Словом, все для него могло сложиться гораздо хуже.
   Погруженный в эти мысли, Таниэль отпер дверь и шагнул в спальню.
   — Настоящий джентльмен прежде постучался бы, — негромко, но отчетливо произнесла девушка.
   Таниэль от неожиданности едва не подпрыгнул.
   — М-м-м… Виноват, я… не ожидал, что вы уже проснулись.
   Она лежала на боку, закутавшись в простыни до самой шеи. Лоб ее блестел от испарины, пряди волос прилипли к потным вискам, но взгляд широко раскрытых глаз, следивших за каждым движением Таниэля, был совершенно ясным.
   — Вас лихорадит?
   — Меня знобит. — Она покосилась на дверь, и снова глаза ее обратились к Таниэлю. — Кто вы?
   — Таниэль Фокс, мисс. К вашим услугам.
   — Я очень голодна. — Это было сказано хриплым, надтреснутым голосом. От лихорадки у нее явно пересохло в горле.
   — Как насчет порции рагу?
   Она легонько кивнула и провела языком по губам, на лице ее появилась слабая улыбка, что придало девушке сходство с довольным жизнью маленьким котенком.
   — Я мигом, — сказал Таниэль, поворачиваясь к двери.
   — Как я сюда попала?
   Таниэль остановился в дверном проеме и обернулся к ней.
   — Вы разве забыли?
   — Не могу вспомнить, — вздохнула она, судорожно прижав к горлу край простыни. Зрачки ее расширились. — Я вообще ничего не помню.
   Таниэль подошел к кровати. На лице у больной снова отразился страх, в глазах мелькнул огонек безумия. Именно в таком состоянии она пребывала в их первую встречу.
   — Успокойтесь, мисс, — поспешно произнес он. — Со временем ваша память восстановится, вот увидите. Быть может, вы знаете хотя бы, как вас зовут? Легче всего начинать с этого.
   Его мягкий, дружелюбный тон подействовал на девушку успокаивающе. Она задумчиво кивнула.
   — Имя свое я помню. Меня зовут Элайзабел Крэй.
   — В таком случае, с вашего позволения, мисс Элайзабел, я сейчас отправлюсь за обещанным рагу, а потом, надеюсь, мы продолжим беседу.
   Она снова кивнула, борясь с лихорадочной дрожью. По лицу ее струился пот. Таниэль вышел, закрыл за собой дверь и, чуть поколебавшись, повернул ключ в замке.

3

   Женщина с дурной репутацией
   Перевоплощение возницы
   Несчастливый поворот судьбы
 
   Мэрей Вулбери родилась под несчастливой звездой. Только этим и можно было все объяснить. Как иначе девушка из нормальной семьи докатилась до того, чтобы стоять холодным ноябрьским вечером на Хэнгменз-роу с размалеванной, как у дешевой куклы, физиономией и зазывно улыбаться пассажирам грохочущих мимо кебов и карет?
   Она была очень, очень не в духе, и даже джин, который она время от времени потягивала из маленькой фляжки, чтобы себя подбодрить, нисколько не действовал. Сегодня ей удалось подцепить всего-то двоих клиентов, и оба немилосердно ее мяли и тискали, и проделывали с ее несчастным телом еще бог весть что. Потом они облачились наконец в свои костюмы и плащи и убрались восвояси с гордым видом, будто они самые что ни на есть добропорядочные джентльмены.
   Хорошо хоть туман сегодня не такой уж густой, тоскливо подумала Мэрей, покосившись через плечо на здание гостиницы «Уотерсайд» и от души желая оказаться там, внутри, вместо того чтобы торчать на улице. Господи, да она за милую душу согласилась бы снова составить компанию любому из сегодняшних мерзких типов, которые ее так мучили, лишь бы только взобраться наверх, в комнатку на последнем этаже, которую она снимала, и там отогреться. Дверь гостиницы, словно повинуясь ее жадному взгляду, распахнулась настежь, на улицу вывалились два низкорослых, до омерзения жирных старых выпивохи, а вслед им выплеснулась волна тепла, света и смеха. Потом дверь затворили. Веселье, свет и жар очага остались внутри.
   — Не желаете ли поразвлечься, любезные сэры? — обратилась она к гулякам, подмигивая и обнажая в улыбке желто-коричневые зубы.
   — Увы, добрейшая леди, — пробормотал тот из двоих, кто был трезвее, — мы бы не прочь, да вот денежки наши вытянул демон, что обитает в этой гостинице.
   — Угу, демон, а звать его Виски, — хмыкнул его приятель и громко рыгнул. — Тот еще ворюга, доложу я вам. Ах, виски, виски… Но до чего ж он мне мил!
   — Ну так ступайте своей дорогой, — нетерпеливо процедила Мэрей, потеряв к ним всякий интерес. Не хватало еще тратить время на выслушивание пьяной болтовни.
   И они побрели прочь, спотыкаясь и хихикая, а она осталась зябнуть в одиночестве.
   Мэрей поежилась и громко, от души выбранилась. Любая здравомыслящая леди в этакое ненастье закуталась бы поплотнее в подбитый мехом плащ, надела бы под шерстяное платье пару нижних юбок, не говоря уже о теплом белье, а вот она должна мерзнуть здесь в тонком платьице с глубоким декольте, в кокетливой легкой шляпке и кружевном исподнем, кутаясь в накидку, которая совсем не спасает от холода. Девушка бросила затравленный взгляд сперва в одну, затем в другую сторону Хэнгменз-роу. Изо рта у нее вырывался пар. Вокруг не было ни души. Справа от нее Темза равнодушно и величаво несла свои воды к океану. Мэрей выудила из кармана платья фляжку, глотнула джина и стала ждать появления следующего потенциального клиента.
   Всему виной несчастливая звезда, тут и спорить не о чем. По правде говоря, судьба преследовала Мэрей с момента появления на свет. Она покинула материнскую утробу не головой вперед, как все, а ножками, и столь трудные роды стоили жизни ее матери, никогда не отличавшейся крепким здоровьем. Отец стал пить и пристрастился к карточной игре — возможно, из-за чувства вины. Ведь в конце концов жена погибла из-за него, как, впрочем, и из-за малютки Мэрей. Наверное, именно поэтому он так нещадно избивал дочь, когда проигрывался в пух и прах, что случалось нередко. А после швырял ее в корзину для угля, заменявшую ей постель. Иногда он приводил с собой развеселых леди, которые сопровождали эти экзекуции смешками и скабрезными комментариями.
   Однажды, когда ей было лет восемь, Мэрей, избитая до синяков и обессилевшая от слез, лежала на своем обычном месте, в корзине поверх углей, и сквозь сон наблюдала, как отец накинул куртку и стремительно выскочил из дома — наверняка отправился за виски, или за шлюхой, или за тем и другим. Больше он не вернулся. Оставил ее одну. В наследство Мэрей получила его несметные карточные долги.
   Пару дней она ждала отца. Она давно уже умела готовить нехитрую еду и делать всю домашнюю работу, и одиночество ее нисколько не страшило. Когда же на исходе второго дня раздался стук в дверь, Мэрей ее отворила, в полной уверенности, что это вернулся отец. Но на пороге стоял один из его кредиторов, некто Скримп, в компании двоих краснолицых бейлифов. Вот тут-то она и узнала, что и сама является долгом. Отец, играя в покер, предложил в качестве ставки ее. И проиграл.
   Разумеется, сделка была незаконной, но разве Мэрей могла об этом узнать или хоть как-то воспротивиться дальнейшему? Круглая сирота, до которой никому не было дела, она была продана в работный дом за пару шиллингов.
   Там она провела семь долгих лет. С утра до ночи, с утра до ночи всякий день она сидела, склонившись над штопаньем, и работала, пока онемевшие пальцы могли удерживать иглу. А потом работала еще — столько, сколько от нее требовали, до полного изнеможения. Их там были дюжины — маленьких, тощих девчонок, которые целыми днями шили, подрубали и штопали одежду, получая в награду скудное пропитание. Должно быть, она сработала за это время несколько сот тысяч рубах и панталон. Жизнь без праздников, без радостей, без отдыха — лишь бесконечный изнурительный труд, пот, жара, и холод, и боль. Но теперь Мэрей казалось, что годы, проведенные в стенах работного дома, были едва ли не лучшими в ее жизни. По одной-единственной причине. Из-за паренька по имени Кэйран.
   По происхождению он был ирландцем, по возрасту на пару лет старше нее. Ей запомнилось его оживленное лицо, худощавое, обнаженное по пояс тело в ярком свете летнего солнца, веселый, плутоватый взгляд карих глаз. Но больше всего ей нравился его своеобразный говорок с ирландским акцентом. Стоило ей заслышать голос Кэйрана, как воображение начинало рисовать перед ней картины дальних странствий и захватывающих приключений. Он был верхолазом, одним из тех мальчишек, которые выполняли всякие работы на крышах, на самых стропилах. Высоты он нисколько не боялся.
   Мэрей влюбилась в него без памяти, а Кэйран — в нее. Впервые в жизни она стала желанной и необходимой для другого человеческого существа.
   Но однажды он подхватил инфлюэнцу. Мастер наотрез отказался освободить подручного от работы. Когда Кэйран взобрался на стропила, у него закружилась голова, он упал и расшибся. На этом закончилась самая важная глава в жизни Мэрей Вулбери.
   Она сбежала. Сбежала в никуда из ненавистного работного дома, готовая терпеть голод и холод, лишь бы убраться оттуда подальше. Помощь пришла к ней в лице Элсби, добросердечной проститутки, которая проявила участие к молоденькой девчушке, одиноко блуждавшей по улицам Лондона. Судьбе было угодно, чтобы в дальнейшем Мэрей попалась на глаза некоему джентльмену по имени Рэтчет, в чьи обязанности входил присмотр за Элсби и многими ее товарками по ремеслу. Он счел, что у Мэрей имеются недурные перспективы, и через неделю она уже прогуливалась по панели, зарабатывая на хлеб себе и ему. С тех пор минуло пять лет. В жизни Мэрей за эти годы ничто не изменилось.
   Гулкий звук шагов вернул ее к действительности. Она стряхнула с себя то полудремотное забытье, в которое погрузил ее алкоголь, и с удивлением отметила, что почти совсем не чувствует холода. Не очень уверенно держась на ногах, она осторожно повернулась, чтобы получше разглядеть пешехода, и едва не застонала от разочарования. К ней приближался мистер Уордл, один из постоянных клиентов, которого она терпеть не могла. До чего же это был мерзкий тип, неряшливый до омерзения, даже по ее более чем терпимым стандартам. Но она взяла себя в руки и принужденно улыбнулась.
   — Мистер Уордл, сэр! Мэрей замерзла и ждет не дождется, чтоб вы ее согрели!
   Мистер Уордл, семеня ногами, приблизился к ней вплотную и приподнял засаленную шляпу. Пот так и струился по его жирной физиономии. Он выудил из кармана грязный носовой платок и провел им по вискам и по лысой макушке.
   — Виноват, мисс Мэрей. Нынче у меня неотложное дельце. Желаю здравствовать.
   — Неужто у вас могут быть дела важнее, чем занять и развлечь вашу Мэрей? И вам не стыдно в этом сознаться, сэр? — И она кокетливо повела плечом.
   Но толстяк лишь небрежно кивнул и заторопился прочь. Ему явно не хотелось надолго задерживаться в столь компрометирующей компании. Его поспешное бегство скорее обрадовало, чем огорчило Мэрей. Конечно, она была не прочь подзаработать, но ведь не ее вина, что он отказался от ее услуг, зато теперь не придется ублажать этого грязного, жирного урода.
   После ухода мистера Уордла прошло минут пять, и хоть бы одна живая душа появилась за это время на улице! В голове у Мэрей плыл туман, едва ли не более густой, чем на улицах вокруг, она устала и снова озябла, и теперь уже не на шутку опасалась простудиться. Но вдруг до слуха ее донесся перестук копыт. Так и есть: крытая повозка, которую везут белая кобыла и черный жеребец, а под дверцей виднеется резная деревянная ступенька. Кучер сгорбился на своем сиденье, высоко подняв воротник плаща, морозное дыхание вырывалось у него изо рта и таяло в воздухе над полями низко надвинутого на глаза цилиндра. Мэрей приготовилась было выйти на край тротуара и предложить свои услуги, когда экипаж с ней поравняется, но потом передумала и осталась на месте.
   Однако, к немалому ее изумлению, возница сам придержал лошадей и остановил повозку как раз напротив нее. Лошади нетерпеливо переступали с ноги на ногу, из ноздрей у них валил пар. Мэрей бросила боязливый взгляд на кучера, лицо которого было почти полностью скрыто воротником и полями цилиндра.
   — Доброго вам вечера, сэр, — с трудом выдавила она из себя.
   Он снял цилиндр, отогнул воротник и широко улыбнулся.
   У Мэрей отлегло от сердца. Лицо у него было очень располагающее, глаза светились добродушием, над верхней губой темнели маленькие аккуратные усики.
   — Добрый вечер, мадам. Вы, часом, не кеба ли дожидаетесь?
   Она невольно улыбнулась. Кучер явно пытался ей польстить. Ведь любому с первого взгляда делалось ясно, чего ради она здесь околачивается.
   — Мне-то кеб не по карману, — усмехнулась Мэрей. — Но, может, я окажусь по карману кеб-мену?
   — Пусть я и кебмен, как вы изволили выразиться, но это ведь не кеб, а всего лишь старая повозка, мадам. Стыд, да и только, согласитесь.
   — В таком случае, не желает ли симпатичный возница, который правит этой старой повозкой, провести время в женском обществе? — спросила она, призывно вильнув бедрами.
   — Боюсь, мадам, он слишком занят, этот скромный возница, — произнес мужчина с виноватой улыбкой. — Но между прочим, повозка моя как раз пуста, а вы, как я погляжу, совсем продрогли. Могу подвезти вас до дома, если угодно.
   — Что вы, разве я могу себе позволить раскатывать в таком дорогом экипаже?
   — Ни о какой плате речь не идет, мадам.
   — Это очень мило с вашей стороны, сэр, но, право, я… мне… — начала было отнекиваться Мэрей, однако, поразмыслив, сказала себе: а в самом деле, что толку здесь торчать? И так ведь ясно, что сегодня не ее день. За весь вечер она встретила всего одного из своих постоянных клиентов, противного мистера Уордла, да и тот ее отшил. Она без всякого толка мерзнет на панели час за часом, а ведь так недолго и простудиться. Рэтчет все равно не узнает, что она покинула свой пост раньше времени.
   — А вообще-то, сэр, — решительно произнесла она, — ваше предложение как нельзя кстати. Я его принимаю.
   — Превосходно! — просиял возница. — Экипажи ведь на то и существуют, чтобы перевозить пассажиров. Буду счастлив оказать услугу такой очаровательной леди. Ну и куда же мы направимся?
   — В Арчервуд, — сказала Мэрей, и возница снова глубоко надвинул на глаза свой цилиндр и взялся за вожжи.
   Она забралась внутрь. Голова у нее слегка кружилась от выпитого джина. Сиденья и стенки повозки были обиты мягким плюшем. Здесь было очень уютно, хотя вряд ли намного теплее, чем снаружи. Откинувшись на подушки, она снова пригубила из своей фляги и блаженно расслабилась. Судьба наконец-то немного смилостивилась над ней, это уж точно. Быть может, сегодня несчастливая звезда Мэрей Вулбери хоть немного потускнела.
   Повозку, как ни странно, почти совсем не трясло и не подбрасывало на ухабах. Мягкая, плавная езда в сочетании с выпитым джином убаюкали Мэрей. Дом, в котором она жила, находился неподалеку, — номер в гостинице был лишь местом, где она принимала клиентов, и только, — но в последнее время ходили упорные слухи о волках и всяких прочих ужасах. Этот район, прилегавший к Темзе, слыл одним из самых опасных в городе. Да что там говорить, ей не раз случалось испытать это на собственной шкуре. К счастью, всегда удавалось благополучно унести ноги. Во всяком случае, ехать домой в крытой повозке куда спокойнее, чем топать одной по темным лондонским улицам.
   Экипаж остановился, и Мэрей очнулась от сна, который за пару минут до этого как-то незаметно сморил ее. Моргая и потягиваясь, она выпрямилась на сиденье. Снаружи раздавался хруст гравия под подошвами возницы. Он шел к двери, чтобы выпустить ее наружу. В эти короткие мгновения она почувствовала себя настоящей леди. Надо же, как дружески судьба ей сегодня улыбнулась!
   Дверь распахнулась, и нарумяненные щеки Мэрей вмиг стали белее мела: симпатичное лицо возницы оказалось скрыто под маской из серой мешковины, лоскуты которой были грубо, через край сшиты между собой. В двух верхних отверстиях блестели глаза, для рта внизу имелось третье, побольше; над маской и по бокам от нее блестели темно-каштановые густые локоны роскошного женского парика. Круглое отверстие внизу маски напоминало широко раскрытый в предсмертном крике рот. В сочетании с нарядным париком это выглядело неправдоподобно жутко.
   — Лоскутник! — выдохнула Мэрей и в это самое мгновение, глянув на длинное лезвие ножа в руке мнимого кучера, с ужасом осознала, что ошиблась насчет своей несчастливой звезды, которая как раз сегодня горела в небе ярче, чем когда бы то ни было.
   И как же горько она пожалела, что именно нынешним вечером у мистера Уордла возникло неотложное дельце!

4

   Лихорадка Элайзабел
   Незваный гость
   Письмо доктора Пайка
 
   Элайзабел сидела в кровати, закутавшись в одеяло по самую шею, так что оттуда, как из кокона, торчали только ее руки и голова. Выглядело очень по-детски, но Таниэлю эта ее манера нравилась, он сам так делал, когда был мальчишкой.
   Она проснулась со зверским аппетитом, и, когда Кэтлин вернулась от аптекаря, жившего через дорогу, с микстурой для лечения лихорадки, Элайзабел приканчивала уже третью миску рагу. Аптека, разумеется, была давно закрыта — далекий Биг-Бен уже пробил час ночи, — но Кэтлин была хорошо знакома с владельцем и его семьей, и ей они охотно отпускали необходимые снадобья в любое время суток. Утоляя свой волчий голод, Элайзабел почти не разговаривала, все ее внимание было сосредоточено на еде, которую приносил ей Таниэль. Микстуру она приняла покорно, без каких-либо вопросов или жалоб, только слегка поморщилась, когда горькая жидкость попала ей на язык. Наконец и с рагу было покончено, девушка протянула пустую миску Таниэлю, жестом и улыбкой дав понять, что насытилась.
   — Как вы себя чувствуете? — спросил он.
   — Лучше, — она благодарно улыбнулась. — Я почти согрелась. И хорошо отдохнула.
   — Не желаете ли спуститься вниз, к огню? Там теплей, чем в моей спальне.
   Она кивнула, не сводя с него глаз. Таниэль помог ей сойти по лестнице и провел в гостиную, где Кэтлин уже разводила огонь в камине. Элайзабел, по-прежнему кутаясь в одеяло, забралась в одно из кресел и поджала под себя ноги. Отблески разгоравшегося огня отражались в капельках пота у нее на лбу. Воздух в комнате быстро согрелся, в полумраке у камина всем стало тепло и уютно. Таниэль принес Элайзабел, Кэтлин и себе по небольшой порции бренди.
   — Мне пора на охоту, — сказала Кэтлин, быстро покончив с напитком. — В Кенсингтоне завелась парочка крышеходов, и один из тамошних жителей, богатый адвокат, посулил целое состояние тому, кто с ними расправится. Мне надо успеть туда первой, пока никто из наших об этом не прослышал.
   — Удачи тебе, — кивнул Таниэль. — И смотри остерегайся их хвостов.
   — Не я ли сама тебя этому учила? — хмыкнула Кэтлин и, помахав на прощание Таниэлю и Элайзабел, скрылась в вестибюле.
   — Вы что же, охотники? В Лондоне? — удивилась Элайзабел. Она отхлебнула бренди из своего стакана и с веселым любопытством взглянула на Таниэля.
   — Мы — истребители нечисти, мисс.
   — О-о, вот оно что… — И снова этот настороженно-вопросительный взгляд в сторону Таниэля. Черты лица у девушки были тонкие и по-детски нежные, красоту ее, казалось, ничто не могло испортить — ни спутанные, грязные, влажные от пота пряди волос, падавшие на лоб и щеки, ни темные круги под глазами. — Вы были очень, очень ко мне добры, — сказала она, поигрывая тонкой серебряной цепочкой на запястье.
   Таниэль смущенно перевел взгляд на пляшущие огни в камине. Щеки его зарделись.
   — Любой джентльмен на моем месте поступил бы точно так же.
   На несколько мгновений в комнате повисло молчание. Пригубив бренди, Элайзабел беспомощно спросила:
   — Как вы думаете, почему я ничего не могу вспомнить?
   — Может быть, виной всему лихорадка. Когда она пройдет, память к вам вернется.
   — Надеюсь, так оно и будет. — Однако в голосе девушки не чувствовалось уверенности. Нахмурившись в тщетной попытке извлечь из памяти что-то, что было слишком глубоко там запрятано, она пожала плечами. — Кое-что я все же помню… Какие-то фрагменты… Лица родителей. Но что у нас был за дом, не представляю. И не знаю даже, в каком городе жила, хотя некоторые дома и улицы словно стоят у меня перед глазами…
   — Все мало-помалу восстановится у вас в памяти, вот увидите. — Таниэль ободряюще улыбнулся ей и прибавил: — А пока не желаете ли принять ванну? Я на всякий случай согрел для вас пару ведер воды.
   Элайзабел приподняла прядь своих волос и попыталась ее разглядеть. Поднесла к лицу обе руки и внимательно исследовала тыльную сторону ладоней. Лицо ее скривилось в брезгливой гримасе. До сих пор она не отдавала себе отчета в том, насколько нуждается в горячей ванне Да что там, она была попросту отвратительно, до омерзения грязна!
   — Расскажите мне, — попросила она. — Расскажите, где и как вы меня нашли.
   Таниэль принялся описывать их первую встречу. И лишь теперь он впервые дал себе труд внимательно рассмотреть сидящую перед ним девушку с лихорадочно блестящими глазами и нездоровым румянцем на впалых щеках. Многое, слишком многое в ней было необычным. Он не меньше нее самой желал бы узнать, откуда она родом, кто ее родители, где и как она росла. Была ли она одинока, подобно ему? Или жила в окружении близких, в большом гостеприимном доме, наполненном любовью и заботой?
   Он поймал себя на том, что, не прерывая своего подробного рассказа, пристально изучает гостью, отмечая малейшие детали ее внешности и туалета. Взять, к примеру, платье. Грязное, порванное и запачканное кровью во многих местах, оно тем не менее было сшито дорогим портным из добротной, красивой материи. Тонкие цепочки, охватывавшие ее шею и запястья, нельзя было отнести к числу изысканных украшений, но все же они были не по карману горничной, белошвейке или обитательнице работного дома.
   При всей хрупкости ее сложения было очевидно, что Элайзабел до последнего времени не голодала, и, судя по некоторым безошибочным признакам, в ее грязных и спутанных волосах не водилось никаких насекомых. А как она говорит! Отчетливые и звонкие гласные, правильное построение фраз — наверняка результат хорошего воспитания, возможно, включавшего в себя занятия дикцией.
   Когда Таниэль закончил свой рассказ, Элайзабел, немного помолчав, вздохнула:
   — Теперь я хотела бы воспользоваться вашим любезным предложением принять ванну.
   В ванной комнате, как и обещал Таниэль, стояли два ведра с горячей водой и одно — с холодной. От пара, наполнявшего помещение, было трудно дышать. Маленькое оконце наверху запотело, стены, выложенные темно-зелеными изразцовыми плитками, покрылись капельками влаги. У одной из стен стояла глубокая ванна, другая стена была сплошь зеркальной. Зеркало запотело, как и окно, и по нему струйками стекала влага. В углу на туалетном столике помещалось множество баночек и флаконов с ароматическими маслами и кремами. Там же Элайзабел, к немалому своему удивлению, обнаружила стопку аккуратно сложенной женской одежды. Она с любопытством развернула приготовленные вещи: голубовато-палевое платье, пару чулок, башмаки и заколки для волос. Чья-то заботливая рука приготовила все это специально для нее. Не иначе как все это принадлежит матери Таниэля, догадалась Элайзабел, и понадеялась, что в самом скором времени ее представят хозяйке дома, которую она сердечно поблагодарит за предупредительность.
   Она подошла к зеркалу и попыталась его вытереть, но оно немедленно запотело снова. Элайзабел огляделась в поисках куска мыла. Оно обнаружилось на туалетном столике. Смочив его в холодной воде, девушка намылила руки и провела ладонями по поверхности зеркала. На сей раз ей удалось почти полностью его очистить. Она тщательно намылила лицо и, сполоснув холодной водой, насухо вытерла полотенцем. Да, лицо свое она хорошо помнила. Ну, это уже кое-что, пронеслось у нее в голове. По крайней мере, она знакома сама с собой. Элайзабел сбросила свое рваное и грязное платье и взглянула на себя в зеркало. Тело также было ей знакомо. Она помнила каждый его изгиб, каждую родинку и веснушку на коже. На ребрах отчетливо виднелись синяки, вдобавок она чувствовала резкую боль в низу спины, у самого копчика. Она оглянулась, изогнув спину, и сердце едва не выпрыгнуло у нее из груди.
   На коже у нее обнаружилось нечто, чего она прежде никогда не видела. В этом она могла бы поклясться, как и в том, что ничего хорошего данное открытие не сулило. В самом низу ее спины, на копчике, невесть откуда появилась татуировка. Элайзабел долго смотрела на нее не отрываясь, но никак не могла взять в толк, что означал этот рисунок, заключенный в круглую рамку: морда какого-то животного с множеством огромных острых клыков, развернутая в три четверти оборота к зрителю. Изображение было нанесено под кожу простыми темно-синими чернилами. Элайзабел сделалось не по себе. Она не желала, чтобы ее тело было обезображено каким бы то ни было рисунком, и уж тем более столь зловещим. В глубине ее души вдруг родилась какая-то смутная догадка о том, что должна означать эта татуировка, но мысль, мелькнувшая в глубинах сознания, так и не достигла его поверхности, и это еще больше напугало Элайзабел. Она лишь остро почувствовала приближение какой-то страшной опасности.