Дворецкий изо всех сил старался стоять прямо, пока они шли в его сторону, а как только Глория оказалась рядом, поклонился ей. Медленно поднявшись по лестнице, он провел их на веранду, а потом, через белую арку, во внутренний двор. Над крышей дома носились разноцветные колибри. Кингзли открыл дверь и впустил их в прихожую, выложенную белыми и синими плитками. Рядом с дверью стояла китайская стойка для зонтов, в которой красовались штук девять-десять самых разнообразных зонтов. Год назад, во время их предыдущего визита Глен Апшоу сказал Тому, что люди, которые вспоминают о зонтике только в тот момент, когда начинается дождь, обычно крадут их прямо из-под носа своего ближнего. Тому показалось, что дедушка считает, будто они крадут именно его зонты, потому что они принадлежат знаменитому Гленденнингу Апшоу. Возможно, он был прав.
   — Он примет вас в гостиной, мисс Глория, — сообщил дворецкий, отправляясь за своим хозяином.
   Глория вышла вслед за ним из прихожей в широкий коридор, красные плиты которого были покрыты индейскими ковриками. Над закусочным столиком висело испанское оружие, а на самом столике стояла статуэтка пузатого человечка. Глория и Том прошли мимо столика и вскоре оказались в узкой длинной комнате с высокими окнами, выходящими на шикарный песчаный пляж Клуба основателей. Несколько пожилых мужчин сидели в шезлонгах, пожирая глазами девушек в бикини, играющих с пенистыми волнами. Между ними ходил официант, одетый так же, как Кингзли, только в длинном белом фартуке и с блестящим подносом, и предлагал старикам выпивку.
   Том отвернулся от окна и внимательно оглядел комнату. Его мать, успевшая сесть на обитый парчой диванчик, посмотрела на Тома так, словно боялась, что он вот-вот опрокинет дедушкину любимую вазу. Несмотря на то, что окна выходили на залитый солнцем пляж и мерцающую полоску воды, в гостиной было темно, как в пещере. На рояле, на котором никто и никогда не играл, стоял горшок с папоротником, задняя стена представляла собой стеллаж, забитый книгами со странными названиями типа «Протоколы заседаний Королевского географического общества, том LVI» или «Избранные проповеди и эссе Сиднея Смита». Здесь было чуть больше мебели, чем требовалось для того, чтобы чувствовать себя комфортно.
   Глория закашлялась и, когда Том подошел и встал сбоку от нее, глазами указала ему на кресло, стоящее рядом с диваном. Она хотела, чтобы Том сел лицом к двери и мог немедленно встать, как только дедушка войдет в комнату. Том сел в кресло и стал смотреть на собственные руки, сложенные на коленях. Они казались большими и крепкими, и это немного приободрило Тома.
   Ночной кошмар, посещавший Тома, приснился ему впервые в ночь после занятий в танцклассе, и он предполагал, что сон этот имеет прямое отношение к тому, что произошло с ним, пока он спускался по ступенькам. Он не мог бы сказать, в чем эта связь, но... Во сне в воздухе стоял запах дыма и пороха. Справа беспорядочно мерцали то здесь, то там какие-то огоньки, а слева от него было большое голубое озеро. Озеро то ли кипело, то ли дымилось. Перед ним был мир потерь и утрат — мир смерти. Случилось что-то ужасное, и теперь Том бродил среди этих дымящихся осколков неизвестно чего. Пейзаж напоминал ад, но не был адом — настоящий ад таился внутри его. Внутри царили пустота и отчаяние. И вдруг Том понял, что смотрит сейчас на останки себя самого — это мертвое, разрушенное место и было Томом Пасмором. Он сделал несколько шагов, и тут заметил на земле тело женщины со спутанными белокурыми волосами. Ее синее платье было разорвано и лежало рядом бесформенной кучей. Во сне Том опускался на колени и брал на руки это холодное тяжелое тело. Он думал о том, что знает эту женщину, но под другим именем, мысль эта вертелась у него в голове, становилась все навязчивее, и Том со стоном просыпался.
   «Мир наполовину состоит из ночи», — сказала ему когда-то Хэтти Баскомб.
   — Что с тобой, Том? — прошептала мать.
   Том покачал головой.
   — Он идет!
   Они оба выпрямились и улыбнулись в сторону открывающейся двери.
   Первым вошел Кингзли, чтобы распахнуть дверь перед хозяином. В следующую секунду в комнату гордо ступил Гленденнинг Апшоу в своем неизменном черном костюме. Его окружала, как всегда, аура тайной власти, аромат кубинских сигар и ночных заседаний.
   Том и его мать встали.
   — Глория, — дедушка кивнул головой дочери. — Том.
   Глен Апшоу не ответил на их улыбку. Наступившую тишину нарушил доктор Милтон, вошедший в комнату сразу же вслед за Гленом.
   — Какая радость, двое таких людей! — он лучезарно улыбнулся Глории, но та не сводила глаз с отца, ходящего взад-вперед вдоль стеллажей с книгами. Доктор быстро подошел к ней.
   — Здравствуйте, доктор, — Глория подставила ему щеку для поцелуя.
   — Моя дорогая, — несколько секунд он смотрел на Глорию с чисто профессиональным интересом, затем повернулся, чтобы пожать руку Тому. — Ну-с, молодой человек. Я помню, как принимал роды у вашей матери. Неужели это было семнадцать лет назад?
   Том слышал эту речь с небольшими вариациями несчетное число раз, поэтому он ничего не ответил — только пожал пухлую ладонь доктора.
   — Здравствуй, папа, — произнесла Глория, целуя отца, который подошел наконец к ней.
   Доктор Милтон потрепал Тома по волосам и отступил в сторону. Гленденнинг Апшоу отошел от Глории и встал перед внуком. Том нагнулся, чтобы поцеловать его в морщинистую щеку. Она показалась ему ужасно холодной. Глен вдруг резко отступил назад.
   — Мальчик мой, — сказал он, оглядывая Тома с ног до головы. Всякий раз, когда это происходило, Тому казалось, что дедушка глядит прямо сквозь него, не заботясь о том, что видит. Однако на этот раз Том с удивлением заметил, что смотрит на широкое лицо старика сверху вниз — он перерос своего дедушку!
   Доктор Милтон тоже заметил это.
   — Глен, да мальчик же перерос тебя! — воскликнул он. — Тебе непривычно задирать голову, чтобы разглядеть кого-то, не правда ли?
   — Хватит об этом, — отрезал Глен. — Мы все с возрастом усыхаем, и ты — не исключение.
   — Несомненно, — закивал головой доктор.
   — Как ты находишь Глорию?
   — Что ж, давай посмотрим, — доктор снова подошел к матери Тома.
   — Я приехала сюда на ленч, а не на медосмотр, — возмутилась Глория.
   — Да, да, и все-таки осмотри мою девочку, Бони.
   Доктор Милтон подмигнул Глории.
   — Все, что ей необходимо, это побольше отдыхать, — сказал он.
   — А почему бы тебе не выписать ей что-нибудь, — сказал Глен, доставая из ящика стола толстую гаванскую сигару. Он откусил кончик, повертел сигару в пальцах, затем зажег спичку и прикурил.
   Том смотрел, как его дедушка проделывает весь этот ритуал. Его седая шевелюра была достаточно пышной, почти как у Тома. Глен Апшоу по-прежнему выглядел достаточно сильным. Казалось, что он запросто мог бы взвалить себе на спину тяжелый рояль. Он был высок и широк в плечах, и частью ауры, всегда исходившей от Гленденнинга Апшоу, была грубая физическая сила. Пожалуй, было бы слишком ожидать от такого человека, что он будет вести себя как нормальный обыкновенный дедушка.
   Доктор Милтон выписал рецепт и вырвал из блокнота листок.
   — Ваш отец очень просил меня дождаться, пока вы приедете, — сказал он Глории. — Захотел раскрутить меня на бесплатный прием. — Доктор посмотрел на часы. — Что ж, мне пора возвращаться в больницу. Я очень хотел бы остаться на ленч, но у нас в больнице сейчас неладно.
   — Что-нибудь случилось?
   — Ничего серьезного.
   — По крайней мере, пока.
   — Что-то такое, о чем мне необходимо знать?
   — Кое-что. Речь идет об одной из медсестер, — доктор Милтон повернулся к Тому. — Ты, наверное, помнишь ее. Нэнси Ветивер.
   У Тома словно что-то оборвалось в груди, и он снова вспомнил свой ночной кошмар.
   — Конечно, я помню Нэнси, — сказал он.
   — С ее поведением и отношением к работе у нас всегда возникали проблемы.
   — Она была тяжелой женщиной, — сказала Глория. — Я тоже помню ее. Очень тяжелой.
   — И не соблюдала субординацию, — добавил доктор Милтон. — Я позвоню тебе, Глен.
   Дедушка Тома, выпустив облако дыма, кивнул доктору головой.
   — Позвоните мне, если вас по-прежнему будет мучить бессонница, Глория. Том — ты прелестный мальчик. И с каждым днем становишься все больше похож на своего дедушку.
   — Нэнси Ветивер была одной из лучших в больнице, — сказал Том.
   Доктор нахмурился, а Глен Апшоу откинул назад свою массивную голову и внимательно посмотрел на внука сквозь клубы сигаретного дыма.
   — Что ж, — сказал доктор Милтон. — Время покажет. — Он заставил себя улыбнуться Тому, снова сказал всем «до свидания» и вышел из комнаты.
   Слышно было, как Кингзли провожает доктора к выходу и распахивает перед ним дверь, ведущую на террасу. Глен продолжал разглядывать Тома, время от времени поднося к губам сигару.
   — Бони все уладит. Тебе ведь нравилась эта девушка, а?
   — Она просто была очень хорошей сестрой и понимала в медицине гораздо больше, чем доктор Милтон.
   — Это просто смешно, — сказала Глория.
   — Возможно, в Бони больше от администратора, чем от терапевта, — сказал Глен обманчиво спокойным голосом. — Но он всегда прекрасно лечил членов нашей семьи.
   Том увидел, как лицо его матери словно озарилось вспышкой молнии, но она сказала только:
   — Да, это так.
   — Он — лояльный человек.
   Глория мрачно кивнула и подняла глаза на отца.
   — Это ты всегда был лоялен к нему, папа.
   — И он заботится о моей дочери, разве не так? — Старик улыбнулся и снова задумчиво посмотрел на Тома. — Не волнуйся о своей маленькой медсестричке, мальчик. Бони найдет правильный выход из любой ситуации. Не стоит так беспокоиться из-за небольшой заварушки в больнице. Миссис Кингзли готовит нам замечательный ленч, и как только я докурю сигару, мы сможем им насладиться.
   — Я все-таки беспокоюсь по поводу Нэнси Ветивер, — сказал Том. — Доктор Милтон не любит ее. Было бы просто ужасно, если бы он пошел на поводу у своих эмоций, что бы там у них ни случилось.
   — По-моему, это тебе надо постараться не идти на поводу у своих эмоций, — сказал дедушка. — Девушке надо было думать, как себя вести. Бони врач, что бы ты там ни думал о его познаниях в медицине... Он закончил университет, и давно уже лечит нас и почти всех наших знакомых. И еще он главный врач Шейди-Маунт — был главным врачом со дня основания больницы. Бони — один из наших людей.