— Но мы не можем направить вас сразу туда, — после небольшой паузы ответил полковник, — мы никого не направляем сразу. Единственное, чем сможем помочь, это направить вас в Туркестанский военный округ, а там — как у вас получится.
   Так я получил направление в ТуркВО. С удивлением узнал, что и Андрей едет туда. Оказывается, мы оба скрывали эту свою мечту, попасть служить в Афганистан. Максим едет в Германию, а Сергей в какую-то элитную часть под Ленинградом. Как ни странно, но ни один из тех, кто кричал с первого курса, что он поедет в Афганистан, не изъявил желания служить там.
   — Андрей! А ты почему решил поехать туда? — накинулся я на Коренева. — Почему молчал и ничего не говорил?
   — Только не потому, из-за чего решил ехать ты. Ты, я готов поспорить, едешь туда из-за денег и карьеры… — засмеялся Андрей и вдруг его взгляд стал серьезным. — Когда я поступал в суворовское, то нам, абитуриентам, организовали встречу с выпускником нашей кадетки, Шараповым. Он был молод и красив в кадетской форме и должен был уезжать в военное училище. Через год я узнал, что из училища он уволился, и рядовым солдатом попал в Афганистан. И уже пришел из армии. Без ног. С орденом Красной Звезды. Я никогда не забуду того ощущения, которое я испытал, вдруг почувствовав и поняв, что война — она рядом. Та война, которую показывают в фильмах и о которой пишут в книгах. Где гибнут люди. Где есть герои и трусы. Где есть подвиг. Где можно проверить себя — кто ты сам? И я сразу сказал себе — если успею, я туда попаду. А кричать об этом? Что толку? Чтобы с уважением смотрели другие? Уважение надо зарабатывать не словами — делом.
   На выпуск наш взвод откупил кафешку в городе, где мы до утра пили вместе со своими приглашенными родными и близкими, вспоминали прошедшие годы учебы и клялись всегда друг другу помогать. Мы понимали, что никогда в жизни больше не соберемся в таком составе, понимали, что кто-то может погибнуть. Мы стремились вспомнить и за короткую ночь снова прожить эти четыре года учебы, некоторые плакали и нисколько не стыдились своих слез.

ЧАСТЬ 2
ОФИЦЕРЫ

Август 1987 год. Онищенко Геннадий
   Туркмения. Горы и пески. Казалось, время остановилось здесь, чтобы показать ничтожным людишкам суетность их жизни и вечность бытия. Мы прибыли сюда из Ташкента, где находился штаб округа, и откуда молодых лейтенантов, изъявивших желание служить в Афганистане, направили в Туркмению, в батальон резерва офицерского состава.
   Когда всю жизнь прожил в России, то трудно понять и быстро привыкнуть к местной азиатской жизни. В Ташкенте за прилавком продовольственного магазина на продаже сока стоит двухметровый бугай-узбек, который наливает сока чуть больше полстакана. Сдачи не дает, но нас об этом предупредила моя тетка, проживающая возле тракторного завода. Здесь просить и ждать сдачу считается признаком плохого тона. Могут кинуть горсть мелочи в лицо. Мы с Андреем ошеломлено смотрим на этого узбека, а в голове одна мысль: «А у нас в России на таких пашут». Здесь в полях работают только одни женщины, ни одного мужика в поле мы не увидели. Мужчина — бог, царь, голова всему, в семье женщина не смеет перечить ему, и я ловлю себя на мысли, что если когда-нибудь решусь жениться, то только на узбечке.
   По сравнению с шумным торговым городом Ташкентом, Ашхабад удивил своей степенностью и неторопливостью. Такси по городу на любое расстояние стоило один рубль, невзирая на то, проехал ты сто метров или через весь город. С трудом нашли с Андреем воинскую часть, куда было выписано предписание, и прибыли доложиться загорелому до черноты подполковнику. Он мельком глянул наши документы.
   — А, в батальон резерва офицерского состава. Будущие герои-интернацисты, — он окинул нас насмешливым взглядом, — что, обиделись? Ничего, послужите в Афгане — поймете, я там два срока отбарабанил… Мужики, кстати — с Афгана войска выводят, можете туда и не попасть. Давайте лучше ко мне в часть, у меня как раз несколько вакансий, с командованием я вопрос улажу.
   Мы отрицательно покачали головами.
   — Ну, как хотите, — опять усмехнулся он, — ладно, переночуете в казарме, а завтра мы вас до автовокзала подбросим, ваша часть в ста километрах от Ашхабада, возле Бахарденского водохранилища.
   Батальон резерва офицерского состава, или как все называли его сокращенно БРОС, располагался в предгорье, от которого с одной стороны начиналась пустыня Кара-Кум, а с другой возвышались могучие горы, дышащие древностью и спокойствием.
   Батальон по штату состоял из пяти рот молодых лейтенантов, только что окончивших военные училища. Батальон был создан в целях проведения акклиматизации лейтенантов к среднеазиатскому климату, обучения навыкам горно-штурмовой подготовки и выживания в пустынной местности, обучения навыкам обращения с последними образцами вооружения и прочим задачам для последующей замены в Афганистане отслуживших свое офицеров, либо замены погибших и раненых.
   Нам «повезло», акклиматизацию мы с Андреем прошли быстрее, чем надеялись. В первый же день, как только нас заселили в казарму гостиничного типа и после поверхностного знакомства с другими лейтенантами, мы с Андреем с тоской уставились на манящий в мареве пустыни канал. Как раз напротив нашей части он впадал в Бахарденское водохранилище, притягивающее взор такой голубой и чистой водой.
   Время было под вечер, стояла ужасная духота и жара градусов под сорок. До ужина оставалось около двух часов и мы, пять идиотов, включая меня и Андрея, решили сбегать искупаться. Надо отдать нам должное, сначала мы дружно оценили расстояние, а так как все были родом из России и пустыню с горами видели в живую первый раз в жизни, поэтому сошлись во мнении, что до водохранилища около трех, в худшем случае четырех километров. Мы прикинули, что для нас туда обратно шесть-восемь километров даже по пустыне не расстояние, час на дорогу, час на купание, к ужину обернемся. Воды с собой не взяли, ведь по российским меркам глупо, идя к воде, брать с собой воду.
   Побежали трусцой, чтобы в эту душную жару не тратить много сил. Через тридцать минут бега мы засомневались. Водохранилище как было через три километра, так там и осталось, хотя мы уже пробежали около четырех километров. Но нас уже закусило, сдаваться не хотелось, и мы двигались дальше. Вода стала приближаться еще через тридцать минут, когда нас с непривычки уже мутило. Все плыло перед глазами, слюна куда-то пропала, а язык стал шероховатым и колючим. Пробегая через виноградники, на которых урожай уже был собран, мы находили засохшие приторно-сладкие виноградинки. Мы жевали их в надежде выдавить хоть каплю влаги, и от них наша жажда только усилилась.
   Наконец настал тот счастливый момент, когда вода стала стремительно приближаться. Мы как резвые кони рванули к ней, однако, нас ждало глубокое разочарование. Издалека такая голубая и чистая на вид вода оказалась грязной и вонючей вблизи. О том, что ее можно пить не возникло и мысли. Берег за сто метров от воды напоминал болото, истоптанное тысячами приходящих на водопой верблюдов и баранов. Купаться никто не стал. Все с тоской смотрели назад, на такое далекое и желанное предгорье, где была вода и прохлада.
   Путь назад был ужасен. Мы дошли. Казалось, организм обезводился до такой степени, что высох. Куском камня стал даже мозг. Мы ни с кем не разговаривали и не слышали, что говорили нам попадающиеся по пути лейтенанты. Мы шли к воде. В казарме пили воду банками, обливались ею, через пять минут снова пили воду, словно организм боялся, что его навсегда лишат воды.
   Все началось посреди ночи. Наш российский организм, не привыкший к сырой среднеазиатской воде, сломался. Казалось, что вся выпитая нами вода превратилась в жидкое дерьмо с кровью, которое и выходило под огромным давлением через наши задницы. Всю ночь все пятеро встречались в туалете, в котором и провели большую часть ночи. У всех нас поднялась температура, и под утро мы еле передвигались и молили бога о смерти.
   Спас нас командир роты, спокойный и сухопарый капитан Ганюта. Когда ему доложили про заболевших, он вызвал нас к себе:
   — Ну что, лейтенанты, сырую воду пили?
   — Пили… — понурили мы головы.
   — А зачем вы ее пили? Вам что, не говорили, что пока нельзя? Что начнете пить через несколько дней, по малым дозам, чтобы привыкнуть?
   — Организм был сильно обезвожен, товарищ капитан. Купаться мы бегали. На Бахарденское водохранилище. Вот и напились воды, не удержались.
   — Куда-куда?! — расхохотался Ганюта. — Вы хоть знаете, сколько до него километров?
   — Мы думали около трех…
   — Ага! Трех! — иронически произнес ротный, — Двенадцать! Это вы вчера двадцать четыре километра по пустыне намотали… Понятно. Ну что я могу сказать, таблетки вам никакие не помогут. Есть трава одна, ее кругом навалом, в народе верблюжьей колючкой зовется. Заваривайте ее покрепче и пейте. К вечеру здоровы будете.
   В это не верилось. Мы были в таком ужасном состоянии, что казалось возможным одно-единственное — смерть в туалете. Но выбора у нас не было. Мы насобирали охапку верблюжьей колючки и заварили густой и необычный на вкус чай. К вечеру мы поверили в чудеса, у всех пятерых были запоры, но страдания были несравнимо меньшими.
1987год. Коренев Андрей
   Я влюбился. Влюбился в эти древние прекрасные горы, в эту бесконечную и беспощадную к слабым людям пустыню. В первозданную красоту ущелий и скал. В подземное озеро Ков-Ата, куда мы ездили купаться на выходные. Это настоящее чудо природы расположено внутри полой горы, за которой начинается хребет Копетдаг, а в другую сторону лежит пустыня. Сама пещера, в которой находилось озеро, поразила воображение своей мрачностью и величественностью, казалось невероятным, почему внутри полая гора не обвалится. В пещеру легко вошел бы стандартный девятиэтажный дом. Вниз, к озеру, вели вырубленные в камне ступени, освещаемые электрическими лампочками. Само озеро, глубина которого колебалась от шести до четырнадцати метров, было лечебным, сероводородным, с постоянной температурой воды 37-38 градусов. Мы по несколько часов купались в нем без передышки и не уставали.
   Каждый день мы постигали военную науку, с нами проводили занятия, что напоминало пятый курс обучения. Генка стал заядлым любителем местной флоры и фауны, постоянно охотился за какими-то змеями, паучками и дикобразами. В стеклянных банках в нашей комнате жили скорпионы, фаланги, самка каракурта с паучатами, кобра, безобидные змейки с интересным названием «стрелки» и прочие твари. Генка мечтал поймать еще гюрзу и дикобраза, но ему никак не удавалось. Ротный Ганюта, раз заглянувший к нам в комнату, вылетел как ошпаренный и больше никогда не заходил. Мы в свободное время с интересом в пустых стеклянных банках стравливали разных пауков и наблюдали за их боями.
   С нами провели несколько полевых выходов. Мы спали на природе, приноравливаясь устраивать ночлеги в горах и пустыне. Днями нас гоняли по горам в полной выкладке с оружием. Оказалось, что наш ротный капитан Ганюта является кандидатом в мастера спорта по альпинизму. Он насмешливо оглядывал наши замученные рожи и увеличивал темп передвижения, заставляя идти на пределе. Не знаю, как, я никогда не ходил в горах ранее, но к горам привык сразу. Когда Ганюта оглядывался, он постоянно видел меня, не отстающего и почти такого же бодрого, как и он. Он дал мне прозвище Скороход, чем я очень гордился.
   Во время полевого выхода в горах я увидел узкое ущелье, промытое горной речкой. Ганюта сказал, что там — выше по течению, есть красивый водопад. Я никогда в жизни не видел водопада и решил обязательно там побывать. Все, кому я предлагал составить компанию и сходить со мной в выходной день в горы на водопад, смотрели на меня как на сумасшедшего. От батальона до ущелья было пятнадцать километров, и все по горам, а сколько дальше, одному богу известно. Я плюнул на всех, взял с собой пару банок консервов, хлеба, фляжку воды и в шесть часов утра в субботу отправился в горы.
   Горное ущелье, прорезанное речкой, было шириной пяти, местами десяти метров. Зато вверх отвесные, отполированные водой за многие века стены, по которым невозможно было подняться, вздымались минимум до тридцати метров. Идти приходилось постоянно по воде, поэтому я разулся и шел босиком, повесив кроссовки через шею. По речке до водопада пришлось идти около часа. Водопад меня разочаровал, видимо я ожидал увидеть что-нибудь вроде Ниагарского водопада, а здесь какой-то пятиметровый водопадик. Я решил подняться на него, а когда несколько раз, чуть не сорвавшись, весь мокрый все-таки поднялся на него, то понял, что попал в ловушку. По слизким и скользким камням вниз стремительно неслась вода. Спускаться было несравненно сложнее, малейшая ошибка могла стоить минимум переломанных ног, а в моем случае в этом безлюдном месте и жизни, так как выбраться отсюда без посторонней помощи я бы не смог. В надежде, что где-нибудь все же есть выход из этого ущелья, я пошел дальше. Шел полтора часа, преодолев еще один водопад поменьше первого, и, наконец, вышел на горное плато, где ущелье выпустило меня на волю.
   Разогрев на небольшом костре тушенку, перекусил, и сидел, пытаясь сориентироваться, в какую сторону мне идти. Как вдруг из-за хребта спускается стадо баранов, гонимое стариком туркменом. Увидев меня, он остановился, удивленно рассматривая.
   — Ассалямалейкум, — поприветствовал я его.
   — Валейкумассалям, — ответил старик.
   Он подошел поближе.
   — Кто ты? — спросил он.
   — Человек, — отвечал я.
   — Откуда ты? — после некоторого молчания продолжил он.
   Я кивнул головой в сторону речки. Пастух недоверчиво уставился на меня и покачал головой.
   — Говорили старики, что там есть дорога и были смельчаки, кому удавалось пройти по ней. Но сколько живу, первый раз такого человека вижу. Водопад?
   — Два, — кивнул я головой.
   Он укоризненно покачал головой.
   — Один ходишь. Плохо. Назад там не ходи. Убьешься. Сюда против течения шел. Назад по течению пойдешь, на водопадах разобьешься. Куда тебе надо?
   Я кивнул головой в знак согласия и объяснил ему, откуда пришел.
   — А, военный! А я басмач. Отец басмач был. Дед басмач был.
   — А у меня отец красноармейцем был, басмачей гонял. Дед красноармейцем был, басмачей гонял, — в тон ему ответил я, и мы рассмеялись.
   — Со мной пойдешь. Там тропу твою покажу.
   Старик усадил меня на ишака, на которого я уселся только из-за экзотики, так как никогда не катался на них. Но когда я проехал на нем вдоль обрыва, где этот ишак спокойно вышагивал прямо по краю пропасти, мне показалось что все-таки свои ноги надежнее и я слез с него.
   Душа пела, вокруг открывался изумительный вид: впереди на многие десятки километров предо мною простирались горные хребты, которые я покорил, за ними светло-желтой полосой выступали Каракумы. Необычный контраст гор и пустыни поражал своим великолепием и красотой. Взглянешь назад, глаза невозможно отвести от вздымающихся все выше и выше гор, манящих какой-то грустью, вечностью и тайной.
   Через несколько километров старик остановился.
   — Все. Мне сюда. Там мои кошары. Будешь идти, в гости заходи. Тебе туда. Вот тропа. Она в долину идет. В долине дорога к тебе.
   — Спасибо, — поблагодарил я его. Мы тепло расстались.
   К батальону я вышел, когда солнце ушло за горный хребет и быстро стало темнеть. Уставшие ноги натужено гудели, но гордость за то, что я не сдался горам, и они смирились со мной, что я им не по зубам, с лихвой компенсировала все физические страдания.
   Генка посвятил БРОСу песню, которую все полюбили. Частенько по вечерам мы подпевали ему:
 
— Уходят ребята
В Афганистан.
Мы знаем — домой
Возвратится не каждый,
Но чин офицерский
Нам Родиной дан,
И дали мы Родине
Клятву однажды…
 
   В Афганистан я поехал первый. Генка с тоской и завистью смотрел на мои сборы. Вывод из Афганистана наших войск должен был начаться в ближайшее время, и я понял, что он боится не успеть попасть туда.
   — Не переживай, успеешь, — утешил я его. Мы обнялись.
   — Береги себя, — попросил он.
   Я кивнул и пошел, не оглядываясь, чтобы не травить душу. Впереди была неизвестность, а позади оставались друзья, с которыми прошел в горах не одну сотню километров.
1988 год. Жуков Сергей
   Вот, наверное, удивятся Андрюха с Генкой, когда узнают, что в Афганистан я попал раньше их и без всяких рапортов. Часть, в которую я прибыл для прохождения службы по окончанию училища, находилась под Питером, и туда довольно часто наведывалось военное командование. Основной задачей офицеров части было постоянное поддержание идеального состояния военного городка на случай приезда высоких гостей. В казармах всегда что-то подбеливалось, подкрашивалось, трава и деревья подстригались, на плацу линии разметки подновлялись и тому подобное. Мы не вылезали из казарм до утра, подготавливая солдат к бесконечным строевым смотрам, следя за тем, чтобы размеры бирок на противогазах, вещмешках, лопатках и прочей амуниции были установленного образца и однообразно пришиты. Чтобы соблюдались все требования клеймения шинелей, кителей, брюк. Чтобы были одинаково подписаны сапоги. Чтобы у каждого солдата в головном уборе были три иголки с тремя цветами ниток, и каждая нитка по семьдесят сантиметров длиной. Чтобы у каждого солдата в военном билете лежали переписанные красивым почерком обязанности солдата перед построением и в строю. И еще сто различных «чтобы».
   Вторым направлением службы была муштра. Чтобы поражать воображение начальства своей выправкой. Чтобы пугать врагов своими бравыми патриотическими песнями, лихо исполняемыми запевалами. Чтобы подготовиться к параду на седьмое ноября. Чтобы пройти торжественным маршем в День победы. Чтобы получить очередную звездочку и должность за пунктуальное и точное исполнение еще одной сотни этих «чтобы».
   Через месяц службы я затосковал. Я понял, что надо либо срочно уходить отсюда, либо скоро я разучусь думать, и стану одним из многих тысяч бездушных роботов, знающих две фразы: «Так точно!» и «Никак нет!».
   Вариант подвернулся быстро. На одного политработника пришла разнарядка в Афганистан. Он уже прослужил здесь несколько лет и остатками мозга понимал, что полученные им в этой части навыки вряд ли пригодятся ему в Афганистане. Жить ему хотелось, тем более у него была семья. Поэтому стали искать добровольца на его место, и я, не раздумывая, согласился.
   В Кабульском аэропорту нас определили в «отстойник», где по несколько дней приходилось проводить прибывшим, пока придет их очередь попасть в штаб армии. В одну из ночей аэропорт обстреляли ракетами, и одна из ракет взорвалась возле «отстойника». Несколько осколков пробили его тонкие стены, легко ранив двух молодых лейтенантов. Когда их увозили, все смотрели на них с уважением. Два дня в Афгане и уже ранены!
   Штаб армии располагался в бывшем дворце Амина, мрачноватом здании на возвышенности, откуда хорошо просматривался почти весь город. Получив в штабе армии документы на откомандирование меня в Пули-Хумри, где базировался мотострелковый полчок, я с несколькими офицерами поехал снова в аэропорт, теперь уже для убытия к месту службы. Поехали поздно, когда с полученными документами собрались все офицеры, прибывшие для службы в Афганистан. По городу самим перебираться было опасно, что и запрещалось, поэтому нас и повезли на двух уазиках, под охраной БТРа. Я ошарашено смотрел, как БТР подрезал в этот вечерний час все попадающиеся на пути легковые машины афганцев, которые, завидев мчащуюся на огромной скорости железную махину, послушно прижимались к обочине. Что такое светофор, видимо, не знал никто. Право проезда первым было у того, кто имел оружие и больший по размерам автомобиль.
   В аэропорту маленькая полная женщина средних лет по очереди перетаскивала три огромных чемодана. Меня поразило, что никто из проходящих мимо офицеров не поможет ей. Уловив в моих глазах сочувствие, она обратилась ко мне:
   — Помогите, пожалуйста!
   Не успел я ответить, как тертый старший лейтенант, возвращающийся в часть из отпуска, подхватил меня за руку и потащил дальше, презрительно бросив ей через плечо:
   — Кто тебя трахал, тот пусть и чемоданы таскает!
   На мой недоуменный взгляд ответил:
   — Послужишь — поймешь!
   Мы улетали в ночь. Старенький военный самолет тяжело гудел, стремясь как можно быстрее уйти вертикально вверх, чтобы не приближаться к окружающим аэропорт горам, откуда духи пускали по самолетам ракеты. При этом с самолета отстреливались ракеты, которые должны были запутать системы наведения направленных в нас ракет и спасти наши жизни. По нам не стреляли. И больший страх нам внушал самолет, который казалось, сейчас развалится на части.
   — Мужики! Парашюты-то хоть есть? — не выдержал, наконец, моложавый капитан, обращаясь к проходящему мимо из хвостовой части самолета в кабину пилота летчику.
   — Есть, — с серьезным видом ответил тот, — но только на членов экипажа.
   Он повернулся и пошел дальше, оставив нас с разинутыми от удивления ртами.
   — Вот так всегда, — пробурчал капитан и при этом смачно выругался, — парашютов нет, оружия нам на случай вынужденной посадки не дали, лишь и надейся на бога. Только вот есть ли он, бог!
1988 год. Коренев Андрей
   Мотострелковый полк, куда я прибыл сменить замполита шестой роты, стоял между двумя населенными пунктами: Таш-Курганом и Мазари-Шарифом. В Мазарях находилась вторая в мире по красоте мечеть, увидев которую мне захотелось встать на колени. Ничего более совершенного я никогда не видел.
   Ротный с улыбкой обратился ко мне:
   — Что, впечатляет?
   Я кивнул. Не было слов, чтобы выразить свой восторг перед этим гениальным сооружением рук человеческих.
   — Говорят, что здесь гробница самого пророка Али, — продолжил ротный, — Мазари-Шариф благодаря этой мечети пользуется почти теми же привилегиями, что Мекка в период паломничества. Кто не может поехать в Мекку, и посещает Мазари-Шариф — тоже получают титул хаджи — паломника.
   Афганцы поразили своей дружелюбностью и торговой хваткой. Выйти из дукана без покупки было практически невозможно, тем более что в там было навалом такого товара, о котором мы никогда не слышали и не видели. Правда, как потом оказалось, они в основном старались пихнуть дерьмовый или некачественный товар.
   Казармы полка представляли собой щитовые домики, в каждом из которых располагалось спальное помещение для солдат, каптерка, канцелярия, умывальник, комната для хранения оружия и две крохотные комнатушки для офицеров роты. Назывались они — модули. Меня подселили к ротному, где две кровати стояли в два яруса.
   Командир роты, старший лейтенант Шарапов, подробно рассказал мне об офицерах и прапорщиках роты, их достоинствах и недостатках, и с интересом смотрел на меня, оценивая, смогу ли я влиться в коллектив. А после этого небольшого экскурса назначил меня на сегодняшний день ответственным по роте:
   — Дерзай, лейтенант!
   Я понял, что он хочет приглядеться ко мне, как я поведу себя, и как смогу поставить перед солдатами.
   Солдаты и сержанты, на первый взгляд, порадовали своей дисциплинированностью и собранностью. Не было, как я видел на стажировках в Союзе, панибратского или неуважительного отношения к офицерам и прапорщикам.
   Я отвел роту в столовую, и ходил между столами, пока солдаты принимали пищу, и вдруг увидел, что один мой солдат, дневальный по роте, прямо в столовой закурил сигарету и заговорил с другим солдатом. Я сделал ему замечание и попросил выйти из столовой. Он извинился и сказал, что сейчас выйдет. Однако когда я обернулся, то увидел, что он не вышел, а продолжал разговаривать с сигаретой в руках.
   — Товарищ солдат! Ко мне! — разозлился я. Он подошел ко мне ленивой, расхлябанной походкой. — Вы почему не вышли из столовой?
   — Товарищ лейтенант! Ну что вы ко мне докопались? Я сейчас выйду, — нагловато произнес солдат. Рота с любопытством смотрела на мою реакцию.
   — Идите в роту, там поговорим, — отправил я его. Когда рота выходила из столовой, я услышал, как кто-то произнес: «Сейчас ротному доложит».
   А вот и ошиблись, чтобы я побежал к ротному расписываться в своем бессилии и неумении работать с людьми. Генка бы, наверное, завел этого солдата в каптерку, разок шмякнул об стенку и все было бы нормально. Но это глупый и тупой вариант. Я зашел в комнатушку к ротному, доложил о прибытии роты с ужина.
   — Все нормально? — внимательно глянул на меня ротный.
   — Все, Александр Николаевич. Был небольшой эксцесс, но я сам за ночь разберусь.
   Вызвав к себе дежурного по роте, я уточнил у него фамилии дневальных, и узнал фамилию нагло ведшего себя солдата. Затем уточнил, когда должен отдыхать этот дневальный по роте рядовой Лысов. Оказалось, что с трех ночи до шести утра и это было мне на руку.
   До двух часов я его вообще не трогал, сидел в канцелярии и изучал штатно-должностную книгу, набрасывал план первоначальных работ и занимался прочей необходимой чепухой. В два часа я вызвал Лысова к себе и прочитал ему небольшую нотацию о взаимоотношениях подчиненных с начальниками. Лысов смотрел на меня с еле скрываемой насмешкой. В заключение я, как политработник, попросил его навести порядок в Ленинской комнате.
   В три часа ночи, когда подняли следующую смену дневальных, я опять вызвал Лысова, предвкушающего сладкий сон, к себе.