Радостную новость о том, что я беременна, и трагическую весть о своей болезни я услышала в один и тот же день. Почти две недели я мучилась от сильнейшего цистита и пила безобидные травяные таблетки, оттягивая визит к врачу. Я предчувствовала и свою беременность, и серьезность заболевания. Я уже не могла вставать с постели, и вчера меня отвезли к урологу. "Болезнь требует срочного вмешательства, – заявил мне врач, получив результаты анализов. – Две недели попьете хороших антибиотиков, и все как рукой снимет". "Но я не могу принимать лекарства, – дрожащим голосом ответила я, чувствуя, как подступают к горлу слезы. – Я на первом месяце беременности". "Вот как! – воскликнул он, хмуря брови. – Это осложняет дело". "Доктор, мне нужны сильные антибиотики?" – спросила я, уже зная ответ. "В том-то и дело, милочка, – сказал он мрачно. – Будь у вас срок три месяца, все было бы проще. Но на первом месяце любые антибиотики могут дать необратимые последствия. Вот что, возьмите мой платок и утрите слезы. Посидите пока в коридоре, а я посоветуюсь со своей коллегой".
   Я сидела в официальном кожаном кресле, ожидая своей участи. Уролог ушел и вскоре вернулся с женщиной средних лет в белом халате. Они заперлись в кабинете минут на десять, а потом позвали меня. Женщина посмотрела на меня с грустью и сочувствием и сказала: "Боюсь, Дарья, мне нечем вас обрадовать. Я видела ваши анализы и могу сказать только одно – если через день-два вы не начнете пить антибиотики, инфекция поднимется выше, перекинется на почки и вы вообще не сможете рожать детей". "Но как же мне быть?! – выкрикнула я, захлебываясь слезами. – Что мне делать с ребенком?!" "Это решать только вам", – уклончиво сказала врач. То же самое я услышала в ответ от гинеколога, к которой пришла на прием в тот же день.
   Вечером Андрей мягким голосом сказал: "Не стоит так отчаиваться. У нас еще будут дети. Ты ведь не хочешь, чтобы наш ребенок родился уродом или с какими-нибудь отклонениями". Я изнемогала под тяжестью этой задачи, зная,, что решать ее предстоит мне одной. Только мать может вынести приговор. Все во мне кричало:
   "Нет! Жизнь не может нанести такой удар той, которая так ее любит!" Но я уже услышала злой смех, который раздался сверху. И я приняла решение – предать смерти то крохотное существо, за которое я несу ответственность, которое находится под моей защитой.
   Мое тело, которое напоминает бутон, не распустится за девять месяцев в цветок.
   Мне не суждено пережить изумительный период созревания плода, почувствовать неизреченную прелесть этого состояния. Андрей твердит, что все будет хорошо, что у нас еще будут дети, но мне трудно поверить этим необходимым словам. Пищей в эти дни крушения моих надежд мне служит отчаяние. Кто ты, малыш, слепо дове-. ряющий мне и рассчитывающий на мое покровительство, – кто ты, мальчик или девочка? Этот вопрос еще сочится теплой кровью, а я уже знаю, что его надо раздавить. Думать сейчас – это слишком больно.
 
25 июня
 
   . Ну вот и все, жребий брошен. От существа, чье зачатие я так торопила, не осталось даже имени. Аборт я перенесла до странности спокойно. Может быть, оттого, что мысленно я уже вычеркнула своего ребенка из списка живых еще несколько дней назад. А может, просто мои эмоциональные ресурсы истощились и я перешла предел горя. Я, несостоявшаяся мадонна, добросовестно отстрадала положенный срок, и сердце мое окаменело. Чудо прошло мимо, едва коснувшись меня.
   Я попыталась лететь и тут же упала на землю, как неуклюжая курица. Никто не в силах мне помочь. Милосердие Андрея действенно, он готов оказать любую реальную помощь, а мне нужны нежные, утешительные слова, но не поступки. Он не умеет выражать свои эмоции. Он закармливает меня фруктами, дарит подарки, таскает по ресторанам, но все это лишь суррогат утешения. Одна моя подруга уверяет меня, что это карма, плата за прошлые грехи. Но не верю я в карающего, беспощадного бога, который способен отомстить жалкой грешнице, лишив права на жизнь ее дитя.
   Мои груди еще болят, будто верят, что скоро наполнятся молоком. Но жизнь несет меня дальше, как исхлестанное штормом, утлое суденышко, и безжалостно швыряет по волнам.
 
2 июля
 
   . Я с мамой в Турции, в Анталии, на берегу моря, в прелестном пятизвездочном отеле. Я приехала сюда с целью восстановить пошатнувшееся здоровье и набраться сил для дальнейших схваток. Солнце здесь так и пышет жаром, словно сдобный круглый пирог, только что вынутый из печки. Моя кожа уже оценила титанические солнечные труды, покрывшись легким румяно-коричневым загаром.
   Каждое утро я хожу в гости к обезьяньему семейству – оно живет в большой клетке в саду. Там вечно толпятся дети, умиляясь ужимкам обаятельных ловких животных и восхищаясь их прыжками. Недавно в семействе появилось прибавление – родился крохотный малыш, обезьяний ребенок. Я подолгу стою у клетки, рассматривая, как мама-обезьяна кормит свое дитя, ласкает его или журит за проделки.
   К настоящему я отношусь с опаской, но заглядывать вперед тоже не тороплюсь. Я повисаю между прошлым и будущим, в бездумном временном промежутке – скольжу по жизни, как по зеркальной поверхности воды.
 
3 июля
 
   . Мне страшно, мне действительно страшно. Сегодня загорала под лучами ослепительного жестокого солнца и внезапно почувствовала неладное. Какой-то толчок изнутри. Я поднялась с лежака и увидела, как на белом пляжном полотенце расплывается кровавое пятно. В висках застучало: "Не может быть!" Я торопливо собрала вещи и побежала в номер, под спасительную прохладу кондиционера. Я залезла под душ, чтобы смыть кровь, и зеркало в ванной отразило мое бледное испуганное лицо, которое показалось мне совершенно чужим.
   Кровь выходила из меня толчками. Я легла в постель, твердя себе, что я просто перегрелась на солнце, что это нелепая случайность, а не грозные последствия неудачного аборта. Меня бил озноб. Я натянула на себя одеяло, чтобы согреться, и через некоторое время забылась неспокойным сном.
   Очнулась я под вечер, когда жара пошла на спад. Мне хотелось пить, я испытывала странную сладкую слабость. Я приподнялась на локтях и увидела, что, несмотря на все предосторожности, постель испачкана кровью. Меня охватила паника. Надо срочно лететь на Родину, в больницу, я не могу оставаться в Турции, под безжалостным великолепием ее солнца.
   Вечером мама позвонила нашему гиду и выяснила, что никакой возможности улететь в Москву нет. Все рейсы уходят заполненными. Мы можем уехать только по нашим билетам, через неделю.
 
4 июля
 
   . Мне все время хочется спать от слабости. Кровь вытекает из меня медленно, капля за каплей. Сегодня руководительница нашей туристической группы Наташа повела меня к местному врачу. Я шла под палящим солнцем и боялась, что потеряю сознание и упаду прямо на улице. Я слышала свирепое дыхание огненных легких солнца и чувствовала, как одежда облепляет мое потное тело.
   Кровь испачкала платье, и я даже видела, как одна капелька, сорвавшись, упала в песок. Но мне уже было все равно.
   У частного врача Мухамеда в его чистеньком элегантном кабинете я перепачкала кровью все стулья. Меня отправили в ванную, но и там я оставила кровавые пятна.
   Мухамед оказался очень приятным улыбчивым человеком, по-восточному красивым. Он работал в этом маленьком курортном местечке под Анталией как семейный врач, то есть являлся специалистом широкого профиля. В гинекологии он смыслил ровно столько, сколько должен понимать в этой области обычный врач-неспециалист. Он вколол мне лекарство, сокращающее мышцы матки, и объяснил, что сейчас кровь пойдет обильнее, но к завтрашнему утру она должна остановиться. "Если кровотечение не прекратится, – сказала Мухамед, – завтра я повезу тебя в Анталию к частному гинекологу, и он будет решать – де- лать тебе повторную чистку или нет". Мысль, что мне придется лечь на вторичный аборт в чужой стране, привела меня в ужас. Может быть, это объяснялось моей общей слабостью, но я не смогла сдержать слезы. Никогда в жизни я не была так близка к отчаянию.
 
5 июля
 
   . Ночью мне снился тоскливый сон – как будто кровь из меня хлынула мощным потоком, заполнила всю комнату и вытекла множеством ручейков на улицу. Я проснулась и села на кровати. Часы показывали три. Простыня подо мной увлажнилась от крови. Я решила, что умру на рассвете, капля за каплей из меня вытечет жизнь. Ночь все драматизирует и возводит любое событие в кубическую степень. Я зарыдала от жалости к себе и разбудила плачем маму. Она испуганно спросила: "Что случилось?" Всхлипывая, я объяснила, что боюсь к утру истечь кровью и незаметно, во сне умереть. "Это тебе так кажется, – успокоила меня мама. – Просто ночью приходит страх. Давай померяем, сколько из тебя вытекает крови". "Как это?" – заинтересованно спросила я. "Стаканом, – ответила она. – Поставим его между ног и посмотрим, сколько набежит за час. Тогда будет ясно – вызывать нам врача сейчас или можно подождать до утра".
   Сложность измерительного процесса отвлекла меня от ерных мыслей. Через час в стакане было две чайных ложечки крови. "Значит, не умру", – сделала я вывод и легла спать со спокойным сердцем. Но утром кровотечение усилилось. Осмотрев меня, Мухамед нахмурился и сказал, что надо ехать в Анталию. У меня упало сердце. Он повез меня в город и всю дорогу пытался развлекать легкими беседами, но я не нашла в себе сил поддерживать разговор.
   Меня сопровождали мама и русская переводчица Лариса, милая толстушка с простонародным лицом, вышедшая замуж за турка и живущая в Анта-лии, сама беременная на шестом месяце.
   В приемной у гинеколога было чисто и прохладно, везде стояли кадки с деревьями.
   Напротив нас сидели турецкие женщины, закутанные до самых ушей, – живые комья из тряпок и шалей. Они мне напоминали узлы с бельем, которые сдают в прачечную.
   Вскоре меня вызвали к врачу, молодому мужчине в очках, весьма интеллигентного вида, с правильным лицом и жестким ртом. Он осмотрел мое чрево с помощью ультразвукового прибора и сказал, что, по его мнению, внутри ничего не осталось, может быть, это кровоточат крошки детского места. Надо осмотреть на кресле.
   Гинекологическое кресло – это тот крест, на котором распинают несчастных женщин в течение всей их жизни. Старуха турчанка привязала мои ноги и руки к креслу, чтобы я не дергалась. Это наполнило меня страхом, мне показалось, что сейчас без наркоза, не обращая внимания на мои крики и протесты, гинеколог хладнокровно сделает аборт. Лариса стояла рядом, я вцепилась в ее руку и закричала, чтобы она перевела врачу – я не согласна на чистку. "Никто не будет тебя чистить, – успокоила она меня. – Тебя просто осмотрят".
   Я почувствовала отвратительный холод инструментов внутри себя и увидела, как гинеколог запускает в меня руки в резиновых перчатках с длинными пальцами. Я взвыла от боли и дернулась, турчанка вцепилась в меня железной хваткой и удержала на кресле. Мама потом рассказывала, что от первого моего крика содрогнулись все женщины в приемной, ожидающие своей очереди.
   Мне казалось, что гинеколог засунул в меня руки по локоть. Не обращая внимания на месиво моих стонов, он безжалостно давил на матку изнутри и сверху. У меня сложилось ощущение, что он хочет выжать матку пальцами, как мешочек с кровью. Я орала от адской боли, как зверь, попавший в капкан, и слезы градом бежали по моему лицу. Все кости в моем теле перемешались.
   Наконец пытка кончилась. Гинеколог извлек из меня инструменты, содрал с рук перчатки и сказал, что, может быть, все обойдется. "Ты будешь пить гормональные таблетки в течение десяти дней, – велел он. – Если кровь не остановится через два дня, будем делать повторный аборт".
   На дрожащих ногах я встала с кресла и увидела лужу крови под собой – результат маленькой медицинской бойни. Шатаясь и трясясь как в ознобе, я вышла в приемную в перепачканном кровью платье. Мухамед усадил меня в машину, я показала ему, что могу оставить кровавые следы на сиденье. "Пустяки, – радостно заявил он, чуть ли не приплясывая. – Главное, что прогноз благоприятен. Вот увидишь, все обойдется.
   Как я рад!" Мухамед высадил Ларису, маму и меня около нашего отеля и велел нам позвонить ему на следующий день. Нетвердой походкой я добралась до номера и упала на свою кровать. К вечеру кровотечение остановилось. Кошмартсончился.
 
15 августа
 
   . Я пытаюсь склеить разбитые куски и вырваться из серых сумерек безнадежности. Сила моего сопротивления горю велика, я хочу быть счастливой, но пока не могу. Люди уверяют, что это благо – пройти через очистительное пламя страдания и пафос разбитых иллюзий, что вместе с болью приходит зрелость. Может быть. Боль переварилась в котле подсознания, изменив химию моего существа. Я сама себе напоминаю зимнее солнце, которое светит, но не греет.
   Я знаю, что всегда нужно быть готовой начать все сначала, но бесплодный самоанализ, которому я предаюсь, и мертвящее дыхание недавней беды мешают мне двигаться вперед, минуя страдания. Я упорно ищу секрет утешения и все время твержу про себя испанскую пословицу: "Бери, что хочешь, но плати за это – так велит бог". Может быть, я уже расплатилась?
   По пути от душевной расплесканное(tm) к полному молчанию и внутреннему монологу я потеряла часть своего очарования, и мне стоит большого труда поддерживать в обществе свой имидж веселой, распутной и блестящей женщины. Я совершенно разучилась болтать на светские темы. Я сама и кукловод, и кукла, усилием воли дергаю себя за веревочки, чтобы на один вечер загореться энтузиазмом, открыть рот и включиться в беседу. На людях я больше молчу и улыбаюсь.
   Вышла моя первая книга, и теперь я нахожусь в эпицентре общественного любопытства. Когда ко мне приходят с вопросами, меня начинает мучить страх разочаровать людей, не дотянуть до планки их интереса. Меня пугает не злость, которая брызжет из многих газетных статей (она лишь придает мне силы), а любовь и восхищение, которое я вызываю у разных читателей. Я боюсь оказаться хуже той придуманной читательским воображением Даши, которой я не всегда соответствую в жизни. Весь мой хваленый опыт рассеялся как дым.
   Я иду по тонким мосткам через пропасть неуверенности – от детского самомнения, от юношеского "я все могу" к истинной уверенности в себе взрослого человека. Мне страшно смотреть вниз, там клубится туман сомнений. А вдруг я упаду в бездну душевной пустоты и страха жить? Но все ярче разгорается огонек в мире мрака, и я слышу, как где-то там, в вышине, играют серебряные скрипки надежды.