Она чуть улыбнулась.
   — Только вот я его уже не увижу.
   — Но обязательно ли тебе уезжать? Какие твои планы?
   — Я поеду домой, в Шропшир. Там я поступлю в обитель Девы Марии Шруйсберийской, как когда-то решила, еще до замужества. У меня в Шропшире три больших поместья — Тависток, Круэл и Орнейль. Доходы с них станут моим вкладом при поступлении в монастырь.
   Название своих земель она произнесла с гордостью, сделав особое ударение на последнем — Орнейль., — видимо самом значительном. Я тоже невольно обратил внимание на звучание этого названия — Орнейль. Оно мне было словно бы знакомо. Но тогда я не придал этому значения..
   — Почему ты хочешь уйти от мира, Риган? Ты еще не старая, сильная женщина и ты еще можешь выйти замуж, завести семью.
   Она негромко засмеялась.
   — Ну нет. Я уже познала отведенный мне запас любви и счастья, и на меньшее не польщусь никогда. А то, что я решила принять обет… Я никогда не была красавицей и всегда знала, что однажды приму постриг. Это было обдуманное решение. Я не хотела замуж, зная, что муж не будет нежен с такой дурнушкой как я. А у меня достаточно гордости, чтобы не отдавать всю себя тому, для кого я буду обязательным, но неприятным дополнениям к моему приданному. Поэтому, хоть я и выросла при королевском дворе и люблю мир с его роскошью, страстями и грехами, я знала свою дальнейшую судьбу — однажды я покину все это и стану монахиней. И видит Бог, я не считаю это для себя жертвой. Я ведь очень корыстная женщина, сэр, и монаший клобук виделся мне лишь первой ступенью к дальнейшему возвышению. Я расчетлива и знаю, что такой вклад, как доход с моих маноров, моя нормандская родовая кровь и мое знакомство и дружба с Матильдой Английской — хорошее подспорье, чтобы однажды стать аббатисой. А аббатисой я хотела стать всегда. Ведь это единственная стезя карьеры для женщины благородного происхождения. Аббатиса по силе и могуществу — это тот же лорд-землевладелец. Она управляет землями, поместьями, деревнями, рыцарями; она по своему усмотрению взимает арендную плату и заключает торговые сделки, судит своих подданных и отдает приказы. Она имеет неограниченную власть, живет в богатстве и никому, кроме епископа, не подчиняется.
   — А как же мысли о божественном? — скорее иронично, чем строго спросил я.
   Риган серьезно поглядела на меня.
   — Если я смогу править и делать добро людям — это ли не наивысшее служение Господу здесь, на земле?
   Да, она была права в выборе своей стези. А не прав был я, когда подозревал ее в планах на свой счет, думая, что она рассчитывает, что я заменю ей Этельстана. Она мудрая женщина и понимала, что если брак и сделка, то скорее для мужчины, который ищет в супружестве удобства и выгоды. Женщине же в семье нужны любовь и нежность. А Риган уже получила это, живя с моим братом.
   Я встал и подбросил дров в очаг.
   — У меня есть к тебе просьба, сестрица, — я впервые назвал ее так и она улыбнулась.
   Я откинул за плечи свои отросшие волосы — они уже покрывали лопатки — светлые, выгоревшие почти до белизны, но уже более темные там где заметно отросли у корней.
   — Я не могу являться с рескриптом короля о своем назначении шерифом, когда несу на себе эту гриву крестоносца. Поэтому окажи мне любезность — остриги меня.
   Только очень близкой женщине мужчина мог позволить остричь себе волосы. И Риган смутилась.
   — Ты сакс, а они не стригутся по-нормандски. Многие из твоих соплеменников не одобрят это.
   Я пожал плечами.
   — Я не сакс и не норманн, я — англичанин, ибо сам себя считаю таковым. Все чего я хочу, чтобы саксы и норманны уважали друг друга, живя в мире.
   — Дай-то Бог, — вздохнула Риган, вставая.
   Потом она сходила за ножницами, велела подсесть поближе к огню и накинула мне холстину на плечи. У нее были нежные руки и мне было приятно, когда она касалась меня, а ножницы слегка щекотали, и я поеживался и смеялся, когда они касались затылка. Риган тоже смеялась. Воистину брат с сестрой — ничего не скажешь.
   Потом она окончила и принесла мне бадейку с водой, чтобы я мог поглядеть на свое отражение. И когда вода в бадье успокоилась, я смог разглядеть себя.
   — Клянусь могилой Святого Петра — я помолодел лет на десять.
   Я видел в воде смуглое, удлиненное лицо, какое и узнавал, и не узнавал. Лишь кое-где на концах волос, словно седина, оставались светлые пряди. Надо лбом волосы лежали естественной плавной волной, а за ушами и сзади были коротко обрезаны. От этого шея выглядела словно мощнее, резче обозначились линии подбородка и скул. Я выглядел, как норманн, но не сакс или крестоносец.
   Оглянувшись, я увидел, как Риган, тщательно собрав остриженные волосы, стряхивает их с холстины в огонь. Вид у нее довольный и такой домашний. Я ощутил нежность к ней. Она — единственная моя родня, единственный человек, который ждал меня дома. И тогда я решил обратиться к ней с просьбой.
   — Риган, тебе не следует спешить с отъездом. Ты нужна мне.
   Большей глупости и сказать было нельзя. Она выронила на пол холстину, отшатнулась. Я подскочил.
   — О нет! Ради Бога, прости меня. Я совсем не то имел в виду.
   Она глядела на меня как-то странно и я поспешил пояснить.
   — Видишь ли… Леди Бэртрада не приедет ко мне целый год, даже полтора года. Я все это время буду занят делами графства, а здесь… Я бы хотел, чтобы ты осталась в Незерби, чтобы я чувствовал, что у меня есть семья, дом, куда я могу приехать. Мне это очень важно, Риган. И я прошу тебя остаться, как сестру, как друга.
   Риган подняла выпавшую холстину и я с облегчением увидел, что она улыбается.
   — Я еще ни одному мужчине не была другом. Чтож, это даже интересно. К тому же я хочу видеть, как растет Гронвуд. Но я останусь с одним условием.
   Она перестала улыбаться.
   — Ты отпустишь меня, Эдгар, как только Бэртрада Нормандская войдет хозяйкой в твой дом.
 
* * *
   По пути из Святой земли, я порой с думал, что дома мне будет тоскливо. Скука — вот чего я никогда не мог переносить. Однако я не мог и предположить, что с прибытием в Англию, меня так захлестнут дела.
   Во-первых, я вступил в должность шерифа и уже одно это стало отнимать у меня львиную долю времени. Прежде всего мне пришлось разобраться в судебных исках, коих накопилось немало. Хорошо уже, что не было убийств и разбойных нападений, и мне не пришлось начинать свое правление с казней. Мелкие же правонарушения в основном были связаны с земельными вопросами или имуществом: то йомены пытались передвинуть границу участка, чтобы расширить свою территорию за счет соседей, то мельник обманывал доверчивых крестьян, то какой-то работник украл мешок зерна у соседа — на все это я налагал штрафы. Были и ссоры между соседями, от кого-то сбежала жена и прочее, прочее… Занимался я и делами купеческих гильдий, вводил новые постановления, назначал новых смотрителей к королевские заповедники, налаживал связи с заносчивым местным духовенством. Приходилось немало сил и средств из казны графства выделять на ремонт старых дамб на побережье, дабы воды Северного моря не хлынули на низинные земли графства.
   К Пасхе я отправил в Лондон свой первый отчет о делах графства. Затем приступил к подготовке смотра ополчения. Надо было определить сколько рыцарей находятся в готовности в Норфолке, сколько людей могут привести в войске, как они вооружены в соответствии с положением и званием каждого. Дела затягивали меня, но я никогда не пренебрегал возможностью заехать на стройку в Гронвуд.
   Строительная площадка всегда выглядела гудящим ульем. Уже закончили фундамент донжона, мастеровые приступили к рытью ям для фундаментов угловых башен. Саймон соорудил несколько механизмов, что позволяло уменьшить количество наемных работников на строительстве. Берег у реки Уисси был весь завален бревнами, который сплавляли лесорубы, и каменными глыбами известняка, доставляемого сюда из каменоломен Нортгемптона — вот она основная статья моих расходов. Однако мне была подспорьем моя торговля восточными товарами, да и должность шерифа давала достаточно денег, чтобы я мог позволить себе покупать известняк даже по рыночным расценкам. Немало стоили и перевозки, особенно когда я столкнулся с тем, что моему богатству многие завидуют и не позволяют везти груз прямым путем через фэнленд, а заставляют объезжать окольными путями, что всегда обходилось недешево. Особой жадностью отличались монастыри, в частности аббатство Бэри-Сэнт, которое хоть и было расположено в Саффолке, но имело немало владений в западном Норфолке. Тот же аббат Ансельм вовсю старался содрать с меня за провоз по своей земле или заставлял делать такой крюк по болотам фэнленда, что наверняка он с удовольствием потирал руки, подсчитывая мои убытки. Но и в таком обвозе было нечто, что заставляло меня смиряться. Когда я ездил следить за доставкой товара, то мог заехать в небольшой монастырь Святой Хильды, где была погребена матушка. Я подолгу молился над ее могилой и всегда оставлял щедрые пожертвования, чтобы сестры-бенедиктинки молились за упокой ее души.
   После молитв всегда приятно окунуться в кипучую деятельность. И клянусь верой, мне нравилась такая жизнь. Еще я открыл, что мне нравится ощущение власти. А вместе с этим у меня стала появляться особая нежность к той, что мне ее дала — к Бэртраде Нормандской. Я даже стал тосковать о ней, посылал ей куртуазные послания и богатые подарки. Конечно, не смотря на мою возраставшую нежность к невесте, я не ограничивал себя общением с женщинами. У меня было несколько легких романов и я завел пару постоянных любовниц, с которыми коротал время, когда позволяли дела и когда требовалось облегчить плоть. Причем я только диву давался до чего же не приучены наши женщины к ласке. Я словно открывал для них мир постельных утех. Та наука страсти нежной, какую я познал на Востоке, была тут по сути неведома, и мне было радостно видеть ответную реакцию, разбуженную мной страсть в холодных телах северянок моей родины. Однако все это была лишь игра в любовь и я не требовал от этих женщин ответного чувства, я любил их тела, но не желал затрагивать душ. Душа же моя ждала Бэртраду. Я хотел быть достойным ее, хотел стать графом. Его милость Эдгар граф Норфолк — это звучало великолепно!
   Меня вновь звали дела и я отправлялся в путь. У меня была моя свита и когда я объезжал Норфолк, вид у меня был, как у настоящего лорда. Эти земли только начинали оживать после мятежей и войн. Норманнов тут встретили сурово, и саксы жестоко поплатились за это. До сих пор тут и там виднелись развалины прежних саксонских бургов, наполовину заросшие травой и ежевикой. Однажды я издали видел знаменитую кремневую башню вождя саксов Хэрварда Вейка. Саксы гордились его памятью, но я дал себе слово, что пока я жив и у власти, не позволю раздорам вновь принести смерть и разруху в Норфолк.
   Как я вскоре понял, это совсем не просто.
   Самые упрямые из саксов продолжали воспитывать сыновей в старых традициях. Они не признавали никаких нововведений, гордились былой славой и мечтали возродить прежние обычаи и свободы. И на меня, как на оказавшегося у власти сакса, они имели определенные виды.
   Кое-кто из старой саксонской знати навещал меня во время моих наездов в Незерби. Смотрелись они живописно, однако мне, побывавшему при многих дворах Европы, казались дикими: в меховых накидках, с множеством золотых украшений, в еще дедовских длинных туниках с вышитыми полуязыческими символами. Часто они ходили голоногими, в грубых башмаках, с оплетавшими голени крест накрест ремнями. Они носили длинные бороды и гривы волос, стянутых вокруг чела чеканными обручами наподобие корон. Я в своей нормандской одежде, казался иноземцем среди них. Но я соблюдал старые обычаи и принимал их как и положено высокородному эрлу.[17] Подавал им чашу дружбы до верху наполненную вином, первым делал глоток, дабы удостоверились, что вино не отравлено, а потом ее пускали по кругу, отпивали по глотку, клянясь друг другу в вечной дружбе.
   Риган всегда знала, что делать. Стол накрывали обильно, но без затей, никаких изысканных блюд, а все по старинке — огромные обжаренные телячьи ноги, норфолкская кровяная колбаса, свиные отбивные, вареная рыба. Все это был грубая, плохо перевариваемая еда, тяжелая для меня, принесшего с Востока привычку к небольшим порциям мяса со значительным добавлением овощей. Но мои гости были довольны, хвалили что чту старые обычаи, хотя и попрекнули тем, что я стал шерифом у норманнов — герефой, как они называли меня на саксонский лад. И ворчали, что выслуживаюсь перед завоевателями.
   — Но ведь меня назначил сам король, — пряча за улыбкой досаду, возражал я. — А даже вы не можете отрицать, что Генрих Боклерк правит этой землей и является помазанником Божьим.
   Да мои гости были саксами старой закалки — из тех, кто и спустя годы не смирился с поражением Гарольда Годвинсона, и только и ждет, чтобы схватиться за меч и сразиться с врагом — даже безо всякой надежды на победу. Возможно в глубине души я и уважал их за мужество, но куда сильнее меня раздражало их упрямство. Это были закоренелые смутьяны, но все же люди одного со мной племени. Они словно нарочно выставляли напоказ свою грубость, громко чавкали, пили так, что быстро пьянели, бросали кости по стол или в прислуживающих рабов, шумно рыгали или испускали газы. Я знал их старые привычки — наесться до отвала и напиться до помутнения рассудка.
   Главным и наиболее почитаемым из них был Бранд сын Орма. Он был богаче остальных, и здравого смысла у него было побольше. Огромного роста, с буйной светлой шевелюрой и тучный до изумления. Его маленькие уши почти не были видны из-за толстых всегда красных щек, а брюхо мешало пройти, когда все садились за стол. Говорил он глухим важным басом и очень гордился, что вел род от данов, какие правили в Денло еще во времена короля Альфреда Великого.
   — Мы испокон… веков владели… этой землей, — гордо произносил он, хотя его речь порой и прерывалась самой вульгарной икотой. — Ты, Эдгар Армстронг, ученый человек и наверняка знаешь… какими великими были англы… при старых королях. Так выпьем же за них!..
   Рядом с Брандом сидел молодой Альрик из Ньюторпа. Толкая в бок своего деда Торкиля, сражавшегося еще в битве при Гастингсе, он уговаривал его поведать «о той славной битве».
   С какой стати он называл ее славной, если саксы потерпели в ней сокрушительное поражение? Но я вежливо слушал: и о том, как саксы под командой Гарольда Годвинсона окопались на холме, и о том, как Вильгельм Ублюдок обманом выманил их оттуда, а нормандская конница обрушилась на героев, неся смерть и разрушение, и как пал в своей последней сече король Гарольд, когда вражеское копье пронзило ему глазницу. Все это я знал наизусть, но почтительно внимал речам седого, как лунь, патриарха и вместе со всеми бил кубком о стол и выкрикивал славу Гарольду Годвинсону. А почему бы и нет? Гарольд был моим дедом по матери, да к тому же действительно одним из лучших саксонских королей.
   Молодой Альрик указывал на меня.
   — Смотри, дедушка, вот сидит внук славного Гарольда Годвинсона.
   Старый Торкиль удивленно таращил на меня выцветшие голубые глаза. Он был очень стар и порой плохо понимал, что твориться вокруг. Но для саксов он был словно живой реликвией, соратником Гарольда. Старик отлично помнил все, что происходило в дни его молодости, но новые вести забывал тотчас, как услышит. И глядя на меня, никак не мог взять в толк, отчего Альрик считает меня внуком славного Гарольда, если я — ни дать, ни взять, — нормандский барон.
   Сам Альрик мне нравился. Я знал его как рачительного хозяина, приветливого соседа и любящего мужа. Ему сейчас было около девятнадцати, с тринадцати лет он был обвенчан с маленькой резвушкой Элдрой, жили они в дружбе и согласии, хотя детей Бог им не дал. Элдра горевала по этому поводу, но люди говорили, что супруги еще достаточно молоды, чтобы еще успеть обзавестись целым выводком сыновей. И глядя сейчас на Альрика, я не понимал, что его втянуло в эту буйную компанию. По натуре он был мягок, да и внешность имел по-женски нежную — невысокого расточка, с золотистыми кудрявыми волосами, красивыми чертами лица, но весь в веснушках, свыше всякой меры.
   Но самым дерзким и опасным среди саксов был конечно Хорса из Фелинга. Хорса был моим ровесником и мне трудно передать, что я почувствовал, когда увидел его впервые. Он был поразительно похож на моего отца. Этот хищный ястребиный нос, эта манера чуть кривить рот в усмешке, эти залысины на высоком лбу. Я гнал от себя подобные мысли, зная, что его мать Хорсы, леди Гунхильд, слывет очень достойной и почтенной женщиной, но со сходством ничего поделать нельзя. Выходит, мы были зачаты почти что в одно время.
   Оттого-то Хорса и привлекал мое внимание. Хорса был ярким, неугомонным и очень опасным. Сильный, плечистый, но жилистый и подвижный, он был настоящим хищником. Даже в его чуть раскосых рыжих глазах было что-то от опасного животного.
   Хорса был неплохо образован, а наши старые песни и сказания знал назубок. И он поднимался за столом, сжимал в руке окованный рог и начинал декламировать:
 
— Славный! Припомни,
наследник Хальфдана,
теперь, даритель,
когда я в битву
иду, о всемудрый,
что мне обещано:
коль скоро, конунг,
я жизнь утрачу,
тебя спасая,
ты не откажешься
от славы чести,
от долга отчего
и будешь защитой
моим сподвижникам,
дружине верной,
коль скоро я сгину…
 
   При этом Хорса выразительно глядел на меня. Да и не только он. Все они смотрели на меня горящими взорами, решив, что я должен стать новым Боэвульфом,[18] вести их в бой против нечисти — норманнов, и тогда они будут готовы отдать за меня жизнь. Чтож, это их мнение. Я не разубеждал их, но и не поддерживал. Просто слушал Хорсу, попивал эль, видел, как на глазах моих гостей, этих суровых закостенелых варваров, наворачиваются слезы.
    Ах какие люди правили в старину! — вздыхал тучный Бранд, вытирая глаза огромными, похожими на клешни руками. — Боэвульф и…
   Я вмешивался, говорил, что в «Боэвульфе» говорится не об англичанах, а Гармунд, Оффа и Эормер, единственные саксы в поэме. Но Бранд только махал на меня руками. Хорса же не унимался.
   — Белый Дракон![19] Постоим за старую добрую Англию! Помянем ее великих королей!
   Я пил вместе со всеми. В голове у меня уже шумело и я становился злым — верный признак, что я пьян. Пока я хоть что-то соображал, я воздерживался от споров с этими помешанными на старине саксами. Но от эля, вин, меда словно сам черт тянул меня за язык.
   — Помянем, помянем! — вскакивал я. — Клянусь кровью Господней, нам есть на кого равняться из прошлого: царствования Эгберта, Альфреда Великого и Этельстана и впрямь были славными. Но уж как разворовал Англию, валяясь в ногах в викингов, Этельред Неспособный! А Эдвард, прозванный Исповедником…
   — Молчи, пес! — взрывался Хорса. — Наш Эдвард Исповедник был святой!
   — И полнейшее ничтожество, замечу. Если бы он помнил о своем долге дать стране наследника, а не обещал трон то Вильгельму Нормандскому, то вдруг возвышал Гарольда Годвинсона — стала бы Англия яблоком раздора между саксами и норманнами?
   Тут я коснулся запретного. Осквернил их главную святыню — память о прошлом величии, которое в их глазах ничто не могло поколебать. Но я был пьян, все вокруг плыло, хотя я и заметил, как сидевший у порога мой верный Пенда медленно положил руку на рукоять меча. Но саксы — не нормандские рыцари. Те за малейшее оскорбление готовы вызвать на поединок, хватаются за мечи. Саксы же в этом отношении не так скоры. В своем роде. Ибо едва до них доходит гнев, они действуют по старинке — точнее, начинают драку.
   Так и вышло. Начал потасовку Хорса. Схватив кубок, он запустил им в меня, но промахнулся и угодил в благородного Бранда. Тут же сосед Хорсы заехал ему по уху за такое оскорбление их главы. И началось — крики, беготня, удары, проклятия, треск и стук ломаемой и опрокидываемой мебели. Кто-то повалил мое кресло. И мне стоило немалого труда даже встать на четвереньки.
   — Белый Дракон! Саксы! Белый Дракон! — орали вокруг.
   Последнее, что я помню из своего убежища под столом, так это мельтешение ног и как молодой Альрик оттягивал в сторону своего воинственно размахивавшего полуобглоданной костью деда Торкиля. Потом все померкло и я заснул. Даже не почувствовал, как Пенда, словно заботливая нянька, вынес меня на руках из зала.
   Пробуждения после подобных пирушек были мучительны. Жажда, головная боль, жжение в желудке, словно глотнул уксуса. Одно хорошо — весть, что неспокойные гости уже разъехались. До следующего раза, как я выкрою время посетить усадьбу. Ибо если саксы и были вспыльчивы, то и быстро отходили. Я сам был их племени и был такой же. Поэтому приму их, как хозяин, едва они вновь посетят меня.
   А пока я отправлялся по делам. И, великий Боже, как же было приятно нестись легкой рысью навстречу туманному восходу солнца! Таким мягким золотистым восходом можно было любоваться лишь на таких вот равнинах, где на много миль не видно ни единого холмика. А вокруг колосилось жнивье: ячменные нивы, рожь, даже пшеница, какую я посеял на своих угодьях. На север от них начинались заливные луга фэнов, где крестьяне пасли свой скот. Слышалось блеяние овец и им отвечали ягнята. В голубоватой туманной дымке я видел их тени. Овцы оказались очень прибыльным делом в Англии, приезжие фламандские купцы хорошо платили за шерсть и, как я узнал, цены на нее возрастали из года в год. Но кроме овец у меня были и другие планы. На счет моих лошадок.
   Привезенные из палестины, легконогие, с атласной шерстью и стелющимися по ветру хвостами — они благоденствовали на тучных лугах Норфолка. Я заехал поглядеть на них по пути и был просто восхищен. Что в мире есть прекраснее, чем добрые кони — эти совершенные создания Божьи? Впрочем, ехал я сюда не любоваться, а выслушать отчет старшего конюха о том, что все мои кобылы жеребые и следующей весной ожидается приплод. Так же обстояло дело и с теми лошадьми местной породы, которых случали с арабскими жеребцами.
   Поистине для меня этот год обещал быть удачным во всех отношениях.
   Увы, я рано радовался. Потому, что гораздо позднее, уже в ноябре, я получил от короля тайное послание. В нем говорилось, чтоя должен приложить все усилия, чтобы выследить и задержать человека, которго, по некоторым сведениям, видели в Норфолке и которого я хоршо знаю. Этот человек являлся личным врагом короля, и за его голову назначена неслыханная награда — триста фунтов добрым английским серебром. Имя этого человека — гай Круэльский.
   Только дочитав до этого места я понял, что этот человек — мой родственник.
 
* * *
   Сырым и промозглым ноябрьским вечером я приближался к Незерби. От боков моего разгоряченного скачкой коня шел пар. Я ехал без охраны. Небесный свод раскинулся над дорогой, как перевернутая чаша — темной посредине и бледно-голубой ближе к горизонту.
   Бург Незерби возник впереди темной призрачной массой. Я видел дым над ним, слышал лай собак. Это был час, когда люди уже окончили трапезу и укладываются на ночлег. Но я знал, что Риган обычно ложится позже всех. И мне надо было переговорить с ней наедине.
   Она была удивлена моим поздним визитом.
   — Эдгар? Я немедленно велю подать тебе закусить с дороги.
   Я поднял руку, останавливая ее, сказал, что не голоден и прибыл поговорить с глазу на глаз. Она все еще улыбалась, пока по моему мрачному виду не поняла, что что-то случилось.
   — Какие вести я услышу от тебя?
   Я протянул ей свиток, с которого на шнуре свисала королевская печать.
   — Имя Ги, это ведь по-английски Гай? — спросил я. — Здесь перечислены все его имена: Ги де Шампер, Гай Круэльский, сэр Гай из Тавистока или Ги д'Орнейль.
   Пробежав глазами послание, она положила его на скамью подле себя. Казалась спокойной, только руки ее чуть дрожали.
   — Да, это мой брат. Я не имела о нем известий лет десять. И не ведаю, что он натворил.
   — Он личный враг короля Генриха Английского.
   Она пожала плечами.
   — Слишком громко для простого рыцаря. Хотя… Чтож, Гай всегда был, как говориться, latfo fаmosus.[20]
    И все же он твой брат! Единая плоть и кровь!
   Что-то заплескалось в ее темных глазах. Уголки губ задрожали.
   — Эдгар, я понимаю, что если ты объявишь розыск этого человека… моего брата… ты только исполнишь свой долг. И говорю тебе — делай, что считаешь нужным. Мы с Гаем расстались, когда я была очень молода, а он совсем мальчишкой. Ему тогда было тринадцать, самое время, чтобы поступить на службу и обучение к знатной особе. И Гай в качестве пажа был отправлен ко двору старого Фулька Анжуйского. Более мы с ним не общались. И, помоги мне Боже, я не очень тосковала от этого. Ведь мы никогда не ладили с младшим братом, он дразнил и обижал меня. Почему я ему прощала? Это трудно объяснить. Было в нем нечто… некое дьявольское обаяние… и дьявольское беспутство. И хотя с тех пор, как он покинул Анжу, я не имела о нем вестей, но всегда подозревала, что если ему и суждено как-то проявить себя — это будет недобрая слава.