---------------------------------------------------------------------
Книга: Роже Мартен дю Гар. "Семья Тибо". Том 2
Перевод с французского Н.Жарковой, Инн.Оксенова, Н.Рыковой
Издательство "Правда", Москва, 1987
OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 8 марта 2002 года
---------------------------------------------------------------------


{1} - Так обозначены ссылки на примечания соответствующей страницы.


Роман-эпопея классика французской литературы Роже Мартен дю Гара
посвящен эпохе великой смены двух миров, связанной с войнами и революцией
(XIX - начало XX века). На примере судьбы каждого члена семьи Тибо автор
вскрывает сущность человека и показывает жизнь в ее наивысшем выражении -
жизнь как творчество и человека как творца.


    СОДЕРЖАНИЕ



    СЕСТРЕНКА


Перевод Н.Жарковой

I. Шаль, секретарь г-на Тибо, у постели патрона. Напуганный быстрым
развитием болезни, он просит не забыть его в завещании
II. Господин Тибо, решивший было, что дни его сочтены,
но успокоенный Антуаном, разыгрывает сцену назидательной кончины
III. Торжественное прощание с мадемуазель де Вез и прислугой
IV. Антуан нападает на след своего брата Жака с помощью г-на Жаликура,
который вручает ему новеллу "Сестренка", написанную Жаком и
опубликованную в одном заграничном журнале
V. После чтения "Сестренки" Антуан начинает догадываться
о причинах бегства Жака
VI. Получив швейцарский адрес Жака, Антуан решает сам
отправиться на его розыски
VII. Встреча братьев
VIII. Завтрак. Разговор Жака с Ренером
IX. Кое-какие сведения о жизни Жака за последние три года.
Приход Ванхеде
X. Жак рассказывает брату о том, как накануне бегства
провел вечер у Жаликура
XI. Появление Софии
XII. Отъезд из Лозанны. Полупризнание Жака

    СМЕРТЬ ОТЦА


Перевод Н.Жарковой

I. Господин Тибо перед лицом смерти
II Аббат Векар примиряет умирающего с его участью
III. Возвращение сыновей
IV. Ванна
V. Приезд Жиз
VI. Конец
VII. Труп
VIII. Назавтра после кончины. Визиты соболезнования доктора Эке,
маленького Робера, Шаля, Анны де Батенкур
IX. Жак в комнате Жиз
X. Посмертные бумаги г-на Тибо
XI. Жиз в комнате Жака
XII. Похороны
XIII. Паломничество Жака в Круи
XIV. Разговор Антуана с аббатом Векаром
на обратном пути с кладбища: глухая стена

ЛЕТО 1914 ГОДА (гл. I-XXXIX)
Перевод Инн.Оксенова (гл. I-XXIV),
Н.Рыковой (гл. XXV-XXXIX)

I. Воскресенье 28 июня 1914 г. - Женева.
Жак позирует в мастерской Патерсона
II. Воскресенье 28 июня. - Жак и Ванхеде в отеле "Глобус"
III. Воскресенье 28 июня. - Жак у Мейнестреля
IV. Воскресенье 28 июня. - Космополитический кружок революционеров,
к которому примыкает Жак
V. Воскресенье 28 июня. - Собрание в "Локале"
VI. Продолжение
VII. Продолжение
VIII. Воскресенье 28 июня. - Прогулка Жака, Мейнестреля и Митгерга.
Спор о революционном насилии
IX. Продолжение. - Сообщение о террористическом акте в Сараеве
X. Воскресенье 12 июля. - Собрание на квартире у Мейнестреля.
Австриец Бем и приехавший из Вены Жак дают характеристику
политического положения в Европе
XI. Продолжение
XII. Воскресенье 12 июля. -
Реакция Мейнестреля и Альфреды на весть об угрозе войны
XIII. Воскресенье 19 июля. - День Анны де Батенкур
XIV. Воскресенье 19 июля. - Жак приходит к брату;
Антуан показывает ему свой перестроенный дом
XV. Воскресенье 19 июля. - Разговор братьев о внешней политике
XVI. Воскресенье 19 июля. - Жак обедает у брата;
семейная беседа за столом
XVII. Воскресенье 19 июля. - Различные позиции Жака и Антуана
в социальном вопросе. Неожиданное появление Женни де Фонтанен
XVIII. Воскресенье 19 июля. - Антуан и Жак едут с Женни в гостиницу,
где Жером де Фонтанен пытался застрелиться
XIX. Воскресенье 19 июля. - Жак поздно вечером. Политические новости
XX. Воскресенье 19 июля. - Антуан и г-жа де Фонтанен ночью в клинике
XXI. Воскресенье 19 июля. - Г-жа де Фонтанен у постели Жерома
XXII. Воскресенье 19 июля. - Размышления Антуана о разговоре с братом
XXIII. Воскресенье 19 июля. -
Антуан по просьбе г-жи де Фонтанен едет за пастором Грегори
XXIV. Понедельник 20 июля. - Жак проводит день в Париже.
Перед отъездом в Женеву он видится в клинике с Даниэлем
XXV. Понедельник 20 июля. - Антуан и Анна обедают в окрестностях Парижа
XXVI. Вторник 21 июля. - Возвращение Жака в Женеву
XXVII. Среда 22 июля. - Жак выполняет задание в Антверпене
XXVIII. Четверг 23 и пятница 24 июля. - Возвращение Жака в Париж
XXIX. Пятница 24 июля. - Размышления г-жи де Фонтанен у гроба Жерома
XXX. Пятница 24 июля. -
Женни днем в пустой квартире на улице Обсерватории
XXXI. Пятница 24 июля. -
Жак навещает Даниэля, который ведет его в свою мастерскую
XXXII. Пятница 24 июля. - Жак проводит вечер в "Юманите"; мрачные слухи
XXXIII. Суббота 25 июля. -
Г-жа де Фонтанен и Даниэль проводят последнее утро в клинике
XXXIV. Суббота 25 июля. -
Жак присутствует на похоронах Жерома де Фонтанена
XXXV. Суббота 25 июля. -
Жак завтракает у своего брата; Антуан и его сотрудники
XXXVI. Суббота 25 июля. - Жак на Восточном вокзале провожает Даниэля
XXXVII. Суббота 25 июля. - Жак преследует Женни
XXXVIII. Суббота 25 июля. -
Жак и Женни вечером в сквере у церкви св. Венсан де Поля
XXXIX. Воскресенье 26 июля. - Утро Жака. Политические новости:
разрыв дипломатических отношений между Австрией и Сербией

    ПРИМЕЧАНИЯ





    СЕСТРЕНКА




    I



- Ответьте: нет, - отрезал г-н Тибо, не открывая глаз. Он кашлянул: от
этого сухого покашливания, называвшегося его "астмой", чуть дернулась
голова, глубоко ушедшая в подушки.
Хотя шел уже третий час, г-н Шаль, притулившийся у оконной ниши перед
складным столиком, еще не кончил разбирать утреннюю почту.
Сегодня г-н Тибо не мог принять своего секретаря в обычное время, так
как единственная почка почти совсем отказывалась работать и боли
продержались все утро; наконец в полдень сестра Селина решилась сделать ему
укол, и под первым попавшимся предлогом впрыснула ему то самое успокаивающее
средство, которое обычно приберегали на ночь. Боли почти сразу утихли, но
г-н Тибо, уже наполовину утративший представление о времени, сердился, что
ему пришлось ждать возвращения замешкавшегося с завтраком Шаля и таким
образом разборка утренней почты задерживается.
- Дальше что? - спросил он.
Сначала Шаль пробежал письмо глазами.
- Обри (Феллисьен) унтер-офицер, зуав{3}... просит место надсмотрщика в
исправительной колонии в Круи.
- "Исправительная"? Почему уж прямо не "тюрьма"? В корзину. Дальше?
- Что, что? Почему не тюрьма? - полушепотом повторил Шаль. Но даже не
попытавшись понять это замечание, поправил очки и поспешно распечатал
следующий конверт.
- Пресвитер Вильнев-Жубена... глубочайшая признательность... весьма
благодарны за вашего питомца... Словом, не интересно.
- Как это не интересно? Читайте, господин Шаль!
- "Господин Учредитель, в качестве лица, облеченного высоким саном,
пользуюсь случаем выполнить приятный долг. Моя прихожанка, госпожа Бэлье,
поручила мне выразить Вам свою глубочайшую признательность...
- Громче! - скомандовал г-н Тибо.
- ...свою глубочайшую признательность за благотворное действие, какое
оказали методы, принятые в Круи, на нрав юного Алексиса. Когда Вы, четыре
года назад с присущей Вам добротой согласились принять Алексиса в колонию
Оскара Тибо, мы, увы, не возлагали особых надежд на исправление этого
несчастного мальчика и, принимая во внимание его порочные склонности,
непозволительное поведение, а также врожденную жестокость, ждали самого
худшего. Но за эти три года Вы совершили истинное чудо. Вот уже скоро девять
месяцев, как наш Алексис возвратился под отчий кров. Его матушка, сестры,
соседи, да и я сам, равно как г-н Бино (Жюль), плотник, у которого он
состоит в подмастерьях, все мы не нахвалимся кротостью юноши, его
трудолюбием, тем рвением, с каким выполняет он церковные обряды. Молю
господа нашего, дабы он споспешествовал успеху и не оставил милостью своей
заведение Ваше, где достигается столь удивительное нравственное обновление,
и свидетельствую свое глубочайшее уважение господину Учредителю, в лице
коего возродился дух милосердия и бескорыстия, достойный святого Венсан де
Поля{4}.
Ж.Рюмель, священнослужитель".

Господин Тибо по-прежнему лежал с закрытыми глазами, только бородка его
нервически дернулась: болезнь сломила старика, и он легко приходил в
состояние умиления.
- Прекрасное письмо, господин Шаль, - проговорил он, поборов минутную
взволнованность. - Как, по-вашему, не предать ли его гласности, поместив В
"Бюллетене" в будущем году? Пожалуйста, напомните мне об этом в свое время.
Дальше?
- Министерство внутренних дел. Управление исправительными заведениями.
- Так, так...
- Да нет, это просто отпечатанный проспект, формуляр...
Разглагольствования.
Сестра Селина приоткрыла дверь. Г-н Тибо буркнул:
- Дайте нам кончить.
Сестра промолчала в ответ. Только подбросила полено в камин; в комнате
больного она постоянно поддерживала огонь, чтобы перебить специфический
запах, который с брезгливой гримасой называла про себя "больничным душком",
и удалилась.
- Дальше, господин Шаль!
- Французская Академия. Заседание двадцать седьмого...
- Громче. А дальше?
- Главный комитет приходских благотворительных заведений. Ноябрь,
заседание двадцать третьего и тридцатого. Декабрь...
- Пошлите записку аббату Бофремону и извинитесь, что двадцать третьего
я не мог присутствовать... А также и тридцатого... - добавил он не очень
уверенно. - Декабрьскую дату занесите в календарь... Дальше?
- Все, господин Тибо. Остальное так, мелочь... Пожертвование в фонд
приходского попечительства... Визитные карточки... За вчерашний день
расписались в книге визитеров: преподобный отец Нюссэ. Господин Людовик Руа,
секретарь журнала "Ревю де Де Монд". Генерал Кериган... Нынче утром
вице-председатель сената присылал справиться о вашем здоровье... Потом
циркуляры... Церковная благотворительность... Газеты...

Дверь распахнула чья-то властная рука. На пороге появилась сестра
Селина, она несла в тазике горячую припарку.
Господин Шаль, скромно потупив глаза, вышел на цыпочках, стараясь
ступать как можно осторожнее, чтобы не скрипнули ботинки.
Монахиня уже откинула одеяло. Последние два дня она неизвестно почему
пристрастилась к этим припаркам. И в самом деле они ослабляли боль, однако
не производили на вяло функционирующие органы того действия, на какое она
рассчитывала. Более того, пришлось снова прибегать к помощи зонда, хотя г-н
Тибо питал к этой процедуре неодолимое отвращение.
После зондажа больному стало полегче. Но все эти манипуляции совсем его
доконали. Пробило половину четвертого. Конец дня не сулил ничего доброго.
Начинало слабеть действие морфия. До промывания, которое делали только в
пять, оставалось еще больше часа. Желая развлечь больного, монахиня по
собственному почину кликнула г-на Шаля.
Господин Шаль, до смешного маленький, скромно проследовал в свой уголок
к оконной нише.
Его одолевали заботы. Только что в коридоре он встретил толстуху
Клотильду, и она шепнула ему на ухо: "А уж как наш хозяин за последнюю
неделю изменился, ужас!" И так как Шаль испуганно уставился на нее, она
пояснила, положив свою здоровенную лапищу ему на плечо: "Поверьте мне,
господин Шаль, от этой хвори пощады ждать не приходится!"
Господин Тибо не шевелился, дышал он с присвистом и чуть постанывал,
скорее по привычке, потому что боли еще его не мучили: лежа неподвижно, он
даже испытывал приятную расслабленность. Тем не менее, боясь, что боль снова
вернется, он решил поспать. Но стесняло присутствие секретаря.
Он поднял одно веко и бросил в сторону окна жалостный взгляд:
- Не теряйте времени, господин Шаль, не ждите зря. Вряд ли я смогу
сегодня работать. Взгляните сами... - Он попытался было поднять руку: - Я
человек конченый.
Шаль даже не подумал притвориться.
- Как? Уже? - тревожно воскликнул он.
Господин Тибо удивленно повернул в его сторону голову. Между
полусомкнутыми ресницами вспыхнул насмешливый огонек:
- Разве вы сами не видите, что с каждым днем силы мои уходят? -
вздохнул он. - К чему же обольщаться? Если приходится умирать, то уж скорее
бы.
- Умирать? - повторил Шаль, складывая руки.
В глубине души г-н Тибо наслаждался этой сценой.
- Да, умирать! - бросил он грозно. Потом вдруг открыл оба глаза и снова
смежил веки.
Окаменев от страха, Шаль не отрываясь смотрел на это отекшее,
безучастное лицо, уже мертвенное лицо. Значит, Клотильда была права? А что
же станется с ним?.. Он как бы воочию увидел, что предуготовит ему старость:
нищету.
Как всегда, когда он старался собрать все свое мужество, его начала
бить дрожь, и он бесшумно соскользнул со стула.
- Приходит, друг мой, такая година, когда начинаешь желать только
одного - покоя, - пробормотал Тибо, уже наполовину сморенный сном. -
Христианин не должен страшиться смерти.
Прикрыв глаза, он вслушивался, как замирает эхо этих слов в его мозгу.
И вздрогнул от неожиданности, когда совсем рядом с постелью вдруг прозвучал
голос Шаля.
- Верно, верно! Не надо бояться смерти! - сказал секретарь и сам
испугался своей дерзости. - Вот я, меня лично смерть мамаши... - пробормотал
он и замолк, словно задохнувшись...
Говорил он с трудом, мешали искусственные челюсти, потому что носил он
их еще совсем недавно, выиграв на конкурсе ребусников, организованном
Зубоврачебным институтом Юга, специальностью коего было лечение зубов по
переписке и заочное изготовление протезов для пациентов, приславших слепки.
Впрочем, г-н Шаль был вполне доволен своими новыми челюстями, правда, их
приходилось снимать во время еды или во время продолжительной беседы. Зато
он достиг известной ловкости в выталкивании языком протезов и, делая вид,
что сморкается, подхватывал их носовым платком. Так поступил он и сейчас.
Освободившись от бремени, он начал с новыми силами:
- Так вот, меня смерть мамы не пугает. Чего же тут пугаться? У нас дома
тишь и гладь теперь, когда она в богадельне и даже в детство впала, что,
впрочем, тоже имеет свою прелесть.
Он снова запнулся. Поискал удобной формулы перехода.
- Я сказал "мы" потому, что живу я не один. Может, вы слышали, сударь?
Со мной осталась Алина... Алина, бывшая мамина прислуга... И ее племянница,
маленькая Дедетта, ее еще господин Антуан оперировал в ту страшную ночь...
Да, да, - добавил Он с улыбкой, и улыбка эта вдруг выразила какую-то
непередаваемую нежность, - малышка живет с нами, даже меня дядей Жюлем по
привычке называет... Смешно, ей богу, никакой я ей не дядя... - Улыбка
погасла, лицо омрачилось, и вдруг он сказал, словно отрубил: - А знаете,
сколько стоит троих прокормить?
С несвойственной ему бесцеремонностью он пододвинулся еще ближе к
кровати с таким видом, будто ему необходимо было сообщить нечто крайне
важное; но старательно избегал глядеть на патрона. А тот, захваченный
врасплох, сквозь не плотно прикрытые веки тоже приглядывался к своему
секретарю. За этими внешне суматошными словами, которые, казалось, вьются
вокруг некоего потаенного замысла, больной чувствовал что-то необычное,
тревожащее, отгонявшее желание спать.
Вдруг г-н Шаль отпрянул и начал ходить взад и вперед по спальне.
Подметки скрипели при каждом шаге, но теперь ему было не до того.
Он снова заговорил, заговорил с горечью.
- Впрочем, и моя собственная смерть меня не пугает! В конце концов, все
мы в руце божией... Но зато жизнь! Ох, жизнь меня пугает, жизнь! Старость
пугает! - Он повернулся на каблуках и вопросительно пробормотал: - А?.. Что?
- И снова зачастил: - Сэкономил я десять тысяч франков. Отнес их в один
прекрасный день в "Преклонные годы". Вот вам, держите, говорю, десять тысяч
и в придачу матушку! Такая у них плата. Разве это дело?.. Так оно, конечно,
спокойнее, но ведь как-никак десять тысяч! Все ухнули... А Дедетта? Больше
ждать денег неоткуда, Нет ничего. (Вернее, хуже, чем ничего, потому что
Алина уже дала мне в долг две тысячи франков. Своих личных. На расходы. На
жизнь...) Давайте-ка прикинем: четыреста франков получаю я здесь ежемесячно,
это тоже, конечно, не бог весть что. Нас ведь трое. А девочке и то нужно и
другое. Она учится на мастерицу, не зарабатывает, за нее еще платить
приходится... Короче, поверьте на слово, сударь, каждое су на счету.
Возьмите газету, и на той экономим: читаем старые, которые порядочные люди
выбрасывают... - Голос его дрогнул. - Вот я о старых газетах заговорил, вы
уж простите, если я себя в ваших глазах опозорил. Но разве это дело, и
это-то после двадцати веков христианства, после всего, что наговорили о
цивилизации...
Господин Тибо слабо пошевелил кистью руки.
Шаль по-прежнему не осмеливался смотреть в сторону кровати. Он
продолжал:
- Не будь у меня этих четырехсот франков, что бы с нами сталось? - Он
шагнул к окну и задрал голову, словно надеясь услышать небесные голоса. -
Хоть бы наследство получить, что ли! - воскликнул он таким тоном, будто его
только что осенило. Но он тут же нахмурил брови. - Бог нам судия! На четыре
тысячи восемьсот в год не проживешь, особенно втроем. А небольшой капиталец,
чтобы с него проценты получать, вот что господь нам послал бы, если,
конечно, он справедлив! Да, сударь, он, господь то есть, пошлет нам
маленький капиталец...
Он вынул из кармана носовой платок и утер лоб с таким видом, будто речь
стоила ему нечеловеческих усилий.
- Только одно и слышишь, - уповайте, уповайте! К примеру,
священнослужители из церкви святого Роха: "Уповайте, ваш покровитель вас не
оставит". Насчет покровителя, - верно, есть, признаю, у меня покровитель
есть, а вот насчет того, чтобы уповать, я бы и уповал. Но сперва надо
наследство получить... маленький капиталец...
Он остановился возле постели, но по-прежнему избегал смотреть на
больного.
- Уповать, - пробормотал он, - легче было бы уповать, сударь, если бы
была уверенность...
Мало-помалу его взгляд, подобно переставшей дичиться птичке, подпорхнул
к больному; быстрым взмахом крыла почти коснулся его лица, потом,
вернувшись, опустился на смеженные веки, на застывший лоб, снова взмыл
вверх, снова опустился и, наконец, застыл окончательно, будто попался в
западню. День клонился к закату. Открыв наконец глаза, г-н Тибо перехватил в
полумраке взгляд Шаля, прикованный к его лицу.
Взгляд этот, как удар, вывел больного из оцепенения. Уже давно г-н Тибо
решил, что прямой его долг обеспечить будущее своего секретаря, и указал в
своих посмертных распоряжениях точную сумму, отказанную Шалю. Но до вскрытия
завещания заинтересованное лицо не должно ни о чем подозревать - вот что
важно. Г-н Тибо полагал, что досконально изучил человеческую натуру, и не
доверял никому. Он считал, что, если Шаль проведает об этом пункте
завещания, он, того и гляди, станет работать спустя рукава; а ведь г-н Тибо
льстил себя мыслью, что вознаграждает как раз пунктуального исполнителя.
- Думаю, что я вас понял, господин Шаль, - кротко произнес он.
Щеки Шаля зарделись, и он отвел глаза.
Господин Тибо заговорил не сразу, он размышлял:
- Но, - как бы выразиться попонятнее? - не будет ли большим проявлением
мужества отказать в такой просьбе, как ваша, во имя твердых принципов, чем
уступить, будучи застигнутым врасплох, в минуту ослепления, из-за ложно
понимаемого милосердия... по слабости, в конце концов.
Шаль кивками головы подтверждал правоту этих слов. Ораторские приемы
г-на Тибо всегда действовали на Шаля, он так давно привык воспринимать
соображения патрона, как свои собственные, что и сейчас сдался без спора.
Только потом он сообразил, что, одобряя речи г-на Тибо, он тем самым обрек
на неудачу свой демарш. Но Шаль тут же смирился с этой мыслью Привык
смиряться. Разве в своих молитвах не обращался он к всевышнему с весьма
законными просьбами, но и они тоже ни разу не были удовлетворены? Однако не
роптал же он из-за этого на провидение. Г-н Тибо в его глазах обладал точно
такой же высшей, недоступной простому смертному мудростью, и он склонился
перед ней раз и навсегда.
В своей решимости одобрять и молчать он даже собрался надеть протезы. И
сунул руку в карман. Лицо его побагровело. Челюстей в кармане не оказалось.
- Надеюсь, вы согласитесь со мной, господин Шаль, - не повышая голоса,
продолжал больной, - что вы по доброй воле стали жертвой шантажа, вручив
свою лепту, накопленную неустанными трудами, в распоряжение убежища для
престарелых... светского и весьма подозрительного во всех отношениях. А ведь
мы легко могли бы вам подыскать какую-нибудь приходскую богадельню, где
человека содержат бесплатно, конечно, при условии, если у него нет средств и
ему покровительствует лицо уважаемое... И если я отведу вам в своем
завещании то место, на которое вы, видимо, рассчитываете, кто поручится,
что, когда меня не станет, вы не попадете в сети какого-нибудь пройдохи и он
не оберет вас до последнего моего сантима?!
Господин Шаль уже не слушал. Он вдруг вспомнил, что вынимал платок:
значит, протезы упали на ковер. Он представил себе в чужих руках этот
интимнейший предмет, возможно, даже не слишком благоуханный,
разоблачительный... Вытянув шею, он таращил глаза, шарил взглядом под
столами и стульями и даже припрыгивал на месте, как вспугнутая птица.
Господин Тибо заметил его маневры, и на сей раз его разобрала жалость.
"А не увеличить ли ему сумму?" - подумал он.
Решив рассеять тревогу секретаря, он добродушно продолжал:
- Да, впрочем, господин Шаль, не впадаем ли мы в ошибку, смешивая порой
бедность с нуждой? Конечно, нужда вещь опасная, она плохой советчик. Но
бедность?.. Не является ли она порой некоей формой... замаскированной,
конечно... благоволенья божьего?
В ушах у г-на Шаля гудело, как у утопающего, и голос патрона доходил до
него лишь невнятными всплесками. Усилием воли он попытался овладеть собой,
снова ощупал пиджак, жилет и, чувствуя, что гибнет, полез в задний карман. И
еле сдержал торжествующий крик. Протезы были здесь, завалились за связку
ключей.
- Разве бедность, - продолжал г-н Тибо, - не совместима для истинного
христианина со счастьем? А неравномерное распределение земных благ, разве не
оно является непременным условием общественного равновесия?
- Безусловно, - выкрикнул Шаль. Он негромко, но торжествующе хохотнул,
потер руки и рассеянно буркнул: - В этом-то вся прелесть.
Собрав слабеющие силы, г-н Тибо взглянул на своего секретаря. Его
тронуло такое бурное проявление чувств, и приятно было, что его слова
встретили столь горячее одобрение. Сделав над собой усилие, он заговорил еще
любезнее.
- Я привил вам добрые навыки, господин Шаль. Вы человек пунктуальный и
серьезный, и, надеюсь, вы всегда найдете себе работу... - Он помолчал. -
Даже если я уйду раньше вас.
Возвышенное чувство, с каким г-н Тибо живописал нищету тех, кому
суждено его пережить, невольно передавалось собеседнику, заражало его. К
тому же огромное облегчение, которое испытывал г-н Шаль, на миг рассеяло все
его тревоги о будущем. За стеклами его очков засиял свет радости.
Он воскликнул:
- В этом отношении, сударь, можете умереть спокойно, я уж как-нибудь
выкручусь, будьте уверены! Я, как говорится, на все руки! Мастерю кое-что, и
разные там мелкие изобретения. - Он хихикнул. - Есть тут у меня одна идейка,
да, да... Можно сказать, целое предприятие, и когда вас не станет...
Больной приоткрыл один глаз: удар, по наивности нанесенный Шалем,
достиг цели. "Когда вас не станет..." Что имел в виду этот болван?
Господин Тибо открыл было рот, чтобы спросить об этом, но вошла сестра
и повернула выключатель. Неожиданно вспыхнул электрический свет. И тут, как
школьник, услышавший звонок, возвещающий свободу, г-н Шаль ловким движением
руки собрал бумаги, несколько раз дробно поклонился и исчез.


    II



Наступил час промывания.
Сестра, откинув одеяло, уже привычно хлопотала вокруг постели. Г-н Тибо
размышлял. Он вспоминал слова Шаля и особенно его интонацию: "Когда вас не
станет..." Интонация более чем естественная! Значит, Шаль не сомневался в
том, что его, Оскара Тибо, скоро не станет. "Неблагодарный!" - сердито
подумал Тибо; и не без удовольствия отдался во власть гнева, желая отогнать
от себя этот назойливый вопрос.
- А ну, приступим, - бодро сказала сестра. Она уже засучила рукава.
Задача была нелегкая. Надо было первым делом подсунуть под больного
толстую подстилку из полотенец. А г-н Тибо был грузен и ничем ей не помогал,
сестра ворочала его, как безжизненное тело. Но каждое движение вызывало в
ногах, в пояснице острую боль, которая усугублялась еще моральными
страданиями: кое-какие подробности этой ежедневной мучительной процедуры
были пыткой для его гордости и стыдливости.
В ожидании результатов, а с каждым днем их приходилось ждать все
дольше, сестра Сесиль завела привычку бесцеремонно присаживаться на край его
постели. В первое время эта фамильярность, да еще в такой момент, доводила
больного до отчаяния, Теперь он уже смирился, возможно, даже радовался, лишь
бы не оставаться одному.
Нахмурив брови, смежив веки, Оскар Тибо снова и снова спрашивал себя:
"Неужели я так серьезно болен?" Он открыл глаза. Взгляд его с разбегу
наткнулся на фарфоровый сосуд, который монахиня поставила на комод, чтобы он
был под рукой, и казалось, он, нелепый, монументальный, ждет, ждет нагло.