Завидев приближающуюся к ним Червячук, оживленно беседующие между собой менты почему-то замолкали. Общаясь с ней, коллеги вели себя настороженно, как тайно нашкодивший пионер в присутствии директора школы.
   Несколько раз Марину переводили в другие отделы, вроде бы на повышение, но она чувствовала, что, несмотря на то что она хорошо справлялась со своими обязанностями, начальство было радо избавиться от нее. Так Червячук попала в «убойный отдел» к полковнику Обрыдлову.
   Начало перестройки к тому времени давно отшумело и кануло в Лету, а набравшаяся жизненного опыта Марина уже отдавала себе отчет в том, какими методами действует, и что представляет из себя российская милиция. Червячук почти смирилась с фактом, что все вокруг покупается и продается, а слово «закон» давным-давно утратило свое первоначальное значение.
   Не в силах ничего изменить, Марина ушла в себя, продолжая толстеть и стареть, с мстительным удовлетворением наблюдая за тем, как подкисшим дрожжевым тестом расползается ее некогда стройное тело, как предавшая ее красота сменяется надежным и безопасным уродством. Тихо ненавидя в душе этот грязный, продажный и совершенно неправильный мир, Червячук с головой погрузилась работу, надеясь таким образом наполнить хоть каким-то смыслом муторный промежуток времени между безрадостным сегодняшним днем и освобождающим прикосновением смерти.
* * *
   Отец Синдбада был разведчиком и генералом КГБ. Много лет он проработал в Западной Европе, но по ряду соображений был вынужден вернуться в Советский Союз, где занял руководящий пост в отделе сбора и обработки информации.
   «Запомни, сынок, кто владеет информацией, тот владеет миром», — любил повторять отец.
   Синдбад унаследовал от бывшего разведчика феноменальную фотографическую память, необычайно высокий уровень интеллекта, крепкое тело и устойчивую нервную систему.
   С раннего детства генерал готовил Синдбада к особой миссии. Он не хотел, чтобы сын шел по его стопам, занимаясь примитивным шпионажем в Западной Европе, или просиживал штаны в отделе, со скрупулезностью курицы выискивая жемчужны ценной информации в навозных кучах никому не нужных сведений.
   Помимо идеальных для сотрудника спецслужб физических и интеллектуальных качеств, Синдбад обладал совершенно особой харизмой, уникальным даром внушать доверие и располагать к себе людей. Если бы он захотел, то мог бы без особых затруднений стать политическим или религиозным лидером, но у сына генерала были несколько другие планы.
   Поступив на службу в органы, Синдбад был определен в сверхсекретный отдел Р12, в документах скромно именуемый сектором управления внешними связями. Сотрудники отдела между собой и, естественно, в обстановке строгой секретности называли его «сектор управления миром». Не без помощи скромных и незаметных работников этого отдела в странах третьего (и не только третьего) мира вспыхивали войны, государственные перевороты и правительственные скандалы. Через посредников, связанных с международной организованной преступностью, отдел активно вооружал в обход всех международных законов и постановлений прокоммунистически настроенные повстанческие группировки и проводил прочие секретные операции, последствия которых иногда проявлялись изменениями политической карты мира.
   Синдбад, свободно владеющий двенадцатью языками, в том числе арабским, китайским и японским, был лучшим оперативным сотрудником отдела. Он лично работал с черно, красно и желтокожими ставленниками КГБ, многие из которых впоследствии становились диктаторами, военачальниками и главами секретных служб разных стран, а также по долгу службы входил в контакт с лидерами наиболее могущественных мафиозных кланов. Особое внимание Синдбада привлекала Юго-Восточная Азия.
   — Если в один прекрасный день какая-либо нация и завоюет мир, то это будут китайцы, а не русские и не американцы, — наполовину в шутку, наполовину всерьез говорил Богдану отец. — Более того, они завоюют мир не с помощью оружия, а «тихой сапой», незаметно оккупируя развитые страны, как термиты, проникающие в древесину, размножающиеся в ее глубине и разъедающие ее изнутри.
   Слишком умный и наблюдательный для того, чтобы верить в сказки про светлое коммунистическое будущее, Синдбад понимал, какие блестящие перспективы может открыть для него принадлежность к элите Комитета, поэтому он всегда был предельно осторожен. Как на работе, так и в компании друзей, ни на секунду не позволяя себе расслабляться, он вовремя и исключительно к месту произносил нужные и правильные слова, избегал вольнодумных речей и политических анекдотов.
   Доступ к информации, тщательно скрываемой Органами от рядовых советских граждан, полностью лишил его иллюзий и превратил в законченного циника, но Синдбад не страдал от своего цинизма. Отсутствие иллюзий с лихвой компенсировалось ощущением власти, причем в ее наиболее волнующей форме — власти скрытой, закулисной. Мир мог видеть лишь последствия устраиваемых им представлений, но не самого постановщика. Синдбад разыгрывал блестящие и увлекательные шахматные партии, доской для которых служил весь мир, и это создавало у него приятное ощущение почти божественного всемогущества.
   После перестройки и преобразования КГБ в ФСБ «сектор управления миром» был временно расформирован, но о Синдбаде не забыли. Ему была предложена новая, правда на этот раз неофициальная работа. Чтобы подсластить пилюлю, его новые работодатели подвели под свое предложенное солидную идеологическую базу, но ширма красивых слов не могла обмануть искушенного в демагогии комитетчика. Подтекстом идеологии, как всегда были деньги и власть. Любивший «эти милые тихие игры» сын генерала принял предложение без особых колебаний.
   Именно тогда уволившийся из органов Синдбад и превратился в Богдана Пасюка, а также получил еще несколько выписанных на разные фамилии паспортов, как России, так и других стран.
   Его случайная встреча с Мариной Червячук произошла задолго до того, как Синдбад превратился в Богдана. Организовав успешный военный переворот в одной африканской стране, имеющей для Советского Союза важное стратегическое значение, молодой майор КГБ получил месячный отпуск и решил отдохнуть от суетного мира, проведя его в полном одиночестве в горах Кавказа.
   Богдан поставил палатку в удаленной от альпинистских лагерей и турбаз уединенной долине и предался блаженному ничегонеделанию, которое, к его великому сожалению, продолжалось всего пять дней. После этого в его спокойную размеренную жизнь тайфуном ворвалась целеустремленная, как высокоточная неядерная противоракета, и влюбленная, как тетерев в разгар брачного сезона, Маруська.
   Эта девушка казалась искушенному Богдану ходячим сборников заезженных штампов. Специалист по промыванию мозгов и манипулированию общественным сознанием, наблюдая за ней, он словно перечитывал параграфы предназначенного лишь для служебного пользования учебника. Марину можно было бы запросто выставлять в музее достижений коммунистической пропаганды, если бы такой существовал, под вывеской: «экземпляр, запрограммированный на выполнение функции образцового члена коммунистического общества».
   Влюбленная Маруська вызывала у Богдана смешанное чувство жалости и нежности. Жалости к комариной ограниченности ее пионерски-узколобого мировосприятия, и нежности к ее окрашенному юношеским очарованием наивному и светлому идеализму.
   Несмотря на свою сексуальную неопытность, Марина, к удивлению Богдана, оказалась великолепной любовницей — нежной, страстной и совсем не по-девичьи чувственной. Пасюк умел манипулировать чувствами женщин, доводить их до любовного безумия и полностью подчинять своей воле, он умел заниматься с ними любовью — этому его тоже учили в КГБ. Выполняя задания, он широко пользовался своим искусством, укладывая в постель женщин разного темперамента и цвета кожи, но сам он при этом не чувствовал ничего, кроме сексуального наслаждения и морального удовлетворения от блестяще проведенной игры.
   Читая Маруську, как книгу, давая ей именно то, что она ожидала от мужчины своей мечты, Богдан сам не заметил, как поддался неодолимым чарам исходящих от девушки чувств. Все получилось как-то само собой. Он не выполнял никакого задания. Он не играл, не манипулировал, не раздумывал над каждым своим шагом, а просто расслабился, отдаваясь течению событий, уступая Маруськиному обаянию.
   С каждым днем Богдан, не отдавая себе в этом отчета, все больше влюблялся в Марину, вживаясь в их выдуманную райскую идиллию и не желая думать о возможных последствиях. Чтобы избежать расспросов о себе и своей работе, Богдан с профессиональной ловкостью внушил Маруське мысль поиграть в волшебную сказку, полностью отрешиться на время от внешнего мира, позабыв о прошлом, о будущем, о повседневных делах и заботах.
   Суровая реальность грубо и совершенно неожиданно вырвала его из сладкой иллюзии земного рая. Сидя в отделении реанимации рядом с кроватью Марины, держа ее за руку и прислушиваясь к ее затрудненному дыханию, Богдан неожиданно понял, что настала пора сделать выбор.
   Работая на КГБ, Богдан не мог позволить себе роскоши спонтанных эмоций. Его чувства всегда были тщательно выверены и отрежиссированы. Любовь к этой девушке нарушала его душевное равновесие, лишала способности ясно мыслить, срывала с души защитную броню цинизма. Этого Богдан допустить не мог. Он не имел права любить, не имел права никому доверять, потому что в его жестком и опасном мире любовь и доверие делали человека слишком уязвимым.
   Все дело было в этом проклятом отпуске. Покой райской долины расслабил его. Богдану не нужно было опасаться Марины. Скорее он оберегал ее от себя, чем себя от нее. Если бы Маруська узнала, чем в действительности он занимается, она бы возненавидела его. Выполняемая Богданом работа человеку с Маруськиным складом ума показалось бы верхом безнравственности, жестокости и цинизма.
   Если бы Марина когда-либо узнала правду о нем, о своей стране, о том, что происходит вокруг, ее представления о мире, порядке, законе и справедливости рассыпались бы, как карточный домик. Горящий в ней огонь держался на вере — на вере в людей, в закон, в правительство, в народ. Правда для таких, как она, опаснее яда. Правда безжалостно выбивает у них почву из-под ног, лишает их опоры, стимулов к действию, жизненных ориентиров. Вера в свое предназначение, в идеалы добра и справедливости питает Маруську так же, как христиан поддерживает вера в Христа.
   Вера — это костыль, поддерживающий не умеющего ходить человека. Отними у него этот костыль — и он упадет. Некоторые, потеряв костыли, набивают шишки, но начинают передвигаться на своих ногах, другие способны лишь ползать или ковылять, третьи ушибаются насмерть.
   Вера цементирует общество. Отсутствие веры — это анархия и распад. Именно поэтому людей, говорящих неугодную обществу правду в средние века сжигали на кострах, а в советское время расстреливали, гноили в тюрьмах или накачивали разрушающими личность лекарствами в психушках. Демократические общества избавлялись от правдоискателей своими, не менее эффективными способами.
   Такая женщина, как Марина, никогда не сможет жить в мире недоговоренности и лжи. Для этого она слишком умна. Его правда смертельна для нее, а лгать всю жизнь женщине, которую он любит, он не хочет.
   Уйти в ее мир и жить в соответствии с ее представлениями он тоже не сможет: он будет чувствовать себя, как орел, на всю жизнь запертый в тесном курятнике. Их любовь может существовать только в райской долине. Вне ее она обречена на затяжную мучительную смерть, а он слишком любит Маруську для того, чтобы заставить ее пройти через пытку агонией угасающих чувств.
   Богдан наклонился над спящей Мариной и в последний раз прикоснулся губами к ее лбу. Потом он отыскал лечащего врача и, использовав свое искусство убеждения, под каким-то надуманным предлогом уговорил доктора скрыть от девушки его визит.
   Выходя за ворота больницы, Пасюк обернулся и бросил прощальный взгляд на окно палаты, в которой лежала единственная женщина, которую он любил.
   «Я делаю это ради тебя», — подумал Богдан.
* * *
   — Выпьем за хороших людей, нас так мало осталось, — дрогнувшим от избытка чувств голосом предложил уже успевший с утра пораньше принять пару стаканчиков бормотухи Андреич.
   — И не говори, — многозначительно кивнул головой сторож Хрум.
   — Простите! Я немного задержался! — вбежал в подсобку запыхавшийся Денис.
   — Небось, с девушкой своей всю ночь гулял, — подмигнул журналисту Биомицин.
   — Да нет, просто на автобус опоздал, — покаялся Зыков.
   — Знаем мы твой автобус, — усмехнулся Дубыч. — Ты с девушками-то поосторожнее. Гулять-то гуляй, а жениться вот не спеши. Как говорится: что на своей груди пригреешь, то всю жизнь шипеть и будет. Одного моего кореша на зону жена мотать срок отправила. Из квартиры решила его выписать. Сговорилась с любовником-ментом, напоила мужа, потом менту синяков наставила, ножом его царапнула, а нож мужу в руку вложила. Долбанули они мужика по башке, якобы мент его вырубил, а потом мент на суде заявил, что мой кореш напал на него с ножом. Жена свидетелем выступила. Семь лет бедолаге ни за что ни про что влупили. Пять уже отмотал, еще два отсидеть осталось. Говорит: выйду — замочу обоих. Только об этом и думает.
   — Да. Человек сам пиздец своего счастья, — глубокомысленно произнес Андреич.
   — Ты сегодня на лотки не поедешь, — сказал Глеб Денису. — Даю тебе выходной. Позвонишь Чупруну, а потом заскочишь к нему на Петровку, статью об убийстве генерала писать.
   — Значит, это действительно оказалась Лада? — заволновался Зыков.
   — Иди, звони. Колюня тебе все и расскажет, — усмехнулся Бычков.
* * *
   — Считайте, что вам повезло, — мрачно глядя на Марину Александровну, — подытожил полковник Обрыдлов. — Убийство генерала раскрыто. Если бы не это…
   — Простите, — тусклым голосом сказала Червячук. — Я себя не очень хорошо чувствую.
   До Петровки она добралась только к вечеру. Весь день она носилась по Москве, безуспешно пытаясь напасть на след Богдана.
   Иван Евсеевич скользнул взглядом по лицу Нержавеющей Мани. Выглядела майор Червячук, прямо скажем, не блестяще. Похудела, щеки ввалились, воспаленный взгляд, красные веки. Если так и дальше пойдет, она и впрямь себя до нервного истощения доведет.
   — Послушайте, Марина, — сказал полковник и смущенно кашлянул в кулак.
   Червячук удивленно посмотрела на него. Недолюбливающий ее Обрыдлов раньше всегда назвал ее исключительно по имени-отчеству.
   Взгляд Ивана Евсеевича неожиданно смягчился.
   — Когда вы ели в последний раз?
   — Что?
   — Вы сегодня что-нибудь ели?
   — Д-да, кажется. Кофе утром пила.
   Полковник покачал головой и достал из ящика небольшой бумажный пакет.
   — Вот, возьмите.
   — Что это?
   — Бутерброды. Сыр, ветчина, огурцы и петрушка. Надеюсь, вы ничего не имеете против ветчины?
   — Я… — растерялась Марина.
   — Значит, так, — раздраженно рявкнул Иван Евсеевич, чуть ли не силой впихивая пакет в руки Червячук. — Если вы хотите и дальше работать в органах, то сейчас вы съедите этот бутерброды, отправитесь домой и как следует выспитесь. Разрешаю вам оформить три дня отпуска за свой счет. Надеюсь, за это время вам удастся привести себя в форму. И, пожалуйста, послушайтесь моего совета. Даю вам его не как начальник, а как отец почти взрослой дочери, которая каждую неделю умирает от новой неразделенной любви. Плюньте вы наконец на этого гребаного Пасюка. Плюньте и разотрите. Что, вокруг мало других мужчин? Неужели на нем свет клином сошелся?
   Марина недоумевающе посмотрела на полковника, потом перевела взгляд на зажатый у нее в руке пакет с бутербродами и, неожиданно для себя, разрыдалась.
   Погуляв по Красной Площади, Катя и Денис вышли на Кремлевскую набережную.
   — Ты, наверное, уже проголодалась? — спросил Зыков.
   — Немножко. Со всеми этими ужасами, которые ты рассказывал про Ладу Воронец и убийства, я совсем позабыла о еде.
   — Минут через десять мы будем на месте. Ты когда-нибудь ужинала в китайском ресторане?
   — Нет. Это в первый раз.
   — Для меня это тоже будет в первый раз, — сказал Денис.
 
   Выйдя с Петровки, Червячук не поехала домой отдыхать, как советовал ей полковник Обрыдов. Она не хотела возвращаться в свою унылую квартиру, чем-то напоминающую ее саму — старую, скучную, потрепанную, некрасивую.
   Впервые за много лет Марина пожалела о своей старательно уничтоженной красоте. Если бы она только знала, что когда-либо встретит Богдана… Но она была уверена, что Синдбад исчез из ее жизни навсегда.
   Все получилось до ужаса неправильно. Синдбад должен был встретить не старую, озлобившуюся на весь мир, опустившуюся толстуху, а стройную и элегантную даму, умную, успешную, счастливую и уверенную в себе. Может быть, тогда…
   «Он преступник, — мысленно напомнила себе Червячук. — Преступник и убийца».
   Жуя подаренные полковником бутерброды, погруженная в свои мысли Марина бездумно двигалась по улицам, не замечая ни витрин, ни пешеходов, ни проносящихся мимо машин. Немного постояв у ворот Александровского сада, Червячук вошла внутрь и присела на скамейку. Ветер тихо шелестел листвой над ее головой, голуби дрались за рассыпанные по асфальту добросердечной старушкой хлебные крошки. Между гигантами-голубями, громко щебеча, сновали юркие воробьи, нагло уводя добычу прямо у них из-под носа.
   Усталая Марина прикрыла глаза, погружаясь в тревожное полусонное забытье. Звуки внешнего мира постепенно затихали. Перед глазами проплывали цветовые пятна, какие-то неясные картины.
   Вот она смотрится в зеркало в комнате для допросов. Она прекрасна, как никогда. Время словно не коснулось ее. Стройность тела подчеркивается элегантным деловым костюмом. Длинные вьющиеся волосы уложены в безупречную прическу. Тонкий аромат дорогих духов. Легкий макияж, оттеняющий глубину ее глаз…
   Марина становится лицом к окну, спиной к дверному проему. Она слышит, как отворяется дверь. «Арестованный Богдан Пасюк», — докладывает конвоир. Приковав Богдана наручниками к стулу, конвоир уходит. Марина прислушивается к его затихающим в глубине коридора шагам.
   Потом она медленно поворачивается и с торжествующей улыбкой смотрит в распахнувшиеся от удивления глаза Синдбада…
 
   — Тебе здесь нравится? — спросил Денис.
   — Очень, — кивнула Катя.
   Изящная китаянка деревянными щипчиками подала им горячие влажные салфетки для протирания рук.
   Смуглый юноша в белоснежной ливрее поставил на стол канделябр с витыми ярко-красными свечами и, щелкнув зажигалкой, зажег их.
   — Здорово, — восхитилась Катя. — Вот это сервис.
   — Это наш первый ужин вдвоем, — сказал Денис. — Забавно. Я волнуюсь, как школьник на первом свидании.
   — Только не заказывай салат с медузой, — подмигнула ему дрессировщица. — Тогда все будет хорошо.
 
   Марину разбудил громкий собачий лай. Миниатюрный японский хин, хрипя от врезающегося ему в горло ошейника, отчаянно рвался с поводка, делая вид, что собирается атаковать лениво обнюхивающую газон кавказскую овчарку. Кавказец, не обращая ни малейшего внимания на беснующегося карлика, задрал лапу и, обозначая свою территорию, деловито пометил мочой фонарный столб.
   «Сколько же я здесь просидела?» — подумала Червячук.
   Небо полыхало последними отблесками заката. Жара сменилась приятной вечерней прохладой.
   При мысли о возвращении домой Марине стало нехорошо.
   «Пройдусь-ка я по набережной Москва-реки», — решила она.
 
   Оставив свой «шевроле-камаро» в нескольких кварталах от ресторана «Пурпурный Дракон», Богдан взглянул на часы. До встречи с Сы оставалось около двадцати минут. Времени было более, чем достаточно, и Богдан решил сделать небольшой крюк, прогулявшись вдоль реки.
   Марина замедлила шаги, вглядываясь в фигуру поворачивающего с Москворецкой набережной в Китайский проезд мужчины. Сгущающиеся сумерки не позволяли разглядеть черты его лица.
   «Прекрати наконец видеть Синдбада в каждом пешеходе! — отводя глаза, одернула себя Червячук. — Полковник Обрыдлов совершенно прав. Я должна перестать думать о нем, иначе я действительно сойду с ума!»
   Когда Марина вновь посмотрела на перекресток Москворецкой набережной и Китайского проезда, напомнившего ей Синдбада мужчины там уже не было.
 
   К принадлежащему Шанхайской группировке особняку Богдан подошел со служебного входа. Вытащив из кармана сотовый телефон, он набрал номер и, сказав пару слов на путунхуа, дал отбой. Через минуту дверь отворилась, и миловидная китаянка с вежливым поклоном предложила Богдану последовать за собой.
   «Глупости, это не может быть он», — уговаривала себя Марина.
   «А если это все-таки он?» — вкрадчиво вопрошал внутренний голос.
   Вдруг это действительно был он? Что, если она упускает свой последний шанс?
   Со стремительно бьющимся сердцем Червячук быстрым шагом двинулась вслед за похожим на Синдбада мужчиной.
   Оказавшись на углу Китайского проезда, Марина увидела, как он свернул у небольшого двухэтажного особняка и снова исчез.
   «Пурпурный дракон» — ускорив шаг, прочитала Червячук украшающую фасад особняка вывеску. Над дверью висели расписанные иероглифами большие красные фонари. Китайский ресторан.
   Обогнув особняк, Марина снова заметила этого человека. Стоя на крыльце перед дверью, он говорил по сотовому телефону. Потом он сунул телефон в карман, дверь распахнулась, и свет упал на его лицо. Это действительно был Синдбад.
   На мгновение Марина застыла, все еще не веря своим глазам, не в силах сдвинуться с места. Когда она пришла в себя и рванулась к Богдану, дверь уже захлопнулась за его спиной.
   — Нет, только не это! — простонала Червячук.
   Взбежав на крыльцо, она внимательно оглядела дверь. Ни звонка, ни таблички, ни глазка — ничего. Марина подергала ручку. Заперто.
   «Так вот почему он звонил по телефону, — сообразила она. — Он просил, чтобы ему открыли. Любопытное местечко».
   Разумом Червячук понимала, что лучше подождать Синдбада на улице, чем вламываться за ним неизсестно куда, но нетерпение, подстегиваемое профессиональным азартом сыщика, подталкивало ее к действиям. Прежде всего она милиционер, и она не должна забывать о том, что Богдан — преступник и убийца. А что, если он выйдет через другой вход и снова исчезнет?
   «Интересно, чем Богдан может здесь заниматься? — подумала Марина. — Рядом находится китайский ресторан. Не исключено, что в этой части особняка располагается нечто вроде подпольного массажного салона, а точнее — китайский бордель. Именно поэтому дверь заперта, около нее нет звонка, а чтобы попасть внутрь, надо предварительно позвонить по телефону. Очень даже логично».
   Представив, как Синдбада раздевают миниатюрные и соблазнительные массажистки, как они прикасаются к его коже, тоненькими птичьими голосами отпуская ему комплименты, Марина яростно стиснула зубы. Богдан преспокойно наслаждался жизнью все эти пятнадцать лет, пока ее душа разрывалась от боли, пока она медленно и мучительно умирала. Возможно, за все эти годы он вообще ни разу не вспомнил о ней, или, еще хуже, смеясь, рассказывал друзьям, как глупая студентка юридического факультета, как ненормальная, гонялась за ним и вешалась ему на шею.
   Записанное на автоответчик сообщение, ласковые интонации, звучавшие в его голосе, были лишь уловкой, очередным трюком. Богдан убил коммерсанта, но на прокурора надавили, и он был отпущен за недостаточностью улик. Вовсе не факт, что Красномырдикова зарубила Лада Воронец. Это вполне мог быть и Синдбад. До каких пор все будет сходить ему с рук?
   Червячук сунула руку в сумочку и нащупала в ней пистолет, с которым она в последние дни не расставалась. Там же лежала и универсальная отмычка. Марина знала, как ей пользоваться.
   Два относительно несложных замка открылись на удивление легко. Стараясь двигаться бесшумно, Червячук пересекла небольшой холл и, завернув за угол, оказалась в коридоре.
   Из-за ближайшей двери доносились звуки разговора. Марина сразу же узнала голос Богдана, что-то произносящий с непривычными, режущими слух интонациями. Он беседовал с мужчиной. Значит, это все-таки не был сеанс эротического массажа. Неожиданно Червячук поняла, что Синдбад говорит по-китайски. Она понятия не имела, что Богдан владеет китайским языком. Сколько же еще она о нем не знает!
   По телу Марины пробежал холодок. Вздрогнув от мучительно-тревожного предчувствия, она провела рукой по лицу и глубоко вздохнула, собираясь с мыслями.
   «Что я здесь делаю? — подумала Марина. — Что я скажу Синдбаду, оказавшись с ним лицом к лицу? Что он арестован? Но у меня нет ордера на его арест, и никто никогда мне не выпишет такой ордер. Что мне надо с ним поговорить? Но это просто смешно. Так чего же я хочу на самом деле? Убить его? Чтобы он убил меня? Это уже полный бред. Нет, все совсем не так. Все, что мне нужно — это посмотреть ему в глаза и задать один-единственный вопрос: „Почему?“ Я ждала ответа на этот вопрос целых пятнадцать лет, и наконец я его получу».