Не было в словах старой негритянки и осуждения внебрачной связи. Первобытные люди не знают лицемерия, поэтому делают всегда то, что хочется. Если женщина хочет отдаться, она отдается. За последствия этого шага никому и в голову не придет ее осуждать.
   Зуби ощутила прикосновение теплого комочка к своей груди. Это плакал ее ребенок. Сын ее и прекрасного белого человека, который улетел на страшной железной птице.
   Сын, зачатый на хлопковом поле. Когда-нибудь железная птица вернет Зуби возлюбленного, и она с гордостью покажет ему их ребенка. У сына появится отец.
   «Он мой, мой», — с гордостью подумала молодая мать о сыне советского капитана.
   Старухи покинули пальмовый дом вождя и бросились на площадь. Во-первых, объявить Нбаби, что дочь родила светлого мальчика. Во-вторых, принять участие в торжествах.

17

   Они успели. Над тушами быков работали два десятка человек. Над ними кружили тучи мух. Уже полыхали два костра.
   Специальная бригада вкатила на площадь праздничные чаны и сейчас пыталась установить их на огонь. Неудача следовала за неудачей. В толпе хохотали.
   Женщины, пригубив свежую кровь, носили от реки воду в глиняных сосудах. Они их ставили на бритые головы и перемещались бодрым шагом вопреки закону всемирного притяжения. Вода предназначалась для варки.
   По одной из улочек, упираясь, несколько мужчин втащили три джутовых мешка с ямсом. Бычья похлебка без ямса — все равно что борщ без картошки.
   Основная масса народа фон пила из больших глиняных кружек парную бычью кровь. Люди делали глоток и передавали кружку дальше.
   Каждый старался отхлебнуть как можно больше. Вождь Нбаби, пользуясь статусом племенного аристократа, выпил граммов триста и сейчас, присматривая за сородичами, наслаждался теплом в желудке.
   Не меньшее удовольствие может доставить лишь огненная вода, которую ему давали пробовать французы много лет назад.
   Местная ямсовая самогонка, сказать по правде, страшная дрянь.

18

   Весь шум и гам центральной площади продолжал вворачиваться в мозг измученной Зуби. Однако переносить его стало гораздо легче. Она то забывалась во сне, то смотрела, как спит ее первенец.
   Но спал он недолго. Зажмурил свои крохотные глазенки и снова заплакал.
   Этим неповторимым звукам дочь вождя настолько умилилась, что и сама заплакала. Сквозь пелену слез смотрела она на сморщенное личико.
   «Кофи, я назову тебя Кофи, — думала Зуби. — Это самое красивое мужское имя в нашей деревне. И ты будешь самым красивым и сильным».
   Дочь вождя знала, что в смешанных браках черных и белых вырастает весьма здоровое потомство. Кто в Африке этого не знает.
   Молодая мать почувствовала голод.
   С жаждой было проще. Она протянула руку к глиняному тазу с зеленой водой из реки. Здесь обмывали ее сыночка Кофи.
   Женщина пила горсть за горстью, но все не могла напиться. На роды организм отдал почти весь запас воды.
   Грохот десятка барабанов стал стихать.
   Что-то происходило там, на площади. Зуби сделалось немного обидно. Ее, дочь вождя Нбаби, бросили одну. С первым ребенком.
   Она же еще ничего не умеет. К тому же она страшно голодна.
   К дыму костров, который давно щекотал роженице ноздри, примешался очень аппетитный запах. Зуби не сомневалась, что, как только мясо сварится, ей принесут этот деликатес. Бычью похлебку. О, сейчас она съела бы очень много! Две или даже три обычные порции.
   Да ей теперь и положено питаться за двоих. Их теперь двое. Она с нежностью смотрела на сына. Он орал. Зуби вспомнила, что на ее глазах делали в таких случаях деревенские матери.
   Руки привычным движением, будто не впервой, прижали губки младенца к разбухшей груди. Пальцами Зуби сдавила сосок. Показалась капля. Белое на черном.
   Она сжала сильнее. Молоко брызнуло.
   Ребенок зачмокал. На дочь вождя упала чья-то тень.
   Кто-то загородил вход в хижину. У Зуби дрогнуло сердце. Вот так когда-нибудь упадет тень и войдет ее белый мужчина, ее белая любовь, ее Белый бог. Которому подчиняется множество других белых людей.
   Который сейчас где-то далеко и не подозревает о том, что стал отцом.
   «Или подозревает? — смутилась вдруг дочь вождя. — Разве бог может чего-либо не знать?»
   Оторвав глаза от обедающего Кофи, она увидела перед собой Каллу. Лицо главного колдуна было перемазано бурыми полосами крови поверх белой праздничной раскраски. В руках он держал глиняное блюдо с похлебкой. Одуряющий аромат наполнил пальмовый дом вождя.
   — Я узнал, что ты стала женщиной, и принес тебе праздничной еды, — ласково сказал колдун. — Боги приняли обе жертвы. У нас будет хороший урожай и хорошая охота. Твой отец Нбаби уже дважды видел опытным глазом пыль за холмами.
   Антилопы покинули свои лежки и пустились в путь.
   Колдун опустился на колени и поставил блюдо на пальмовый лист рядом с ложем. Рот Зуби немедленно наполнился слюной. Благо влага вновь появилась в организме.
   Однако она не могла есть, пока не насытится маленький Кофи. Боялась, что горячие капли бульона обожгут нежное тельце. Пока она могла лишь глотать.
   — Спасибо, Каплу, — благодарно и даже растроганно ответила Зуби. — Я очень хочу есть. Мне теперь нужно есть за двоих.
   Ты очень хорошо сделал.
   Сердце колдуна затрепетало. Он выхватил хлопковый цветок, который прятал за спиной, и протянул дочери вождя.
   «Зачем он принес это?! — изумилась она. — Хлопковый цветок символ сватовства. Его предлагают той, которую хотят взять в жены! Неужели колдун…»
   — Зуби, — выдавил из себя Каплу. — Не откажи, будь моей женой.
   Хлопковый цветок дрожал в его руке и все тянулся, тянулся, тянулся к Зуби. Колдуна, как и положено, в деревне побаивались. Принять из его рук пищу считалось хорошим знаком, еда таким образом как бы освящалась.
   Но представить себя с этим мрачным человеком на хлопковом поле, там, где был зачат маленький Кофи, дочь вождя не могла.
   В растерянности посмотрела она на ребенка. Он уже израсходовал на сосание почти все силы и лишь вяло причмокивал.
   Правая щечка была залита молоком.
   Зуби осторожно отняла ребенка от груди и положила рядом с собой на постель.
   Каплу не шевелился. Понимал, что у молодой матери заняты руки.
   Но вот руки освободились. Глаза колдуна сузились. Он не мигая смотрел на Зуби и требовал про себя: «Возьми цветок! Возьми цветок! Я приказываю тебе взять цветок! Даю установку взять цветок!»
   От неожиданности Зуби не могла проронить ни слова. Стоит ей принять хлопковый цветок, и она должна будет переселиться в пальмовый дом главного колдуна.
   Есть, пить, спать и работать рядом с этим человеком.
   Память вытолкнула на поверхность светлый образ капитана Кондратьева. Это прибавило молодой женщине решимости.
   Нет, нет и нет! Ни за что! Вот ее первый, ее любимый, ее единственный мужчина. Она знает законы предков. Ее никто не может принудить жить с нежеланным мужчиной.
   Будь Зуби постарше, она бы попробовала отыскать более вежливую форму отказа.
   Но в семнадцать лет люди совершают массу резкостей независимо от цвета кожи.
   Это называется юношеским максимализмом.
   Женщина схватила хлопковый цветок и отшвырнула его в сторону.
   Теперь дар речи потерял главный колдун. Ну если бы она просила дать ей время подумать. Ну если бы сказала, что слишком слаба после родов, чтобы принимать такие непростые решения. Он бы все понял. Он готов подождать.
   Но она отвергла его любовь с позором.
   Не проронив ни слова! Отбросив подальше от себя самый чистый символ народа фон!
   Следовательно, не оставив никакой надежды. Законы предков просты, но суровы. Он же помнит ее вот такусенькой. Точь-в-точь как этот комок плоти, ее сын!
   Каплу стоял как громом пораженный.
   Слезы наворачивались ему на глаза. Нет, этого она не увидит. Его любовь не увидит, как он плачет. Этого никто никогда не увидит!
   Колдун резко повернулся и вышел вон.
   Зуби с облегчением посмотрела ему вслед и стала есть.
   Влюбленный колдун постарался на славу. На блюде дымились не жалкие четыреста граммов. Здесь было не меньше килограмма вкуснейшей отварной бычатины.
   Плоской деревянной лопаточкой дочь вождя вылавливала разваренный ямс и крупно нарезанное мясо.
   С трудом приподнимая тяжелое блюдо слабыми руками, подносила его к губам и пила бульон. Жирный отвар стекал по подбородку, повторяя путь той струйки крови, которая вытекла несколько часов назад, когда от невыносимой боли Зуби прокусила губу.
   О, об этих ужасных мучениях ей вовсе не хотелось вспоминать. Казалось, не ее тело так страшно страдало совсем недавно.
   Не может этого быть: вынести такую муку и остаться в живых!

19

   На площади шел пир горой. У котлов непрерывно раздавали деликатесную похлебку. Сотни черных рук деревянными лопаточками выуживали с глиняных блюд ямс и мясо. Люди причмокивали от удовольствия совсем как крохотный Кофи, сосущий материнскую грудь.
   Вождя Нбаби главный колдун нашел в самой гуще пирующих. Нбаби считал себя подлинно народным лидером и всегда старался находиться среди простых людей.
   Лицо старика лоснилось от жира.
   Встретив ищущий взгляд Каплу, вождь спросил, не переставая жевать:
   — Чего тебе, Каплу? Почему ты не разделяешь праздничную трапезу со своим народом?
   — Есть небольшое дело, Нбаби, — сказал колдун, с трудом перекрикивая гул голосов. — Я не отниму у тебя много времени.
   Убедившись, что колдун не отстанет, вождь неохотно поднялся с земли. Его услужливо поддержали под локоточки два черных амбала. Они служили вождю одновременно деревенской милицией, президентской гвардией, вышибалами, телохранителями и просто лакеями.
   Амбалы хотели было тронуться следом за начальником, но он остановил их властным жестом.
   Отойдя от жрущей и орущей, раскаленной под сентябрьским солнцем площади, Нбаби не без раздражения повторил:
   — Чего же тебе? Что не дает тебе угомониться и присоединиться к людям? Ты сегодня потрудился на славу.
   Вместо ответа главный колдун грохнулся вождю в ноги. Такого фортеля Нбаби не видел ни разу за все шестьдесят лет жизни.
   Он принялся поднимать соратника по руководству. Все-таки они олицетворяли две ветви власти. Государство было представлено в лице вождя, а религия в лице колдуна. Третью власть — суд — олицетворяли они же. Четвертой власти — прессы-в Губигу не существовало по причине полной неграмотности народа фон.
   Каплу дал себя поднять.
   — Нбаби, — низко поклонился он, — я хочу жениться на твоей дочери.
   Ошеломленный вождь сказал первое, что пришло на ум:
   — Так отнеси ей хлопковый цветок! Зачем ты пришел ко мне?
   Каллу опустил голову.
   — Я отнес ей праздничную похлебку и хлопковый цветок. Она отшвырнула его.
   Вождь пристально посмотрел на колдуна, перетрогал у себя на груди один за другим все двадцать пять амулетов и поджал губы. Надулся.
   — Моя дочь сегодня родила, и поэтому она стала женщиной. А женщина сама выбирает себе мужчину. Закон предков суров, но справедлив.

20

   Грязные кривые улочки дагомейской столицы преобразились в считанные недели. С фонарных столбов взирали на жителей красочные портреты товарищей Карла Маркса, Фридриха Энгельса, Владимира Ильича Ленина, Леонида Ильича Брежнева, Патриса Лумумбы, Хериса Ногмы.
   Поначалу висели даже портреты Иосифа Виссарионовича Сталина с Мао дзедуном. Дагомейским товарищам быстро объяснили, что они перестарались.
   Фасады мало-мальски заметных зданий украсились кумачовыми транспарантами с лозунгами на французском языке: «Да здравствует вечная дружба СССР и Республики Дагомея!», «Слава КПСС!», «Слава Соцпартии!», «Слава братскому советскому народу!», «Всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, когда она умеет защищаться!», «Все на борьбу с контрреволюцией!».
   Последние два лозунга в Москве придумали для того, чтобы устойчивость режима Хериса Ногмы казалась внешнему миру еще весьма проблематичной.
   Во время первого официального визита в советскую столицу товарищу Ногме растолковали, что дагомейские социалисты с неимоверным трудом пришли к власти в результате народного восстания.
   Социалистам противодействуют местные капиталисты, помещики, феодалы и племенная знать. Сторонники Ногмы стоят на зыбкой почве, потому что среди малограмотного населения сложно распространять идеи современного социализма.
   Опять-таки языковой барьер. Лишь восемь процентов населения владеют государственным языком. Сделать государственным вместо французского язык племени йоруба невозможно: его не поймут племена бариба, фон и прочие. В свою очередь, язык бариба тоже никто, кроме бариба, не поймет.
   Кроме того, африканские языки непригодны для написания лозунгов, поскольку вовсе не имеют письменной формы. Кроме того, в этих языках отсутствуют все технические и все коммунистические понятия. С такими языками материально-технической базы коммунизма не создать.
   Словом, в Международном отделе ЦК КПСС решили, что новая власть Дагомеи должна казаться шаткой. Тогда в мире меньше будут звучать все эти глупости о том, что Соцпартия пришла к власти исключительно благодаря советским десантникам.
   Ну что вы! Защитнику трудящихся товарищу Херису Ногме противостоят силы реакции. Немногочисленный сознательный пролетариат Дагомеи отчаянно защищает завоевания Декабрьской революции.
   Хотя какие могут быть у реакции силы, если правительственную резиденцию охраняет рота капитана Кондратьева. Как встали в 21 час в памятный день «революции» у парадного подъезда крепкие белые парни, так и стоят. Только меняются каждые два часа.
   Плюс патрулируют столичные улицы.
   В гараже резиденции старшина роты Иванов обнаружил несколько открытых французских джипов, которыми пользовалась до переворота президентская гвардия.
   Теперь на этих машинах расползаются по городу русские парни. В первый патруль капитан отправился лично. Сел за руль и медленно повел джип по проспекту Независимости.
   Едва ли не с каждого балкона свешивался национальный флаг независимой республики: от зеленой вертикальной полосы вправо идут желтая и красная полосы.
   На желтой полосе — небольшая белая звездочка. Упор на национальную символику придает всякому перевороту характер национально-освободительной борьбы.
   Десантники в изумлении вертели головами. Черные прохожие застывали при их виде и сгибались в низком поклоне. Чтобы согнуться, люди прерывали шумную беседу. Уличный торговец прекращал обслуживание покупателя, и покупатель сгибался рядом с продавцом. Впечатление усиливалось тем, что жители столицы были поевропейски одеты.
   Капитан даже присвистнул:
   — Вот это да! Что скажешь, Серега?
   Классные колонизаторы были эти французы. А?
   — Сколько уж лет, как ушли, а привычка жива! — одобрил французских колонизаторов прапорщик Иванов.
   — Да ты только погляди, — посмеиваясь, продолжал капитан, — не разгибаются, пока мы на добрую сотню метров не отъедем. Вот это, я понимаю, выучка! В вооруженном белом человеке туземец сразу узнает хозяина. Слушай, отчего в нашей Средней Азии не так? Отчего чурки нам не кланяются, а, Серега?
   Иванов бешено повращал глазами. Ну что тут скажешь? Да к тому же жара. Солнце так и старается пробить твердую мозговую оболочку. С очевидной изуверской целью: расплавить содержимое кумпола.
   — Может, Вась, эти наши узбеки и кавказцы недостаточно черные? Они ж скорей белые, чем черные… А, Вась?
   Капитан оторвался от проспекта Независимости и одарил друга тяжелым долгим взглядом. Вернулся глазами к дороге. Потом быстро посмотрел на задние сиденья.
   Двое десантников, задрав к белому небу стволы, аж рты пораскрывали. Вдоль тротуаров стояли согнувшись сотни черных людей.
   Это не были первобытные жители деревни Губигу. Это было население столицы. Не в галабиях и напаховых повязках, а в пиджаках, шортах, юбках.
   Все они худо-бедно владели французским. Иначе говоря, в низких поклонах застыли те восемь процентов населения Дагомеи, которые знали государственный язык.
   Которые, по версии международного отдела ЦК, и являлись по преимуществу тем немногочисленным сознательным пролетариатом, который отчаянно защищал завоевания Декабрьской революции.
   Кондратьев произнес:
   — Эх, брат. Эх, Серега. Не служил ты в Баку. Не знаешь ты чуреков. Незнаком ты с любимой забавой тамошних торговцев.
   Они, если видят на базаре незнакомого продавца, упрашивают его дать кепку поносить. Спустя время кепку возвращают и говорят «спасибо». К вечеру того же дня обладатель кепки начинает ощущать легкий зуд в паху. Еще через сутки зудит так, что всю волосню разодрать готов. Потом начинается зуд у жены. Понимаешь, что азерботы вытворяют?
   — Еще нет, — подрагивающим голосом сказал Иванов.
   Ему сделалось жутко. Ночью прыгать с тридцати метров на крышу правительственной резиденции куда лучше.
   — Эх ты, Серега. Эх ты, интернационалист. Да они вошь лобковую подбрасывают. Соберут с себя и положат в кепочку.
   А вошь на то и лобковая. Она на голове жить не станет. Переберется с волоска на волосок по всему телу туда, где ей на роду написано жить.
   — Да за это стрелять мало! — возмутился советский прапорщик. — Я б за такое вот этими самыми руками насмерть задавил!
   На мгновение выпустив автомат, он раскрыл ладони. Таких в роте ни у кого не было. Такими волков давить. Кондратьев заулыбался:
   — Ну вот. Слава Солнечному богу, дошло. До тебя как до жирафа, Серега… Да понимаю я, что это от жары, понимаю. Интернационалист хренов…
   Прапорщик на миг представил, что беда случилась с ним. Представил, что он торговал рядом с азербайджанцами на базаре. Что это у него брали кепку поносить, а он, дурак, ни о чем не подозревая, пожал плечами и отдал.
   Яснее всего Сергей Иванов представил жену Риту. Любимую свою скандалистку.
   Скандал утром, скандал днем, скандал вечером. Это безо всякого повода: завтрак, обед, ужин. Иногда еще и полдник.
   А если с поводом? Да еще с таким?
   В распаленном тропическим солнцем воображении прапорщика верная супруга вдруг обнаружила причину странного зуда.
   Нашла у себя эту мерзость. Но на то она и верная, что немедленно вынесет приговор:
   Сережка, сволочь, нагулял!
   Что сделает с ним Рита? Иванов зажмурился. Воображаемое лицо жены обзавелось длинными кривыми клыками, из пальцев рук торчали острые когти. Доказать ей свою невиновность будет невозможно.
   Останется одно из двух. Либо избить ее и превратить в домашнее животное, как это водится во многих семьях. Либо она превратит его жизнь в ад. Сама-то без скандалов дня протянуть не может. Чем больше склок, тем лучше себя чувствует.
   Потому и разводом даже не пыталась никогда угрожать. Разведенной женщине скандалить не с кем.
   Развод для Риты — катастрофа.
   «А в самом деле, почему не избавиться от скандалов раз и навсегда, одним махом? — подумал Иванов. — Развод, и дело с концом! Зачем всю жизнь терпеть рядом с собой садистку?»
   «Ты что?! Точно, перегрелся, — ответил прапорщик сам себе. — А дети?! Разве вырастут полноценные дети в неполной, то бишь неполноценной, семье?»
   Старшина десантной роты сам себе не признался в том, что больше всего в жизни боится именно погрузиться в пучину бракоразводного процесса с Ритой. Она растянет это на годы и превратит эти годы в один непрерывный кошмар. Она постарается насладиться разводом на полную катушку. Он умрет от инфаркта в тридцать три года. А дети и в самом деле в такой семейке вырастут шизофрениками.
   — Брррр! — Иванов покрутил головой, сбрасывая наваждение.
   Капитан захохотал:
   — Ты чего это, мон шер? Вошь лобковую представил?
   — Да что-то вроде этого, — только и промямлил Иванов.
   Боже! Какое счастье, что он сейчас в Африке, а не дома. От попреков жены у него то сердце покалывало, то в желудке начинало свербить. Это значит, что в могилу его сведет либо инфаркт, либо прободная язва.
   Джип свернул с проспекта Независимости и уже ехал по набережной Прогресса. На перекрестке застыл в поклоне туземец в новенькой форме народной милиции. Регулировщик. Прежняя полиция была частью распущена, частью арестована за пособничество антинародному режиму.
   Сверкала река. Гудели буксирные пароходы. Торчали на противоположном берегу портовые краны. Брели на противоположном берегу вереницы чернокожих докеров с огромными тюками хлопка на спинах. Там начинался порт.
   — Это-то еще что такое? — грозно спросил капитан и протянул палец.
   От командного голоса встрепенулись десантники на заднем сиденье. Экипаж джипа проследил за командирским пальцем.
   На этом берегу, у самых перил набережной, стояли столики уличного кафе.
   Над столиками легкий бриз шевелил купола зонтов из ярких кусков ткани — зеленых, желтых, красных. Цвета государственного флага.
   За столиками сидела компания молодежи. Юные туземцы страшно шумели и пили пиво. Они словно не замечали патруля.
   Годы, когда формировались их характеры, как раз и были теми несколькими годами, когда страна была предоставлена самой себе. Когда французы уже ушли, а русские еще не пришли.
   Что касается буфетчика, то он в поклоне так старательно перевесился через свой импровизированный прилавок, что в любую секунду грозил рухнуть башкой на горячий асфальт.
   Капитан остановил машину.
   — Разреши, Вась, а? — жалобно попросил прапорщик.
   — Давай. Валяй. К хорошему быстро привыкаешь, да?
   Капитан испытал пьянящее чувство хозяина сразу после того, как младший сержант Климов с двумя рядовыми перевез товарища Хериса Ногму из штаб-квартиры Соцпартии в резиденцию.
   По существу, в его руках была вся страна. В плену находилось все прежнее руководство. Под охраной десантников формировалась новая власть.
   — Нам тоже, товарищ капитан? — спросил один из солдат.
   — Сидеть. А то много чести. Чем меньше белых людей ставят черномазых на уши, тем больше потом ценят каждого отдельно взятого белого человека.
   Прапорщик положил автомат на сиденье и спрыгнул на тротуар. Вразвалку подошел к столикам. Остановился. Надеялся, сейчас его заметят, повскакивают. И с извиняющимися лицами согнутся до земли.
   Куда там! Ухом никто не повел. Курят вонючий местный табак, сосут вонючее местное пиво и перекрикиваются на одном из вонючих местных наречий. Пару раз глаза черных пареньков скользнули по белому человеку и тут же попрятались.
   «Я ж не расист какой, — подумал Иванов. — Надо им еще шанс дать. Четче заявить о своем присутствии».
   По-французски прапорщик знал две фразы: «Руки за голову» и «Положить оружие». Ни одна сейчас не годилась. Еще он умел считать до десяти.
   — Один, — осторожно сказал прапорщик, стесняясь иностранных слов, как всякий русский. — Два, три, четыре.
   Пять… Шесть, семь. Восемь… Девять!
   Его голос утонул в оживленной болтовне чернокожих. А еще больше — в их равнодушии, которое подозрительно смахивало на издевательство.
   Поэтому, сказав «девять!», Иванов взялся лапищами за спинки ближних двух стульев и дернул.
   Два негритенка немедленно оказались на тротуаре. Беседа, если перекрикивание можно считать беседой, оборвалась. Молодые туземцы в бешенстве повскакивали со своих мест.
   Цветная молодежь во всем мире воспламеняется как порох. Это оттого, что нет других занятий. Нет образования, нет работы, нет денег, нет женщин. Остается воспламеняться.
   Буфетчик, продолжавший сгибаться пополам, скосил глаза и в ужасе наблюдал происходящее. В нежном возрасте он попал под горячую руку одному французскому туристу и запомнил это до гроба.
   Прапорщик метнул в группу молодежи один стул. Трех парней опрокинуло, будто это был не обычный уличный стульчик, а тяжеленная сибирская лавка.
   Держа другой стул за ножку, прапорщик принялся избивать гоп-компанию. От души, в полный замах. Ритку вспомнить — это почти с нею побывать. Хрясь, хрясь, хрясь.
   Раззудись плечо, размахнись рука. Вот наслаждение. Того, кто пытался удрать, Иванов доставал ногой. Хряп, хряп, хряп.
   Из джипа доносился дружный гогот сослуживцев.
   — Я вас научу белого человека уважать, — приговаривал прапорщик, — я вас, черномазиков, заставлю родину любить.
   Иванов превратился в машину для нанесения ударов. Стул развалился.
   Несколько страшных ударов прапорщик нанес оставшейся в руке ножкой, но и она разлетелась пополам на чьей-то черной голове.
   Два молодых дагомейца уже не делали попыток подняться. Еще семеро кружили вокруг прапорщика, как собаки Павлова без мозжечков. Поводя мутными глазами, они пытались найти безопасное место.
   Иванов разошелся, словно в зале на тренировке. Нож он заметил в ту же секунду, когда лезвие блеснуло в руке одного из парней.
   — От презерватив! — искренне изумился прапорщик и зло сплюнул на землю.
   Он уже работал голыми руками. Раздалось несколько сочных сокрушительных ударов. Трое черных парней рухнули как подстреленные. Будто у прапорщика не кулаки, а две кувалды.
   Еще трое решили не ждать, когда свирепый белый дядя угостит их сотрясением мозга. Юноши упали сами.