Хэс отложил карточку и взглянул на приложенный к ней листок синей бумаги.
   – Это он, на этот раз без ошибки, м-р Маркхэм. Послушайте только: «Тони (Щеголь) Скил. Два года в Эльмирском реформатории, с 1902 по 1904. Год в Балтиморской окружной тюрьме, за воровство – 1906. Три года в Сен-Квентине, за вооруженный грабеж – с 1908 по 1911. Арестован в Олбани за кражу со взломом – 1913. Провел два года в Синг-Синге – с 1914 по 1916».
   Он сложил листок и сунул его в карман вместе с карточкой. – Чудный маленький обзор.
   – Этот вам нужен был? – спросил невозмутимо Беллами.
   – Еще бы! – Хэс почти развеселился.
   Беллами помедлил, выжидающе поглядывая одним глазом на Маркхэма, тот, будто внезапно вспомнив о чем-то, достал из стола ящик с сигарами и указал на него Беллами.
   – Весьма обязан, сэр, – отозвался Беллами, выуживая оттуда пару сигар, и, осторожно положив их в жилетный карман, удалился.
   – Разрешите, я позвоню по вашему телефону, – м-р Маркхэм? сказал Хэс. Он вызвал бюро уголовных преступлений. – Найдите-ка Тони Скила-Щеголя и сразу же давайте его сюда, – приказал он Сниткину. – Его адрес найдите в регистратуре и прихватите с собой Бэрка и Эмери. Если он удрал, поднимите всех на ноги, но отыщите его. И слушайте, обыщите его квартиру. Там вряд ли есть инструменты, но меня интересует отмычка в одну и три восьмых дюйма, с зазубриной… Я буду в центре через полчаса.
   Он повесил трубку и потер руки.
   – Вот теперь все в порядке, – весело сказал он.
   Ванс отошел к окну и стоял, глядя на «Мост Вздохов», глубоко засунув руки в карманы. Он медленно обернулся и задумчиво уставился на Хэса.
   – Это не подойдет, – сказал он. – Ваш приятель, Щеголь, мог взломать тот чертов ларец, но у него не та голова, с которой можно было проделать все остальные штуки в тот вечер.
   Хэс был непоколебим.
   – Я не френолог, я сужу не по голове, а по отпечаткам пальцев.
   – Это самое грустное заблуждение в методах расследования, – ласково возразил Ванс. – Не так-то просто, как вам кажется, будет найти преступника в этом случае. Все чертовски запутано. А это совершенство, чье изображение вы храните у сердца, еще больше нас запутывает.

ГЛАВА 10
ВЫНУЖДЕННОЕ ИНТЕРВЬЮ
(вторник, 11 сентября, 8 ч. вечера)

   Маркхэм, как обычно, поехал обедать в Стюйвезент-Клуб и пригласил туда же нас с Вансом. Он, несомненно, рассчитывал на наше присутствие за столом как на защиту от случайных знакомых, потому что не был в настроении удовлетворять всеобщее любопытство. Еще днем пошел дождь, а к концу обеда он уже лил как из ведра и угрожал не прекратиться до поздней ночи. Пообедав, мы нашли спокойный уголок в диванной и расположились там, закурив сигары.
   Не успели мы поговорить и пятнадцати минут, как полный человек, с широким красным лицом и редкими седыми волосами, не спеша подошел к нам мягкой, самоуверенной походкой и пожелал Маркхэму доброго вечера. Хотя я не был знаком с ним, но знал, что это Чарльз Кливер.
   – Вычеркните из своего блокнота пометку, что вам надо повидаться со мной. – Он говорил удивительно тихим и высоким для человека его размеров голосом.
   Маркхэм встал и, пожав ему руку, представил его Вансу и мне – хотя, кажется, одно время Ванс был с ним немного знаком. Кливер взял стул, предложенный Маркхэмом, уселся и, достав сигару, тщательно обрезал кончик золотыми маленькими ножницами, висевшими на тяжелой часовой цепочке, провел губами по сигаре, чтобы смочить ее, и с наслаждением затянулся.
   – Простите, что беспокою вас, м-р Кливер, – начал Маркхэм, – но как вы, возможно, знаете из газет, молодая женщина по имени Маргарет Оделл убита вчера вечером в своей квартире на 71-й улице.
   Он замолчал. Казалось, он обдумывал, как получше подойти к самому щекотливому предмету разговора, а может быть, надеялся, что Кливер сам подтвердит факт своего знакомства с девушкой. Но ни один мускул на лице того не дрогнул и через мгновение Маркхэм продолжал.
   – Наводя справки о жизни Маргарет Оделл, я выяснил, что в числе ее близких знакомых были и вы.
   Он опять остановился. Кливер чуть заметно поднял брови, но ничего не сказал.
   – Дело в том, – продолжал Маркхэм, слегка раздраженный осмотрительным выжиданием Кливера, – что вас видели с ней много раз в течение почти двух лет. Естественно, я заключил, что ваш интерес к мисс Оделл был не случаен.
   – Да?
   – Да, – отозвался Маркхэм. – Могу добавить, м-р Кливер, что сейчас не стоит уклоняться от ответов. Я говорю с вами в значительной степени неофициально, так как полагаю, что вы могли бы помочь мне в расследовании этого дела. Могу сообщить вам, что один человек уже находится у нас под серьезным подозрением и мы намереваемся арестовать его в ближайшие дни. Но, во всяком случае, мы нуждаемся в помощи и именно поэтому я попрошу вас уделить мне несколько минут.
   – А как я могу вам помочь? – лицо Кливера было неподвижным, на нем шевелились только губы, когда он говорил.
   – Зная молодую женщину так хорошо, – терпеливо объяснил Маркхэм, – вы, конечно, располагаете некоторыми сведениями из ее личной жизни, которые помогли бы пролить свет на это зверское убийство.
   Кливер молчал некоторое время. Он перевел глаза на стену прямо перед собой, но больше не шевельнул ни одним членом.
   – Боюсь, что не смогу быть вам полезным, – сказал он наконец.
   – Вы ведете себя не так, как можно было ожидать от человека, совесть которого вполне чиста, – заметил Маркхэм с раздражением.
   Кливер устремил на прокурора пытливый взгляд.
   – Какое отношение имеет то, что я эту девушку знал, к убийству? Она не сообщила мне, кто ее должен убить. Она даже не говорила мне, что знала кого-то, кто намеревался задушить ее. Если бы она знала об этом, она, вероятно, сумела бы этого избежать.
   Ванс сидел рядом со мной, немного на отлете от остальных, перегнувшись ко мне, он прошептал мне на ухо:
   – Маркхэм против другого юриста – бедняжка. Незавидное положение.
   Но как бы неблагоприятно ни началась для Маркхэма эта стычка, она скоро превратилась в жестокий бой, в результате которого Кливер полностью капитулировал. Маркхэм, несмотря на свою мягкость и вежливость, был беспощадным и находчивым противником и скоро выудил из Кливера важные сведения. В ответ на его уклончивое ироническое возражение Маркхэм быстро выпрямился и подался вперед.
   – Вы тут не на суде выступаете в собственную защиту, м-р Кливер, – резко сказал он, – насколько бы вы себе ни казались подходящим для этой роли.
   Кливер откинулся назад, ничего не ответив. Маркхэм, прищурившись, изучал его лицо, пытаясь на нем что-либо прочесть. Но Кливер сохранял флегматичное выражение лица, казалось, он решил, что его эмоции не удастся прочесть никому. Наконец, Маркхэм откинулся на спинку своего кресла.
   – Впрочем, не имеет большого значения, – равнодушно заметил он, – будем ли мы с вами обсуждать это сегодня в клубе. Если вы предпочитаете, чтобы вас доставили утром в прокуратуру, я буду к вашим услугам.
   – Ваше дело, – произнес Кливер враждебно.
   – И дело репортеров написать об этом в газетах, – сказал Маркхэм. – Я объясню им положение вещей и дам подробный отчет о нашей беседе.
   – Но мне нечего вам рассказать, – Кливер внезапно заговорил мирным тоном: угроза появления его имени в печати подействовала.
   – Вы мне уже говорили об этом, – холодно ответил Маркхэм, – поэтому разрешите пожелать вам всего доброго.
   Он обернулся к нам с Вансом с видом человека, окончившего неприятный разговор. Однако Кливер не двинулся с места. Он задумчиво курил в течение одной-двух минут, затем засмеялся коротким сухим смешком, который даже не изменил выражение его лица.
   – О, дьявол, – проворчал он, стараясь казаться добродушно-веселым. – Как вы сказали, я ведь не на суде… Что вы хотите знать?
   – Я вам уже сказал. – В голосе Маркхэма слышалось скрытое любопытство. – Вы знаете, что мне нужно. Как жила Оделл? С кем была близка? Кто имел причины для ее устранения? Кто был ее врагом? Все, что может привести к объяснению ее смерти… И, между прочим, – сухо добавил он, – все, что может освободить вас от подозрения в прямом или косвенном участии в этом деле.
   При последних словах Кливер взвился и негодующе запротестовал. Но тут же он изменил свою тактику. Презрительно улыбнувшись, он достал кожаный бумажник и, вынув оттуда сложенный листок бумаги, подал его Маркхэму.
   – Мне не составляет труда оправдаться, – заметил он. – Вот что было вручено мне за недозволенное превышение скорости возле Бунтона, Нью-Джерси. Обратите внимание на дату и на точное время: 10 сентября – вчера, половина двенадцатого ночи. Ехал в Хоунхэтконг и попался полицейскому на мотоцикле, когда проезжал Бунтон. Завтра утром надо явиться в суд. Чертовски непокладистые эти загородные констебли.
   Он пытливо взглянул на Маркхэма.
   – Вы не могли бы это уладить? У меня масса дел завтра, а из-за этой чертовой поездки…
   Маркхэм, небрежно просмотревший повестку в суд, сунул ее карман.
   – Постараюсь что-нибудь сделать для вас, – пообещал он, любезно улыбаясь. – А теперь расскажите мне все, что знаете.
   Кливер в раздумье попыхивал сигарой. Затем, откинувшись в кресло и положив ногу на ногу, он заговорил с кажущейся откровенностью.
   – Сомневаюсь, что смогу вам помочь… Мне нравилась Канарейка, как ее прозвали, я даже был одно время порядочно привязан к ней. Делал массу глупостей, писал ей идиотские письма, когда был на Кубе в прошлом году. Даже снялся с ней вместе в Атлантик-Сити. – Он сделал гримасу, выражающую досаду на себя. – Потом она сделалась равнодушной и холодной, несколько раз отменяла наши свидания. Я спросил, какого черта все это значит, но в ответ услышал только требование денег.
   Он остановился и посмотрел на кончик сигары. В его прищуренных глазах мелькнула злобная ненависть, на щеках выступили желваки.
   – Тут не стоит врать. У нее были эти письма и фотографии, она выудила из меня приличную сумму, прежде чем я получил их обратно…
   – Когда это было?
   Наступило мгновенное колебание.
   – В июне этого года, – ответил Кливер. Дальше он вдруг заторопился. – Мистер Маркхэм, – в его тоне слышалась горечь, – я не хочу поливать грязью мертвых, но эта женщина была самой изощренной, хладнокровной шантажисткой, какую я только встречал. И надо еще сказать, что я у нее был не единственный источник дохода, были и другие… Я случайно знаю, что она порядочно пообчистила Луи Мэнникса – он рассказывал мне об этом.
   – А другие имена вы можете назвать? – спросил Маркхэм, пытаясь скрыть свое нетерпение. – Я уже слышал о Мэнниксе.
   – Нет, не могу, – ответил с сожалением Кливер. – Я встречал Канарейку с разными людьми, последнее время особенно часто с одним. Но я никого из них не знаю. Я думаю, дело с Мэнниксом давно уже умерло и похоронено. Тут для вас нет ничего интересного. Но есть и другие, более поздние, чем Мэнникс, которые могли бы вам облегчить дело, если бы вы сумели их найти. Я сам легко смотрю на вещи и принимаю их такими, какие они есть. Но существуют люди, которые дошли бы до белого каления, если бы она проделала с ними то же самое, что и со мной.
   Несмотря на свою исповедь, Кливер отнюдь не произвел на меня впечатление покладистого малого, «легко смотрящего на вещи», а, скорее, показался холодным, скрытным, волевым человеком, неподвижность которого обусловливалась хитрой политикой. Маркхэм пристально изучал его.
   – Так вы думаете, что своей смертью она могла быть обязана мести какого-нибудь разоренного поклонника?
   Кливер тщательно взвесил свой ответ.
   – Кажется вероятным, – наконец сказал он. – Она должна была до этого докатиться.
   После короткой паузы Маркхэм спросил:
   – Вы случайно не знали молодого человека, в котором она принимала участие – невысокий, приятной наружности, светлые усики, голубые глаза, по имени Скил?
   Кливер насмешливо фыркнул.
   – Это не по ее специальности – она не интересовалась молодыми людьми, насколько я знаю.
   В этот момент мальчик-посыльный подошел к Кливеру.
   – Простите за беспокойство, сэр, вашего брата вызывают по телефону. Сказали, что по важному делу, а так как его нет сейчас в клубе, телефонист подумал, что, может быть, вы знаете где он.
   – Откуда я знаю, – огрызнулся Кливер. – Не приставайте ко мне никогда с этими его звонками.
   – Ваш брат сейчас в Нью-Йорке? – рассеянно спросил Маркхэм. – Я знавал его когда-то. Он ведь из Сан-Франциско?
   – Да, фанатичный калифорниец. Приехал в Нью-Йорк на пару недель, чтобы возвратившись, еще больше оценить Фриско.
   Мне показалось, что это было сказано неохотно, и вообще у меня создавалось впечатление, что Кливер был чем-то обеспокоен. Маркхэм, видимо, был слишком захвачен стоящей перед ним проблемой, и не замечал раздраженного вида собеседника, который сейчас же вновь обратился к теме об убийстве.
   – Я знаю человека, который раньше интересовался Оделл, может быть, это тот самый, кого вы ищите, – высокий, лет сорока пяти, с седыми усами (я понял, что он описывает Спотсвуда). Я видел их вместе у Мокена на прошлой неделе.
   Маркхэм был разочарован.
   – К сожалению, он вне подозрений… но не он же один был близок с девушкой… Может быть, вы все-таки пороетесь в памяти и припомните еще кого-нибудь?
   Кливер, казалось, задумался.
   – Если вас интересует просто, кто пользовался ее доверием, – сказал он, – то я мог бы назвать доктора Линдквиста, доктор Лмбруаз Линдквист, кажется, он живет где-то возле Лексингтон-авеню. Но не знаю, сможет ли он вам чем-нибудь помочь. Правда, одно время он был к ней очень привязан.
   – Вы хотите сказать, что этот доктор Линдквист проявлял к ней не только профессиональный интерес?
   – Боюсь это утверждать. – Кливер курил некоторое время, как бы взвешивая в уме свои слова. – Во всяком случае, факты таковы: Линдквист – известный в свете специалист – сам себя он называет невропатологом, кажется, он заведует чем-то вроде частного санатория для нервнобольных женщин. У него должны быть деньги, он человек с положением, точь в точь такой, каких выбирала себе Канарейка в качестве источника дохода. И могу сказать, что он навещал ее гораздо чаще, чем мог бы навещать врач. Я однажды налетел на него, заглянув к ней, и, когда она нас познакомила, он даже не потрудился быть вежливым.
   – Это, конечно, слегка проясняет дело, – без особого подъема отозвался Маркхэм. – Больше вы ни о ком не знаете?
   Кливер покачал головой.
   – Нет, ни о ком.
   – И она никогда не говорила, что кого-нибудь боится, или чувствует к кому-нибудь нерасположение?
   – Ни слова. Меня просто ошеломила ее смерть. Я не читаю газет, кроме утреннего «Геральда» и, конечно, «Ежедневного бюллетеня бегов» по вечерам. А так как в утренних газетах ничего не было об убийстве, то я услышал о нем перед самым обедом. Ребята в биллиардной разговаривали об этом, и я вышел и купил газету. Если бы так не случилось, я мог бы и не узнать ничего до завтрашнего утра.
   Маркхэм проговорил с ним до половины девятого, но больше не смог выяснить ничего… Наконец Кливер встал, собираясь уйти.
   – Очень сожалею, что не сообщил вам больше, – сказал он. Сейчас его румяное лицо сияло, и он пожал Маркхэму руку самым дружеским образом.
   – Вы справились с этим старым мошенником довольно удачно, – заметил Ванс, когда Кливер ушел. – Но в нем есть что-то чертовски странное. Переход от этого стеклянного взгляда к откровенной болтливости был слишком внезапным. Может быть, я пристрастен, но на меня он не произвел впечатления неподкупного поборника истины. Возможно, это потому, что мне не понравились эти его холодные выцветшие глаза, они как-то не вяжутся с его откровенными излияниями.
   – Мы можем простить ему кое-что в связи с его затруднительным положением, – великодушно ответил Маркхэм. – Не очень-то приятно признаваться, что тебя шантажировала женщина.
   – Но если он получил свои письма обратно в июне, почему он продолжал за ней ухаживать? Хэс сообщил, что он был активен до самого конца.
   – Может быть, он был идеальным возлюбленным, – улыбнулся Маркхэм.
   – Что-то вроде Эбры:
 
   Но Эбра прибегает, когда ни позовут,
   Но ведь зовут другую, а Эбра тут как тут.
 
   – Может быть, может быть.
   – Во всяком случае, он снабдил нас вероятным источником информации в лице доктора Линдквиста.
   – Совершенно верно, – согласился Ванс. – И это почти единственный пункт его страстной исповеди, в который я поверил, Потому что об этом он говорил почти без сомнения… Я бы посоветовал вам побеседовать с этим эскулапом прекрасного пола как можно скорее.
   – Я устал, как собака, – заявил Маркхэм. – С этим можно подождать и до завтра.
   Ванс взглянул на большие часы над камином.
   – Действительно, поздновато, но почему бы, как советовал Питтакос, не схватить время за волосы.
 
   Дай счастью ускользнуть, оно пропало.
   Упущенных мгновений не вернуть.
 
   Но Катон Старший, не соглашаясь с этим, в своих «Двустишиях умирающего» писал…
   – Идемте, – взмолился Маркхэм, вскакивая. – Все, что угодно, лишь бы прекратить этот поток красноречия.

ГЛАВА 11
В ПОИСКАХ СВЕДЕНИЙ
(вторник, 11 сентября, 9 ч. вечера)

   Через десять минут мы уже звонили в дверь внушительного старого дома из коричневого камня на 44-й улице. Блестяще разодетый дворецкий открыл нам. Маркхэм вручил ему свою карточку.
   – Отнесите это доктору сейчас же и скажите, что я настоятельно прошу принять меня.
   – Доктор сейчас заканчивает обед, – сообщил ему величавый сенешаль, он провел нас в богато обставленную приемную с глубокими удобными креслами, шелковыми драпировками и мягким светом.
   – Типичный сераль дамского невропатолога, – заявил Ванс, осматриваясь. – Уверен, что сам папаша – важное и элегантное существо.
   Предсказание оказалось верным. Через минуту доктор Линдквист вошел в комнату, изучая карточку прокурора, как будто не мог разобрать, что на ней написано. Это был высокий человек, лет под пятьдесят с кустистыми волосами и бровями, неестественно бледный. У него было длинное лицо, которое, несмотря на неправильность черт, можно было назвать красивым. Он был одет к обеду и нес свое тело с самодовольством человека, уверенного в своей значительности. Он сел за столик резного красного дерева и с вежливым вопросом поднял на Маркхэма глаза.
   – Чему я обязан чести вашего посещения? – спросил он нарочито мягким голосом, тщательно отделяя слова одно от другого. – Вам посчастливилось застать меня, – прибавил он, прежде чем Маркхэм успел ответить. – Пациентам я всегда назначаю время для приема. – Чувствовалось, что он испытывал несомненную неловкость, принимая нас без предварительных церемонных приготовлений.
   Маркхэм, которому были совершенно чужды уклончивость и напыщенность, прямо подошел к самому важному.
   – Мы не за профессиональной консультацией к вам, доктор. Мне нужно поговорить с вами об одной из ваших бывших пациенток – некоей мисс Маргарет Оделл.
   Доктор Линдквист воззрился на лежащее перед ним золотое пресс-папье отсутствующим взглядом, припоминая.
   – Ах, да. Мисс Оделл. Я только что прочитал об ее ужасной смерти. Весьма прискорбное и трагическое событие… Каким же именно образом я могу быть вам полезен? Вы, конечно, понимаете, что отношения между врачом и пациентом являются священной тайной?
   – Я прекрасно это понимаю, – прервал его Маркхэм. – С другой стороны, священный долг каждого гражданина – помочь властям поставить убийцу перед судом. И если вы можете сообщить мне что-нибудь в этом отношении, то я ожидаю, что вы это сделаете.
   Доктор поднял руку в знак протеста.
   – Конечно, я сделаю все, чтобы вам помочь, если только вы укажете, что вам желательно узнать.
   – Здесь не стоит вертеться вокруг да около, доктор, – сказал Маркхэм. – Я знаю, что мисс Оделл в течение долгого времени была вашей пациенткой, и считаю вполне возможным, если не вероятным, что она сообщала вам подробности своей личной жизни, которые могли бы осветить обстоятельства ее смерти.
   – Но, мой дорогой мистер… – доктор Линдквист с показной забывчивостью взглянул на карточку, – э-э, Маркхэм, мои отношения с мисс Оделл носили чисто профессиональный характер.
   – Однако, как я понял, – рискнул Маркхэм, – э-э, несмотря на справедливость вашего утверждения, в ваших отношениях не было официальности. Я выражусь яснее, если скажу, что ваша профессиональная позиция выходила за рамки простого научного интереса в этом случае.
   Я услышал, как Ванс тихонько фыркнул, и сам едва удержался от улыбки, услышав напыщенное объяснение Маркхэма. Доктор Линдквист, казалось, вовсе не был смущен. Притворившись задумчивым, он сказал.
   – В интересах строгой истины я должен признать, что во время довольно продолжительных отношений с мисс Оделл, я, несомненно, питал к молодой женщине почти отцовские чувства. Но сомневаюсь, что она была о них осведомлена.
   Уголки рта Ванса заметно дрогнули. Он сидел с ничего не выражающим видом и внимательно, с удовольствием наблюдал за доктором.
   – И она никогда не говорила вам ни о каких своих личных делах, которые вызывали у нее беспокойство? – настаивал Маркхэм.
   Доктор Линдквист сложил пальцы рук вместе и, казалось, глубоко задумался над вопросом.
   – Нет, я не могу припомнить ни одного заявления такого рода. – Он говорил спокойно и учтиво. – Конечно, я знал в общих чертах ее образ жизни, но подробности, как вы сами легко признаете, были за пределами области знаний медицинского консультанта. Расстройством нервов она была обязана – как я заключил из своего диагноза – позднему бодрствованию и возбуждению, нерегулярному и обильному питанию. Современная женщина, сэр.
   – Разрешите узнать, когда вы видели ее в последний раз? – нетерпеливо прервал его Маркхэм.
   Доктор изобразил крайнее удивление.
   – Когда я видел ее в последний раз?… Сейчас вспомню. – Он, казалось, припоминал это со значительным усилием. – Вероятно, недели две тому назад или больше. Я просто не могу припомнить. Может быть, мне свериться по записям?
   – Это не нужно, – сказал Маркхэм. Он помедлил и обратился к доктору с обезоруживающим добродушием. – А этот последний визит был отцовского или профессионального характера?
   – Профессионального, конечно.
   Взгляд доктора Линдквиста был беспристрастным и лишь слегка заинтересованным, но я чувствовал, что свои мысли он старательно скрывает.
   – Это происходило здесь или у нее дома?
   – Кажется, я заезжал к ней домой.
   – Вы, наверное, часто заезжали к ней, доктор, и как мне сообщили, не совсем в установленные для визитов часы… Это вполне согласуется с вашими привычками посещать клиентов в заранее обусловленное время?
   Тон Маркхэма был любезен, но я понял, что его разозлило елейное лицемерие доктора.
   Прежде чем доктор Линдквист собрался ответить, в дверях показался слуга и молча указал на телефонный аппарат, стоявший возле столика на этажерке. Пробормотав извинение, доктор отвернулся и снял трубку.
   Ванс воспользовался этим для того, чтобы нацарапать что-то на листке бумаги и незаметно передать его Маркхэму.
   Закончив разговор, доктор Линдквист высокомерно откинулся на спинку и посмотрел на Маркхэма с холодным презрением.
   – Оказывается в функции прокурора входит, – надменно сказал он, – беспокоить честных и уважаемых врачей, задавая им оскорбительные вопросы. Я не знал, что посещать своих клиентов незаконно или, хотя бы, необычно для врача.
   – Сейчас я не собираюсь обсуждать ваши нарушения закона. – Маркхэм подчеркнул намерение, – но раз вы уж сами намекаете на то, чего и в мыслях у меня не было, то будьте добры сказать мне – просто для формальности, – где вы были прошлой ночью? Между одиннадцатью и двенадцатью часами.
   Вопрос произвел поразительный эффект. Доктор Линдквист задрожал, как туго натянутая тетива и, медленно поднявшись, взглянул с холодной яростной злобой на прокурора. Маска сорвалась с его лица, но под гневом я увидел другое: под ним прятался страх.
   – То, где я находился прошлой ночью, вас не касается. – Он говорил с усилием, тяжело дыша.
   Маркхэм ждал, не двигаясь, не спуская глаз с человека перед собой. Это спокойное наблюдение окончательно вывело доктора из себя.
   – Как вы вообще смеете врываться сюда со своими презренными инсинуациями? – закричал он. – Его лицо, мертвенно бледное и покрытое пятнами, было чудовищно искажено, руки хватали воздух, все тело тряслось, как в лихорадке. – Убирайтесь отсюда со своими прислужниками. Убирайтесь, пока я не вышвырнул вас вон.
   Маркхэм, сам уже рассерженный, собирался ответить, но Ванс взял его за руку.
   – Доктор намекает, что нам пора, – сказал он; с непостижимой быстротой он повернул Маркхэма к выходу и вывел его из комнаты.
   Когда мы снова сидели в такси, направляясь в клуб, Ванс весело усмехнулся.
   – Прелестный образчик. Типичный параноик. Или, вернее, маниакально-депрессивное безумие – периодическое маниакальное возбуждение, сменяющееся периодами абсолютной нормальности. Во всяком случае, это психоз, связанный с угасанием полового инстинкта. Он как раз в таком возрасте. Нервнобольной, вот кто такой этот ваш Гиппократ. Через мгновение он бы на вас набросился… Хорошо, что я подоспел на выручку. Такие ребята не приятнее гремучих змей.