Густ перехватил голодный взгляд невольницы, устремленный на яства. Не поднимаясь из-за стола, бросил:
   — Подойди!
   Стройная фигура и сильные точеные ноги балерины едва обрисовывались под грубым арестантским платьем. Густ наполнил бокал:
   — Пей.
   Он поднес бокал к ее выпуклым губам:
   — Пей… живо!
   Захлебываясь, морщась, Карина пила один бокал за другим. Когда глаза девушки затуманились, а ноги стали подкашиваться, Густ короткими нервными движениями раздел ее, не оставив на теле даже тесемки. Приказав не двигаться с места, сел, откинувшись в кресло. Несколько минут, не отрывая взгляда от обнаженного тела балерины, затягивался сигарой.
   — Танцуй!
   Карина очнулась от равнодушного оцепенения. Не все ли равно перед кем танцевать? Перед этим молодым развращенным эсэсовцем или перед наглыми и еще более развращенными слугами фашистов? Она танцевала. Желтый свет торшера выхватывал из полутьмы очертания гибкого оголенного тела. Она танцевала под визгливые звуки немецкого походного марша, который изрыгал огромный двенадцатиламповый радиоприемник. Танцевала до тех пор, пока Густ не выключил торшер. Тогда наступила бессонная, еще более отвратительная ночь.
   Перед рассветом Густа разбудил телефонный звонок. Ночь казалась ему и без того короткой. Он швырнул трубку. Но звонок тотчас повторился.
   — В чем дело? — заорал Густ.
   Дежурный эсэсовец торопливо сообщал, что прибыла фрау Матильда и что помощник начальника караула сопровождает ее к дому Шуберта.
   Густ подскочил к кровати и с силой тряхнул спящую. В следующий же момент та была на ногах.
   — Живо! Собирайся!
   Он кидал перепуганной девушке ее вещи и сыпал ругательствами. Пока Карина дрожащими пальцами застегивала пуговицы, Густ торопливо вызвал по телефону Фишера.
   — Продери глаза, сонная свинья. Что? Матильда приехала… Нет, не встречать. Живо ко мне! Ко мне, говорю… Отведешь Карину…
   После их ухода Густ заметался по комнате, сгребая бутылки и рассовывая по буфету посуду. В коридоре уже слышались шаги.
   Когда фрау Матильда вошла в комнату, здесь царил полный порядок. Большими красивыми глазами она оглядела комнату, потом перевела взгляд на помятое лицо мужа. Босиком, в парадном галифе, криво натянутом на живот, он выглядел совсем не таким, каким она его себе представляла. От нее не ускользнула растерянность Густа…
   — Ты рад, что я приехала, дорогой?
   — Конечно. Но почему ты не предупредила…
   Глаза Матильды стали круглыми:
   — Но, Эрих! У нас была бомбежка. Меня не пускала мама. Все-таки я уехала! Опоздала на утренний поезд… И все-таки я здесь!
   Не переодеваясь, Матильда принялась осматривать комнаты. Что-то ее тревожило… Женский инстинкт всегда начеку. Достаточно малейшего намека, и воображение дополнит все остальное.
   Пройдя гостиную, Матильда переступила порог спальни. Она увидела две огромные двуспальные кровати, белоснежные простыни, кружева пододеяльников, большие пуховые подушки… Вдруг Матильда вздрогнула: из обеих подушках — вмятины. Она закусила губу и медленно подошла к мужу. В ее взгляде скользнули недоверчивость и подозрение.
   — Так ты рад моему приезду?
   Густ молчал.
* * *
   После полдника молодая супруга лагерфюрера почувствовала себя усталой. Дабы не выглядеть утомленной на предстоящем банкете, она решила отдохнуть.
   В гостиной на тахте нежилась Альба. Матильда любила животных. Кошка сразу это почувствовала. Она спрыгнула с тахты и потерлась о ногу Матильды. Подсунув под голову подушку, фрау Густ прилегла на тахте. Кошка безмятежно устроилась на животе молодой женщины и, жмурясь, потягивалась под теплой ласкающей ее ладонью.
   Матильда не заметила, как уснула, и не слышала стука в дверь. В коридоре перед дверью стоял в полной офицерской форме майор СС Макс Шуберт. Он пришел на обед, точнее на кошачий обед. Кормление кошек и котов он не доверял никому. Раскладывая по плошкам мясо, Шуберт заметил отсутствие Альбы. Не найдя ее в своих комнатах, Шуберт решил побеспокоить Густа. Он постучал и, не дождавшись ответа, переступил порог. Картина, увиденная лагерфюрером в гостиной, показалась ему настолько умилительной, что душа его наполнилась восторгом.
   Вечером, когда в доме собрался «высший свет» эсэсовского городка, Шуберт не отходил от жены своего заместителя. Семеня тонкими ногами, он вертелся вокруг, услужливо выполняя все ее желания, стремясь всячески угодить фрау Матильде.
   Матильда, в вишневом вечернем туалете из парижского панбархата, с открытой шеей и обнаженными локтями, выглядела эффектно. Ее огромные глаза выражали притворную грусть. Губы, формы круглого цветка, томно улыбались. Она чувствовала на себе взгляды офицеров. Пожалуй, здесь будет не так уж скучно! Изредка Матильда поглядывала на мужа. Молодой, статный и энергичный, он, безусловно, выглядел лучше своих сослуживцев. Но Матильда все еще не могла забыть вмятины на подушках. Кто же был до нее в эту ночь у Эриха? Не меняя выражения лица, она рассматривает дам. Вот фрау Эйзель. Беловолосая, безликая, высокая, с раскачивающимся, будто бесхребетным, станом. Нет, только не она… Далее фрау Ле-Клайре, толстая веснушчатая прусачка. В этой даме нет даже и тени благородства. Следующая фрау Бунгеллер. Она очень молода, у нее прозрачные голубые глаза. Но может ли такая сравниться с нею, с Матильдой? К тому же фрау Бунгеллер совсем недавно стала вдовой и, удрученная горем, не снимает траурного наряда. Ее муж лейтенант Бунгеллер погиб на Восточном фронте, подорвался на мине… Нет, бедной девочке сейчас не до интимных развлечений.
   Далее следует фрау Вельпнер и фрау Шуберт, женщины, у которых приятные похождения остались только в памяти. Если верить словам фрау Шуберт, жена нового коменданта молода и красива. Однако ее муж жесток не только с подчиненными, но и со своей юной супругой. Он держит ее взаперти, ревниво следя за тем, чтобы молодые офицеры, упаси боже, не вздумали любезничать с ней. Он не пустил ее даже и на этот званый банкет. Матильда вновь обрела внутреннее спокойствие. Возможно, что она ошиблась. Ведь Эрих мог спать на двух подушках. Нужно просто забыть об этом неприятном инциденте. И Матильда милостиво обратила внимание на Макса Шуберта. Видя, с какой нежностью он гладит Альбу, она спросила:
   — Вы так любите кошечек?
   Лицо Шуберта расплылось в улыбке:
   — Их нельзя не любить, дорогая фрау. Эти существа совершенно безвинны. Они добры и ласковы. Они никогда не причинят вам зла. Человек в наше время, дорогая фрау, гораздо хуже животных. Вы еще молоды, но придет время, и вы в этом убедитесь.
   — Я тоже люблю кошек, — Матильда протянула ладонь к белой пушистой шерсти Альбы.
   Фрау Шуберт и Густ между тем пригласили гостей к столу. Предвкушая удовольствие, они стали шумно рассаживаться. Матильда сразу отметила обилие всевозможных закусок и напитков. Она не догадывалась, что марочный коньяк, сверкающий в граненых бутылках и притягивающий к себе взгляды мужчин, взят ее мужем из посылки, присланной бывшему бельгийскому министру, замученному в Бухенвальде. Матильда не знала, что прозрачные бутылки новозеландского рома, который в ее семье употреблялся только как лечебное средство, изъяты Густом из объемистой посылки, присланной антифашисту польскому графу его родичами из Австралии, а бутылки шампанского в дубовых резных ведерках со льдом пришли из Франции. Тот, кому они предназначались, был расстрелян. Не знала молодая фрау и о том, что шоколад, наваленный горкой на серебряном блюде, предназначался умирающему от истощения в Малом лагере Бухенвальда голландскому финансисту, что многие закуски, украшавшие стол, изъяты из посылок международного общества Красного Креста.
   В тот момент, когда офицеры и фрау подняли бокалы, дверь гостиной распахнулась и в комнату, словно ветер, ворвалась сияющая, с огненно-рыжими волосами фрау Эльза. То, что произошло при ее появлении, неприятно поразило Матильду. Мужчины вскочили и, опережая друг друга, уступали ей место. Майор Говен, капитан Эйзель и даже начальник гестапо Ле-Клайре, так томно поглядывавшие на Матильду, теперь толпились около этой рыжей с бесстыдно выпяченными бедрами женщины. Матильда поморщилась. По ее мнению, им не стоило бы воздавать столько внимания другой, когда здесь находится она, Матильда.
   Фрау Эльза, окинув насмешливым взглядом сидящих за столом, подняла золоченый фужер и бесцеремонно выкрикнула:
   — За Великую Германию! За молодых и красивых офицеров!
   Офицеры закричали «Хох!» и потянулись бокалами к поднятой руке, Эльзы. Стараясь перекричать возгласы эсэсовцев, фрау Эльза воскликнула:
   — Господа, я не вижу около себя Густа! Я хочу выпить с самым молодым и самым красивым офицером Бухенвальда!
   Оберштурмфюрер Эрих Густ, сидевший рядом с супругой, почувствовал неловкость.
   — Я требую Густа! Я хочу выпить за вас, Эрих!
   Золоченый фужер фрау Эльзы и бокал Густа с дрожащим звоном соединились. Офицеры снова закричали «Хох!». Матильда, ревниво следившая за этой сценой, вдруг заметила на пальце жены коменданта массивное золотое кольцо, в которое был вделан черный бриллиант. Сверкающий всеми цветами, черный камень поразил ее воображение. О такой ценности молодая дочь обедневших баронов фон Рабфальциг могла только мечтать. Это подействовало на нее ошеломляюще. Матильда вдруг показалась себе не интересной бедной замухрышкой. И в огромных карих глазах жены старшего лейтенанта появилась настоящая грусть.
   Когда на первый танец Густ был приглашен Эльзой Кох, Матильда уже держала себя в руках. Повлажневшими глазами она отыскала Макса Шуберта, и тот мгновенно подлетел к ней. Танцевать Матильде не хотелось, и лагерфюрер Шуберт расположился рядом в кресле, чтоб развлекать супругу своего заместителя.
   Черный бриллиант неприятно поразил еще одного. человека, присутствовавшего на банкете. Этим человеком был майор Адольф Говен. Он заметил хорошо знакомое ему кольцо на пальце фрау Эльзы в ту же секунду, как только она распахнула двери гостиной. Майор прекрасно помнил, что этот черный бриллиант прежде украшал руку Старшего лейтенанта Густа. И теперь главный врач ревниво следил за ритмичными движениями фрау Эльзы, которая, танцуя, чересчур близко прижималась к Густу.
   От невеселых размышлений Говена отвлек голос захмелевшего старшего врача больницы капитана Эйзеля.
   — Если мы проиграем войну, то всем нам несдобровать. Я в это твердо верю. А раз так, то надо отправить на тот свет как можно больше евреев и коммунистов. Я их умертвляю с помощью шприца, которым ввожу быстродействующие яды и даже, представьте себе, бензин и керосин. Недавно я вводил карболовую кислоту одному старому жиду, так тот, подлец, успел мне крикнуть:
   «Всех не уничтожить!» А мне кажется, можно уничтожить всех. Я, например, после этого рационализировал свою работу. Принимаю сразу по три заключенных, и пропускная способность намного увеличилась!
   Говен вмешался в разговор:
   — Глупости. Черт возьми, плохо вы знаете фюрера! Недавно я был в Берлине, в управлений охранных отрядов СС, и там узнал приятнейшую новость: заканчивается испытание нового оружия колоссальной мощности. Вы даже и не представляете себе, что это за сила! Двух-трех таких бомб вполне достаточно, чтобы смести с лица земли такой город, как Москва или Лондон. Великая Германия еще покажет себя!
   Майор Адольф Говен увлекся. Эти слова привлекли внимание офицеров, и они столпились вокруг него.
   — Фюрер уверенно смотрит в будущее. Он утвердил план использования людских ресурсов оккупированных территорий. Гениальный план расширить «жизненное пространство» за счет Франции, Чехословакии, Украины, Польши будет выполнен. Смею вам сообщить, что мы получили секретное указание начать подготовку к массовой стерилизации населения этих территорий. Это даст нам хорошую рабочую силу, которая в течение двадцати-двадцати пяти лет, пока увеличится наша нация, сама по себе исчезнет, не оставляя потомства.
   А в другом конце гостиной Шуберт и Густ внимательно слушали начальника гестапо. Ле-Клайре шептал:
   — Наш тюрингский фюрер Заукель начал переправлять свои капиталы в швейцарский банк…
   Фрау Матильда дотронулась до руки Густа, лежащей у нее на коленях:
   — Дорогой, мне не совсем понятно, о чем он говорит.
   Густ улыбнулся наивности жены. Привлек ее к себе.
   — Я все объясню, только не здесь… Я соскучился…
   Ощущая на своей талии сильную руку мужа, Матильда улыбалась. В голове ее шумело от выпитого. Фигуры людей расплывались. И все-таки она отыскала взглядом Эльзу Кох. Та сидела у окна, откинув голову на спинку кресла, и глядела в потолок опустошенным взглядом. Матильда прочла в этом взгляде тоску, одиночество, разочарованность. Значит, и у этой бухенвальдской львицы не все так благополучно, как кажется? Могла ли знать фрау Матильда, что вчера, после вечерней проверки, был расстрелян молодой отчаянный уголовник Артур, любовник Эльзы. В ушах Эльзы еще звучали процеженные сквозь зубы слова мужа, нагрянувшего в Бухенвальд так неожиданно:
   — Этот парень был болтлив… Советую тебе отказаться от своих привычек.
   Фрау Эльза встряхнула рыжими кудрями, как бы сбрасывая с себя тяжесть воспоминаний. В глазах ее вспыхнул прежний голубой пламень. Она устремилась к столу. Схватила бокал, наполненный коньяком.
   — Господа! За Германию! За фюрера!
   Пустой бокал со звоном разбился о паркет. Этого было достаточно, чтобы встряхнуть осовевших офицеров и вновь привлечь внимание к себе. Эсэсовцы с криками «Хайль!» стали опустошать бутылки. На пол полетели опорожненные бокалы. И среди пьяного гвалта, выкриков, звона выделялся зовущий, властный голос фрау Эльзы.
   Притихшая и ошеломленная Матильда в ужасе отпрянула, когда увидела фрау Эльзу, в диком порыве взлетевшую на стол. Фрау Шуберт ахнула: ее любимое фарфоровое блюдо хрустнуло под зеленой туфлей осатаневшей женщины.
   — За Великую Германию!
   Лицо Эльзы горело. Казалось, что и на голове ее, вместо волос, пылает костер. Залпом опорожнив бокал, она запела:
 
Германия, Германия превыше всего…
 
   Пьяные эсэсовцы схватились за руки, образовав вокруг стола кольцо. В открытые окна несся дикий рев:
 
Германия, Германия превыше всего…
 
   Матильде никогда не приходилось бывать на эсэсовских попойках. Хруст стекла под сапогами, расстегнутые обвисшие мундиры, пьяные вытаращенные глаза…
   Вдруг в дверях в сопровождении конвоя появился комендант Бухенвальда штандартенфюрер Пистер.
   — Прекратить! — заорал он.
   Голос коменданта потонул в пьяном реве. На него не обращали внимания. Побледневший Пистер выхватил пистолет. В комнате грохнули выстрелы.
   Ошалевшие офицеры застыли. Кривя губы, уничтожающе оглядывая собравшихся, штандартенфюрер выругался:
   — Сволочи! Пируете! На севере Франции высадили десант… Открылся второй фронт.

Глава тридцатая

   Гитлеровская империя трещит по всем швам, как идущий ко дну старый пароход. Вести о победоносном наступлении советских войск передаются из уст в уста, волнуют весь Бухенвальд. У фашистов дела плохи. В Германии объявлена очередная тотальная мобилизация. Большинство подразделений эсэсовской дивизии «Мертвая голова» по приказанию имперской канцелярии сняты с охраны Бухенвальда и брошены на восток, на затычку многочисленных прорывов фронта. Их место заняли солдаты стареющих возрастов, среди которых немало участников первой империалистической войны. Новые охранники ведут себя тише, не зверствуют. Но зато оставшиеся эсэсовские палачи «трудятся» не покладая рук. Чувствуя, что скоро наступит час расплаты и им не сдобровать, они стремятся как можно больше людей отправить в крематорий.
   Известие о втором фронте, о высадке союзнических войск взбудоражило заключенных. Новость облетела все бараки, объединяя в одну семью всех антифашистов.
   После обеда двадцать пятого августа к Андрею заглянул француз Поль Рэнуар, тот самый, который не раз вместе с Шарлем был судьей на ринге. Он принес подарок от французских патриотов — маленькую плитку шоколада и кусочек копченого окорока.
   — Мой друг получил посылку от Красного Креста, — пояснил он.
   Видя, что Бурзенко не понимает, Поль гвоздем начертил на столе флаг с крестом и полумесяцем. Андрей закивал головой.
   — Спасибо, друг. Скоро Гитлер капут! Рот фронт!
   — Фронт, фронт, — утвердительно кивнул Поль Рэнуар, — цвей фронт!
   И тут же нарисовал очертания Франции, Англии, провел жирные стрелы, изобразил самолет и написал цифру.
   — О! — многозначительно произносил Поль. — Цвей фронт! Цвей фронт!
   — Сервус! — ответил Андрей французу словом, которое обозначало в Бухенвальде солидарность, дружбу, совместную борьбу.
   — Сервус, друг, сервус!
   В это время раздался рев сирены. Узники переглянулись. Тревога днем? Что это значит? Побег?
   Однако сирена завывала по причине совсем иного рода.
   — Лагерь, слушай! Воздушная тревога! Воздушная тревога! Воздушная тревога!
   Как бы в подтверждение этих слов в эсэсовском городке заговорили скорострельные пушки.
   — Зенитки, — определял Андрей. — Зенитки, понимаешь?
   Поль широко улыбался и кивал головой.
   Над Бухенвальдом показалась эскадрилья боевых машин.
   Рев сирены, выстрелы зениток, гул бомбардировщиков вселяли в души узников не страх, а надежду, радость, восторг. Первая воздушная тревога! Бейте, незнакомые друзья! Жгите проклятый лагерь! Уничтожайте военные заводы.
   Над Бухенвальдом, случалось, и прежде пролетали соединения английских и американских бомбардировщиков. Узники глядели на них, закинув головы, и гадали: какой город идут бомбить?
   А сегодня самолеты с ревом устремились на Бухенвальд. Вот ведущий заходит в пике. От серебристых крыльев самолета отрываются черные точки. Они летят, оставляя за собой белые хвосты дыма.
   В поселке эсэсовцев раздался оглушительный взрыв. За ним второй, третий… Там, где находились цеха военного завода, в воздух поднялись фонтаны земли и дыма. Вверх взлетели железобетонные глыбы, деревья, кирпичи…
   Андрей потянул француза на крышу блока:
   — Скорей, скорей!
   Бурзенко ликовал. Забывая об опасности, он снял свой колпак и размахивал им:
   — Давай! Еще! Сыпь!
   Поль, впервые попавший под бомбежку, побледнел и, широко раскрыв глаза, смотрел на земляные фонтаны взрывов, рушащиеся стены, пылающие дома…
   Вдруг он вытянул руку, показывая на горящую эсэсовскую казарму:
   — Новак! Чех Новак!
   Из пылающего здания неслись крики недобитых эсэсовцев. В охваченную пламенем казарму, закрывая лицо рукой, бросился человек. Андрей заметил, что одет он в синюю униформу, какую носили заключенные, работавшие в канцелярии.
   Через несколько минут Новак выскочил из казармы. Он тащил какой-то тяжелый ящик. Остановился, передохнул, Потом рывком поднял ящик на плечо и, сгибаясь под тяжестью, побежал.
   У Андрея невольно вырвалось радостное восклицанье. В таких плоских ящиках обычно хранят патроны или гранаты. Так вот зачем Новак, рискуя жизнью, бросался в охваченную пламенем казарму! Молодчина!
   Вокруг смельчака свистели пули. Он попал под двойной обстрел. Самолеты на бреющем полете поливали свинцом эсэсовские казармы, и в то же время по герою открыли стрельбу нацисты, сидевшие на сторожевых вышках. До спасительного поворота, до канцелярии оставались считанные метры. Еще немного и чех окажется в безопасности. Несколько заключенных, пренебрегая обстрелом, спешили ему навстречу.
   Но донести ящик, добежать до укрытия Новаку не удалось. Рядом с героем разорвалась небольшая авиабомба. Бурзенко увидал, как на плечах храбреца вспыхнуло яркое пламя. Раздался оглушительный треск…
   Так геройски погиб чешский патриот, член подпольной организации Новак.
   В Бухенвальде воцарилась напряженная тишина. Над военным заводом столб черного дыма: пылают оружейные цеха, склад горючего. Дым окутал и эсэсовский городок. Одна казарма разрушена, другая горит. Пострадали отдельные виллы. Из укрытий и убежищ, озираясь, вылезают эсэсовцы. Перепачканные глиной, злые, напуганные. Некоторые из них впервые познакомились с войной.
   В офицерском городке, куда Андрей попал с командой для расчистки завалов, пожарники-заключенные неторопливо поливали горящую казарму из шлангов. Слева от центральной аллеи тлела гора старых деревянных башмаков. Черный дым застилал дорогу, ел глаза.
   — Сюда, пожалуйста! Сюда, пожалуйста! — навстречу команде спешил растрепанный и растерянный Ле-Клайре.
   Андрей сразу узнал мордастого начальника гестапо, вспомнив, как Ле-Клайре его допрашивал, усмехнулся: что, гадюка, не нравится!?
   — Сюда, пожалуйста! — у Ле-Клайре дрожат руки. — Пожалуйста, что-нибудь… хоть фотографии.
   У гестаповца погибла вся семья: жена, двое детей и прислуга.
   Узники не спеша стали разбирать груду кирпича, все, что осталось от дома одного из главных палачей Бухенвальда.
* * *
   — Андрей, ну-ка, попробуй вареньица, — Григорий Екимов протягивает открытую помятую железную банку. Губы Григория измазаны: он ел без ложки.
   Бурзенко отхлебывает прямо из банки. И немцы умеют варить хорошее вишневое варенье!
   Другая группа заключенных у казармы грузит на автомашину трупы погибших гитлеровцев. Грузят с удовольствием: убитых много. Комендант велел трупы отвозить в крематорий. Сейчас не до почестей.
   Андрей вернулся в лагерь поздно, к вечерней поверке. Он выложил на стол найденные продукты: банку сгущенного молока, несколько кусочков грязного сахара, пачку сигарет.
   — Закуривай, ребята!
   Пачку сразу же опустошили. Затягиваясь, узники оценивали:
   — Настоящие. Из душистого табачка.
   У других участников спасательных работ «улов» оказался богаче: кусок соленого свиного сала, часть окорока, полголовки сыра, мятая пачка галет. Староста блока Альфред Бунцоль разделил продукты на равные части и раскланялся:
   — Прошу к столу!
   Алексей Мищенко, отправляя свою порцию сала в рот, блаженно улыбается:
   — За упокой души паразитов… Дай боже — завтра то же!
   Узники в отличном настроении. Теперь каждый из них почувствовал близость свободы, близость избавления. То, что годами казалось несбыточной мечтою, становилось реальным. И это наполняло сердца пленников солнечным светом. Люди снова почувствовали себя людьми!
   Узники собираются группами вокруг русских. Тема разговора одна: война и победы советских войск. Теперь все поняли: немцев можно победить!
   Григорий Екимов, участник боев под Сталинградом, вспоминает, как зимой брали в плен командующего немецкой армией.
   — Вылазит чучело, закутанное в платки пуховые, и машет куском белой простыни. Сдается, значит. А за ним из подвала гастронома выползают тощие полковники да генералы. Приветствуют нас поднятыми руками…
   Григорий рассказывает эту историю в тысячный раз, но сегодня она звучит по-новому.
   До глубокой ночи барак не спал. То там, то здесь слышался жаркий шепот, приглушенный разговор.
   А когда сон начал клонить к жестким подушкам разгоряченные головы, в бараке неожиданно появился Альфред Бунцоль. В такое позднее время он обычно никогда не заходил. Андрей поднял голову, взглянул на старосту и по его лицу понял, что стряслась какая-то беда.
   Бунцоль торопливо подошел к выключателю и погасил свет. В ту же секунду раздался чей-то властный голос:
   — Товарищи! Внимание!
   Бурзенко приподнялся на локтях. Голос очень знаком. Где он его слышал? Андрей напряг память. Ах, вот где! В 7-м бараке, ночью, когда готовились подавлять вылазку зеленых. Это был голос Николая Кюнга.
   — Товарищи! Сегодня нам удалось узнать о новом чудовищном преступлении фашистов. По секретному приказу Гитлера неделю назад здесь, в Бухенвальде, во дворе крематория был зверски убит вождь немецкого пролетариата, председатель Коммунистической партии Германии товарищ Эрнст Тельман.
   Барак словно качнуло. Узники вскочили с постелей:
   — Тельман?
   — Неужели?
   Покрывая гул, снова зазвучал голос Кюнга:
   — Товарищи! Почтим память нашего дорогого товарища Эрнста Тельмана минутным молчанием.
   В блоке наступила траурная тишина. Склонив голову, Андрей вспомнил о том, что учился в школе, носящей имя несгибаемого коммуниста, огромный портрет которого вывешивался над парадным подъездом по праздничным дням, вспомнил школьные вечера, посвященные мужественному вождю немецкого пролетариата.
   Когда староста вновь включил свет, Кюнга в блоке уже не было. Бунцоль медленно обвел пленных невидящими глазами и, согнувшись, пошел к выходу. Ему было особенно тяжело. Тельмана он знал лично. Вместе с ним он принимал участие в организации забастовок гамбургских рабочих, дрался в рядах спартаковских отрядов…

Глава тридцать первая

   Ужасная весть об убийстве Тельмана сплотила всех антифашистов Бухенвальда. Опасаясь массового бунта, комендант приказал удвоить наряды солдат на сторожевых вышках. Эсэсовцы получили строгое предписание следить за настроением узников и в случае чего патронов не жалеть. Сотни провокаторов и предателей рыскали по лагерю. В помощь потерявшим влияние зеленым была брошена большая банда уголовников из концлагеря Дахау.