- Чего мы боимся? Проиграем американцам? - спросил я.
   - Есть и такое опасение. Все-таки с американцами мы уже восемь лет с Монреаля не встречались на Играх. А они люди серьезные, если уж за что берутся, то без всяких бюрократических препон решают проблемы.
   - Послушай, ведь можно послать сотню лучших, тех, кто без медали не вернется, и заявить во всеуслышание: "несмотря на нарушение Олимпийской хартии, неумение обеспечить безопасность" и так далее и тому подобное, не мне тебя учить, как составляются подобные заявления, "но учитывая верность нашей страны олимпийским идеалам и желая сохранить целостность олимпийского движения, мы направляем делегацию спортсменов, а не сборную СССР". Руки у твоего начальства были бы развязаны, триумф нашим ребятам обеспечен, а уж дело прессы преподнести "блистательную победу" советского спорта в самом логове антиспорта как великую мудрость нашей страны и ее руководителей.
   - Обсуждали такой вопрос, всерьез обговаривали. Есть сторонники и такого подхода. Да наверху сказали иначе: при чем тут ваши медали, своим неучастием мы хотим показать силам, поддерживающим Рейгана, что с ним мы никогда не найдем общего языка. Пусть американцы крепко подумают о том, кого выбирать президентом!
   - А выйдет наоборот: мы не приедем в Лос-Анджелес, американцы наберут мешок золотых медалей, а их пресса не хуже нашей умеет создавать мифы. И мистер Рейган въедет на второй срок в Белый дом на белом коне победителем. Впрочем, меня это меньше волнует. Я думаю - душа разрывается от боли, каково нашим спортсменам, тем, кто трудился в кровавом поту во имя победы, ведь для большинства Игры бывают раз в жизни? И вот так, за здорово живешь, оказаться у разбитого корыта!
   - Ну, ты тоже не впадай в крайности. Со спортсменами будет полный порядок, скажу тебе по секрету, но только, чтоб ни одна душа!.. В Москве организуются альтернативные Игры дружбы, приглашаются все, кто не будет участвовать в Лос-Анджелесской олимпиаде, естественно, в первую очередь, из соцстран. Деньги победителям будут платить как за Олимпиаду, ну, и разные блага - квартиры, машины, поездки на международные состязания. Так что с этим дело сложится.
   - Никакие блага не заменят спортсмену Олимпийские игры, поверь мне, уж тут я кое-что знаю не понаслышке. Вспомни, как реагировали американские спортсмены, когда у них отобрали Игры в Москве, а президент Картер вручал им медали... фальшивые медали. Они плакали, потому что альтернативы Олимпийским играм нет, ее не существует и в обозримом будущем не будет существовать. Больше того, чем дольше мир будет находиться в состоянии покоя, я имею в виду отсутствие третьей мировой, Олимпиады с каждым четырехлетием станут обретать все возрастающий авторитет и престижность.
   - Ты преувеличиваешь, Олег, превозносишь Игры! Проще, проще относись, поверь мне - и тренеры, и спортсмены, в первую очередь, подсчитывают, сколько смогут бабок заработать на Играх! Высокие материи остались в спорте довоенном, ну, еще пятидесятых годов, во времена Власова и Чукарина, потом дело упростилось - и слава богу!
   - А закончится это тем, что мы, нынешние непримиримые враги профессионализма в спорте, побежим к нему на поклон, за честь будем считать, когда нас в компанию к профессионалам подпустят...
   - Ну, ты забываешь о наших незыблемых ценностях! - Гаврюшкин вскипел, точно я ему наступил на любимую мозоль. - Нет, тут мы не отступим ни на йоту. Послушай, - его тон вдруг резко изменился - от мягкой убедительности к почти враждебности, - как тебя в газете терпят с таким вот настроеньицем, а? Нужно будет почитать, что ты там пописываешь...
   Наверное, с того разговора и пробежала между нами черная кошка, и Гаврюшкин сделал вывод, что приобщать меня к своим делам, включать в свою "команду" неразумно; больше мы с ним в делегациях не встречались, в кабинет его на четвертом этаже я не захаживал, а если доводилось случайно столкнуться нос к носу в длинных коридорах Комитета, здоровались кивком головы, не останавливаясь для рукопожатия. Однажды я почувствовал руку Гаврюшкина, когда меня в самый последний момент "сняли" с самолета, что отправлялся на чемпионат мира по легкой атлетике. Дело, конечно, обставили - комар носа не подточит: какого-то клерка наказали за потерю выездных документов спецкора Романько. Но потом ответственный секретарь Федерации, не любивший меня, но еще в большей степени не терпевший Гаврюшкина, а ходить ему приходилось под его непосредственным началом, признался доверительно, что моя задержка - дело рук зампреда, вызвавшего его "на ковер" и прямо заявившего, что Романько слишком часто стал ездить, пусть посидит дома.
   С тех пор я держал собственные дела под постоянным контролем, что же касается квоты, то хотел Гаврюшкин или нет, но республика имела право сама определять, кто займет положенное ей место в пресс-центре того или иного чемпионата. И хотя сама зависимость от Москвы даже в таком деле, как посылка спецкоров, выглядела, по меньшей мере, странной, если не сказать унизительной, но ее воспринимали на всех уровнях как закономерность, сложившуюся с годами, хотя были тогда люди, пытавшиеся поломать порочную практику. Увы, ломали их...
   Разговор наш состоялся в пятницу, после закрытия сессии МОК. Билеты, однако, Гаврюшкин умудрился взять на воскресенье на вечер, продлив таким образом на два дня выплату суточных в швейцарских франках.
   Вернувшись в номер, я взялся названивать доктору Мишелю Потье - о его сенсационных работах с допингами мне рассказал Серж Казанкини. Мишель Потье жил в Женеве, и было бы грешно не воспользоваться подвернувшейся возможностью познакомиться с мэтром. Допинги, вернее, проблема их нейтрализации интересовала меня давно.
   - Хелло, здесь Потье, - услышал я низкий приятный баритон.
   - Добрый вечер, господин Потье. Меня зовут Олег Романько, я журналист из Киева. Вам передает привет мой приятель Серж Казанкини, он-то и просил позвонить вам.
   - О, Серж! Он у вас?
   - Нет, мистер Серж у себя в Париже, это я - в Женеве, и очень хотелось бы с вами встретиться.
   - В чем же дело! Рекомендация Сержа - лучший документ о благонадежности. Я не встречаюсь с журналистами, извините меня, считаю, что допинг - слишком серьезная проблема, чтобы ее можно было превращать в обыкновенную сенсацию. Впрочем, к вам это не относится, мистер...
   - Олег Романько.
   - ...мистер Олех Романьо. Я правильно назвал вас?
   - Ро-мань-ко, - произнес я по слогам. Настаивать на твердом "г" в моем имени было бесполезно: из моих зарубежных знакомцев лишь один Серж Казанкини произносил "Олег", а не "Олех".
   - Мистер Романко. Спасибо. Итак, вас устроит понедельник, скажем, в семнадцать часов?
   - Нет, не устроит. В воскресенье я улетаю рейсом "Свисс-эйр" в Москву.
   - Это плохо, - вздохнул Потье, и в его голосе явственно послышалось разочарование. - Дело в том, что завтра с петухами я укачу в горы, на весенний снег. Это для меня святое время... Вот если б вы катались на лыжах...
   Он не успел закончить фразу, как я вскричал:
   - Да ведь это мое любимое развлечение! - И уже тише добавил: - Увы, лыжи остались дома.
   - Лыжи и ботинки я вам обеспечу. У вас какой размер обуви? Сорок третий? Замечательно, это мой размер, и у меня есть ботинки, не слишком новые, но качество гарантирую. Лыжи возьмем у приятеля, я думаю, два метра вас устроит?
   - Можно и короче.
   - Учту. А куртка и прочее?
   - Есть.
   - Тогда слушайте меня внимательно. Завтра в 6:00, к сожалению, позже невозможно, я буду стоять у гостиницы, простите, где вы остановились? В "Интернационале", отлично. Значит, в 6:00! У нас будет достаточно времени поговорить на интересующую вас тему. О'кей?
   - Даже не знаю, как вас благодарить за такой подарок, мистер Потье.
   - Зовите проще - Мишель, мне так больше по душе. Спокойной ночи!
   - Спокойной ночи!
   Не успел я положить трубку, как зазвонил телефон. Я подумал, что это Потье, и весело сказал:
   - Мистер Олех Романько вас слушает!
   - С чего это ты так себя величаешь? - услышал я недовольный голос Гаврюшкина. - Есть мысль завтра с утра рвануть на рынок, там по субботам ширпотреб идет из Франции, Италии, и недорого.
   - Извини, но составить компанию не смогу. Завтра утром меня пригласили покататься на лыжах.
   - Кто пригласил?
   - Знакомый, он тут работает в ЮНЕСКО, вместе учились, - соврал я, прекрасно понимая, что Гаврюшкин субботний рынок никогда ни на что не променяет. А тем более - на катание в горах.
   - Штучки-дрючки, - пробормотал Гаврюшкин и повесил трубку.
   В прекрасном расположении духа я заснул и, когда зазвонил будильник, встал легко, хотя было лишь 5:30.
   "Ты встретишь второго Сержа Казанкини, только не француза, а швейцарца, но разницы не заметишь, потому что женевцы говорят по-французски, пьют французское вино, но, правда, закусывают швейцарским сыром", - вот приблизительно такими словами закончил свою рекомендацию мой парижский друг, узнав, что у меня появилась счастливая возможность побывать на берегах Женевского озера.
   Мишель Потье оказался человеком среднего роста, никак не выше 175 см., был строен и седовлас, с лицом загорелым, строгим, голубые глаза выделялись на темно-коричневом фоне, как два светлых и бездонных озерца, в коих заплескались приветливые искорки, когда мы двинулись навстречу друг другу.
   - Хелло, я надеюсь, вы не передумали, мистер Романко?! полувопросительно-полуутвердительно сказал Мишель Потье, внимательно рассматривая меня, словно бы принюхиваясь, как борзая, взявшая след. Это ощущение еще несколько раз возникало у меня в тот день и поначалу слегка коробило, точно швейцарец все никак не мог удостовериться, действительно ли я тот, за кого себя выдаю. Но ни единым словом, ни единым даже малейшим жестом или движением глаз не дал мне Потье пищи для неудовольствия. Лишь позже, когда мы встретились с ним во второй раз, а затем и в Париже в гостях у Сержа Казанкини, я получил исчерпывающее объяснение тому, что меня тогда так задело. Дело в том, что Мишель Потье никогда раньше не знакомился с человеком из СССР и, будучи осторожным и щепетильным в своих привязанностях и знакомствах, боялся попасть впросак. "Я - жертва наших средств массовой информации, создавших устойчивый образ представителя вашей страны - это или сотрудники всесильного КГБ, или официальные чиновники государственных учреждений, они же - на Западе известно об этом хорошо - так или иначе связаны с КГБ", - признался Мишель Потье.
   Это вызвало у Сержа Казанкини такой приступ смеха, что мы всерьез обеспокоились: не хватил бы апоплексический удар.
   - Прошу вас! - широким жестом пригласил Мишель, открыв дверцу холеного, серебристо-стальной окраски, приземистого "Рено" с двумя парами лыж, надежно закрепленных специальными резиновыми тросами на багажнике.
   Спустя несколько минут мы уже пристроились в хвост целой вереницы "ситроенов" и "мерседесов", "лендроверов" и "фордов", "вольво", "сузуки" и туристских автобусов, набитых лыжниками. Можно было подумать, что в это прозрачное морозное утро пол-Европы сдвинулось с места и устремилось в горы, в снежный рай, где солнце, покой и свежий ветер, высекающий слезы на крутых виражах.
   - Последние дни марта у нас - святые дни, - словно прочитав мои мысли, сказал Мишель. - Хеппенинг в белом. Рекордное число лыжников, рекордное число поломанных лыж, рук, ног, но дай бог, чтоб эта напасть обошла нас стороной! - Потье, держа руль в левой, правой истово перекрестился.
   - Будем рассчитывать, что нам повезет и ямы не будут слишком глубокими! - в тон ему сказал я.
   - Мне уже пятьдесят, возраст для лыжника вполне солидный, если учесть, что на лыжи я встал еще в школе - у нас на это отводилось пять часов в неделю. Я вырос в Гштаде, есть такой шумный популярный нынче лыжный курорт, а в моем детстве это был славный, тихий и добропорядочный городок, где люди знали друг друга и обязательно встречались в церкви или на горе. Судьба меня миловала: кроме лыж, я не ломал ни рук, ни ног. С годами, правда, стал кататься осторожнее; Серж твердит, что таким способом я пытаюсь опровергнуть мнение авторитетов, утверждающих, что раз в пять лет горнолыжник просто-таки обречен на неприятность. А почему бы мне и впрямь не посрамить этих оракулов?
   - Люблю гонять, не скрою, - признался я без обиняков в своей слабости, за что давно окрещен в кругу друзей-горнолыжников прозвищем "Камикадзе".
   Наконец разговор, носивший ознакомительный характер, сам собою исчерпался, и Мишель спросил:
   - Так что вас, Олех, интересует в деле, коим я имею несчастье заниматься?
   - Почему несчастье, Мишель, разве дело не стоит того?
   - Если б не стоило, я давно переключился бы на что-нибудь попроще, отвечал Мишель. - Нынешний допинговый бум в спорте - это лишь старт всеобщего помешательства, поверьте мне. Если б допинг был сам по себе, не подпитывался постоянно наркотиками или, наоборот, если хотите, не подпитывал бы сам наркобизнес, было бы проще. Грань между ними провести нелегко, хотя, казалось бы, цели преследуются разные. Наркотики - это уход в мир иллюзий и ощущений, допинг же - взрыв изнутри, эдакий спортивный ускоритель с "лазерной накачкой", цель которого - успех, слава, деньги. К сожалению, оба этих феномена конца ХХ века - близнецы-братья. Потому-то мне нелегко, ибо разные люди и с разными целями интересуются всем тем, чем занимаюсь я и мои коллеги. Кстати, к спортивным допингам я шел через обнаружение в организме человека наркотических средств.
   - Я сам бывший спортсмен, правда, счастливо избежавший этой напасти. Не потому, однако, что мои убеждения были столь непоколебимы, нет, должен откровенно признаться, лишь в силу того, что тогда они еще не вошли в моду. Занимайся я спортом сейчас, не уверен, что в той или иной форме не был бы подвержен опасности. Что это так, свидетельствуют и разоблачения, случающиеся и в нашем спорте. Правда, мы стараемся изо всех сил замолчать, ограничить распространение информации. Но все же не согласен с вами, Мишель, что мы присутствуем лишь на старте всеобщего помешательства на допингах.
   - Напрасно, Олех. Я говорю вам прямо, потому что знаю немало фактов, свидетельствующих о прочном слиянии этих двух бед, самых страшных после СПИДа, - наркотиков и допингов. Тем паче для вас не секрет, что они нередко имеют общую основу...
   - Но ведь от Олимпиады к Олимпиаде медицинская комиссия МОК, я знаком с ее председателем принцем де Меродом, это высоконравственный и бесконечно преданный своему делу человек, специалист, коих немного в мире. Так вот, благодаря его заботам к каждым Играм расширяется список запрещенных к употреблению фармакологических средств, он предупреждает о наличии стопроцентных определителей. Их число достигло уже тысячу!
   - А возможных вариантов, к вашему сведению, десятки тысяч, и число их имеет тенденцию увеличиваться за счет бурно работающей фармакологической науки и промышленности. Не забывайте этого!
   - Признаюсь, Мишель, по натуре я - неисправимый, несгибаемый оптимист. Я верю, что спорт переболеет этим недугом...
   - Хотелось бы надеяться, хотелось бы... Но факты свидетельствуют об обратном - о нарастании опасности. Вы ведь вдумайтесь в такое: разоблачение спортивной "звезды", попавшейся на допинге, с одной стороны, наказывается дисквалификацией и своеобразным остракизмом в среде профессионалов, с другой - и в этом весь ужас! - привлекает внимание тысяч и тысяч людей, устремляющихся в аптеки и к своим врачам с единым желанием - заполучить это чудодейственное средство. Мы стремимся побыстрее наращивать мышцы, побеждать на первенстве колледжа или университета, штата или республики. Все жаждут славы и самоутверждения в глазах сверстников, но не желают утруждать себя упорными тренировками и закаливанием духа! Я могу вам назвать немало препаратов, что стали невероятно, просто-таки фантастически популярны после падения спортивных "звезд". А заодно назвать суммы прибылей, полученных на массовом распространении заразы. Допинг опасен для спортсмена, он играет с огнем, но не забывайте - обычный рядовой любитель волен делать со своим здоровьем все, что ему заблагорассудится.
   - Печальная картина... Неужто нет света в конце тоннеля?
   - Проблески, не более. Но есть опасение, что и они исчезнут. Допингами активно интересуются некоторые круги, мягко говоря, не пользующиеся авторитетом в обществе. Вы, надеюсь, слышали о мафии? У вас в СССР, кажется, нет этой многоголовой гидры?
   - Ну что вы, Мишель, с этим у нас спокойно, - легковесно похвастал я, пребывая тогда, как и подавляющее число моих соотечественников, в счастливом неведении, в заблуждении, что бог миловал нас и нашу страну и это только там, у них, на растленном и загнивающем Западе, - у нас же разве в кино увидишь.
   - Так вот, мафия, - продолжал Мишель Потье, - подбирается к допингам, активно изучает их возможности. Мне доводилось встречаться с такими, скажем, гонцами, любезно и ненавязчиво интересовавшимися способами определения того или иного вещества в организме. Нет, нет, никаких прямых контактов я с ними не имел, и, ткнись они ко мне с подобными предложениями, немедленно указал бы на дверь. Но я не сомневаюсь, что некоторые представители вполне респектабельных фармакологических лабораторий и фирм вполне официально обращались в мою университетскую лабораторию с предложением исследовать тот или иной компонент отнюдь не по собственной инициативе. Что поделаешь? Мы живем в мире, где деньги платят за работу и никак иначе, и потому финансовое спонсорство наших исследований - дело обычное. Просто я уже поднаторел в этих вопросах и могу безошибочно определить, кому наши работы нужны для пользы человека, а для кого они - средство избежать неприятностей и разоблачений.
   - И вы занимаетесь такими исследованиями?
   - Занимаюсь, ибо после каждой такой разработки у меня в руках остается противоядие, "лакмусовая бумажка", что позволяет разоблачить злоупотребления лекарством. Разве это не стоит того, чтобы заниматься проблемами допингов?
   - Но, с другой стороны, вы ведь и преступников вооружаете противоядием?
   - Не исключено. Впрочем, вы, кажется, не слишком одобряете мои действия, не правда ли, Олег?
   - Если честно, нет, не одобряю.
   - Не всякая прямая есть кратчайший путь к цели. Согласитесь, что это так?
   - Конечно, но ведь речь идет о моральных обязательствах, о принципе "не навреди!". Ведь его обязан исповедывать каждый врач!
   - Вполне согласен с вами. Но давайте рассмотрим вопрос, если позволите, с черного хода. Я отказываюсь от подобных работ, сколько бы мне не предлагали за них. Но найдется ученый, без обиняков и угрызений совести способный взять любой заказ. Ведь, согласитесь, неглупых людей немало, не один Мишель Потье способен сосредоточиться на проблеме и решать ее. Ответ однозначен, как вы понимаете. И что тогда мы имеем? Новый тест, который держится в секрете, на его основе разрабатывается технология применения допинга, и он работает, этот ускоритель, приносит бешеные дивиденды вкладчику. Да, рано или поздно наступает момент разоблачений, но вкладчик уже стократно вернул вложенные денежки и готов финансировать новую разработку. Вот вам и готовый конвейер. Потому-то я и берусь за исследования, это дает возможность раньше других раскрывать секрет...
   Не скажу, что разговор мне пришелся по душе. Воспитанный на черном и белом, я не признавал компромиссов, и это была не только моя личная беда. Большинство из нас лишь теперь начинает избавляться от прямолинейности, что завела нас в тупик не в одном нравственном плане...
   Кожей, внутренностями я улавливал, чувствовал правоту Мишеля Потье, но принять его правду не мог. Хоть убей!
   Пожалуй, от крупных разногласий нас спасло то, что мы прибыли на место, и Мишель минут двадцать кружил по узким улочкам поселка, пока нашел местечко для парковки у ресторана под названием "Сломанная лыжа", что подтверждалось натуральной сломанной лыжей "Кнайсл", укрепленной над входом.
   - Это как раз то, что нам нужно, - радостно произнес Мишель. - Тут мы и поужинаем, если не возражаете. Впрочем, стоянка возможна лишь с непременным условием принятия пищи в этом уютном заведении, я бывал здесь и пробовал кухню, вполне прилично...
   Да, Мишель Потье, как выяснилось, знал толк не в одних химических препаратах. Легкий и гибкий, с отлично накачанными ногами, позволявшими ему мячиком скакать на "стиральной доске", как окрестили мы участок склона длиною метров в двести, где ветер намел параллельно идущие друг другу на расстоянии метра высокие валы и где я поначалу осторожничал, дугами преодолевая препятствия. Мишель же катался с такой самозабвенной лихостью, что я невольно испытал к нему чувство искреннего восхищения.
   Я шел за ним как привязанный, но когда гора провалилась вниз почти 90-градусным уклоном, правда, закатанным и зачищенным ретраками до чистоты полированного стола, отстал. Меня к тому же беспокоило правое крепление: только почти до упора вывернув стопорный винт переднего "маркера", нам удалось втиснуть ботинок. Опасения были не напрасными - свалиться на скорости, потеряв лыжу, было равносильно получению серьезной травмы хорошо, если не перелом.
   Но постепенно Мишель своим азартом захватил меня, я все реже впивался взглядом в крепление, а все ближе держался за лидером, почти настигал его. Но в последний момент, когда я готов был выскочить вперед, каким-то неуловимым финтом Мишель умудрялся резко увеличить скорость, и только белый, клубящийся "хвост" снега хлестал меня по ногам и бил в лицо снежной крупкой.
   ...Вечером мы обедали в "Сломанной лыже", где при входе нужно было снимать обувь, и мы ступали в шерстяных носках по высокому и мягкому ковру и нашли местечко у трещавшего и стрелявшего камина и еду - незамысловатую, главным блюдом которой был знаменитый швейцарский фондю на раскаленной сковороде. Я поначалу отнесся к этой огнедышащей пузырящейся массе с опаской, но Мишель показал, что бояться нечего, и блюдо мне понравилось, потому что там было много швейцарского сыра и специй, и все время хотелось запивать густым красным вином, и голова вскоре стала легкой, и весь мир был твоим.
   Дорога в Женеву промелькнула незаметно, мы болтали, почти не умолкая, и темы получались самые разные: мы говорили о лыжах и француженках, комментировали последние шаги Белого дома и президента Рейгана - он одинаково не нравился нам обоим; потом Мишель объяснял, почему он холостяк, и я кивал в знак согласия головой, а сам вспоминал свою Натали и рассказывал ему, как похитил ее в Карпатах из-под носа у слишком самоуверенного парня, и Мишель одобрительно кивал головой. Из стереодинамиков накатывался вал за валом симфоджаз, и все было прекрасно, лучше не бывает, и ты понимал, что жизнь действительно замечательна.
   Мы простились у "Интернационаля", Мишель Потье обнял меня, и мы прижались друг к другу, точно были знакомы тысячу лет.
   - Будешь в Женеве, непременно звони, - сказал Мишель.
   - А ты, когда в Москву заедешь, дай знать, я примчусь и увезу тебя в Киев, а ежели зимой - завалимся в Карпаты, в Славское! Там у меня есть собственное шале - у самого подъемника, ты оценишь, что это такое!
   - Вот что, Олех, - разом меняя тон, тихо, без только что плескавшихся эмоций, сказал Мишель Потье, - я, кажется, близок к фантастическому открытию. Если подтвердится моя версия, то я смогу стопроцентно доказывать, принимал ли человек когда-либо - даже через двадцать лет! наркотики, допинги или нет. Это, поверь, будет переворотом в мировой науке! И нужен для этого будет всего-навсего один-единственный человеческий волосок...
   - Что ж ты молчал, Мишель!
   - Я сказал тебе первому и верю, что ты будешь помнить об этом и никому не расскажешь, пока не разрешу, да?
   - Да, Мишель, хотя ты поставил меня в тяжелое положение. Ведь я газетчик, а это такая потрясающая сенсация!
   - Для меня она может обернуться смертью...
   - Ты шутишь, Мишель!
   - Увы, я знаю, с чем и с кем имею дело. Но не отступлюсь от своего, чего бы это мне не стоило. Прощай, Олех, мне было тепло (он так и сказал тепло) с тобой и жаль, что ты живешь так далеко. Ежели что понадобится...
   Я обернулся в дверях и проводил взглядом красные габаритные огни потьевского "Рено", и мне почудилось, что Мишель тоже обернулся и смотрит назад и машет мне рукой.
   "Счастья и удачи тебе, Мишель!" - суеверно пожелал я ему про себя.
   В номере разрывался звонок.
   - Где ты пропал? - прорвался голос Гаврюшкина. - Забредай-ка, я в нашем торгпредстве бутылку взял.
   - Извини, устал смертельно. Ноги не держат. Спать буду.
   - Как знаешь, вольному воля... А закуся у тебя нет? - поинтересовался он напоследок - в этом был он весь, Гаврюшкин, страстный любитель выпить на шару, то есть за чужой счет. Что это с ним стряслось - приглашает на водку? Видать, поход на рынок уцененных товаров выкрутился успешным. Ну, да бог с ним...
   - Сухой корочки не сыскать...
   10
   Я потерял счет времени с тех пор, как мы возвратились в Лондон.
   Утро в комнате с наглухо задраенными окнами, без часов и телевизора, где время тонуло в вязкой, как смола, тишине, куда не проникали посторонние звуки, определялось появлением Кэт, приносившей завтрак.
   Она молча, не глядя на меня, расставляла на овальном столе в центре комнаты осточертевший набор: сваренные вкрутую два яйца, несколько ломтиков подрумяненного, почти прозрачного бэкона, две горячие гренки и чай с "парашютиком" - так нелюбимым мною напитком из-за запаха бумаги, вызывавшем у меня отвращение.