Мусаси в нерешительности остановился среди суеты торгового квартала, сияющего огнями. Кругом было много постоялых дворов, но Мусаси не намеревался тратить лишние деньги, ему не хотелось забираться далеко от главной улицы, иначе Дзётаро не найдет его.
   Мусаси недавно поел в храме, но от вкусного запаха пельменей почувствовал голод. Он зашел в лавку и заказал большую миску. Каждый пельмень был украшен иероглифом «Лин». Кушанье было гораздо приятнее, чем рис с соленьями, залитыми чаем, которым его потчевали в храме Ходзоин.
   Девушка, наливавшая чай Мусаси, вежливо спросила: – Где вы собираетесь остановиться на ночлег? Мусаси, не знакомый с этими местами, обрадовался возможности посоветоваться с девушкой. Она сообщила, что один из родственников хозяина лавки пускает путников на постой. Гостю должен понравиться дом. Не дожидаясь ответа Мусаси, девушка ушла. Вскоре она вернулась с моложавой женщиной, бритые брови которой указывали на ее замужнее положение. Вероятно, это была жена хозяина пельменной.
   Дом находился поблизости в тихом переулке. Обыкновенный дом, в котором иногда принимали постояльцев. Безбровая женщина, провожавшая Мусаси, легонько постучала в дверь и, повернувшись к гостю, приветливо сказала:
   – Здесь живет моя старшая сестра, так что не беспокойтесь о чаевых и прочем.
   Женщина пошепталась с вышедшей из дома служанкой, и та, приветливо улыбаясь, повела гостя на второй этаж.
   Убранство комнаты не походило на обстановку тех, которые сдают внаем. Мусаси чувствовал себя неловко. Он спросил служанку, почему в такой благополучный дом пускают постояльцев, но та не ответила, по-прежнему улыбаясь. Мусаси не стал ужинать. Он вымылся и лег спать, но загадочность дома не давала ему покоя.
   Утром Мусаси сказал служанке:
   – Я жду одного человека. Можно ли мне остаться у вас еще дня на два, пока он не придет?
   – Живите сколько угодно! – ответила служанка, даже не спросив разрешения у хозяйки. Она вскоре появилась и сама, чтобы поздороваться с гостем.
   Это была привлекательная женщина лет тридцати с нежной кожей. Мусаси спросил о постояльцах, и хозяйка дома рассмеялась:
   – По правде, я – вдова. Мой муж Кандзэ был актером в театре Но. Но я боюсь оставаться в доме без мужчины, кругом бродят шайки ронинов.
   Вдова рассказала, что нищие самураи не довольствовались только продажными женщинами и винными лавками. Они расспрашивали мальчишек о домах, где не было мужчин, а потом нападали на них. У них это называлось «навестить вдову».
   – Выходит, – уточнил Мусаси, – вы пускаете постояльцев вроде меня, чтобы они охраняли вас?
   – Я уже сказала, в доме нет мужчин, – улыбнулась вдова. – Живите у нас сколько вам нужно.
   – Понятно. Пока я здесь, вы в полной безопасности. Я хотел бы попросить об одном одолжении. Я жду посетителя. Нельзя ли наклеить на ваши ворота листок с моим именем?
   Вдова была рада оповестить окружающих о том, что в ее доме есть мужчина, поэтому полоска бумаги с надписью «Миямото Мусаси» тут же появилась на воротах.
   В тот день Дзётаро не пришел, но к Мусаси явились три самурая. Не обращая внимания на протесты служанки, они протопали в комнату постояльца. Мусаси их сразу узнал – они были среди зрителей в храме Ходзоин, когда он убил Агона. Бесцеремонно усевшись вокруг Мусаси, словно старинные приятели, незваные гости начали наперебой расточать похвалы.
   – Никогда не видел ничего подобного! – начал один. – Небывалое происшествие в Ходзоине. Подумать только! Никому не известный посетитель и махом сносит один из «Семи столпов». Да еще грозного Агона. Короткий взмах, и тот плюется кровью. Такое редко увидишь.
   Второй самурай продолжил:
   – Разговоры только об этом! Все ронины спрашивают, кто такой Миямото Мусаси. Это был несчастливый день для репутации Ходзоина.
   – Ты наверняка самый великий мастер меча в стране!
   – И такой молодой!
   – Верно! Со временем станешь еще лучше.
   – Можно спросить? Почему при таких способностях ты всего лишь ронин? Попросту растрачиваешь талант, не находясь на службе у даймё.
   Самураи приутихли на несколько минут, чтобы выпить чай и проглотить печенье, обсыпав колени и татами крошками.
   Опешивший от похвал Мусаси оглядывал самураев. Некоторое время он продолжал бесстрастно слушать их, надеясь, что в конце концов поток красноречия иссякнет. Поняв, что они не собираются менять тему разговора, Мусаси спросил, как их зовут.
   – Прошу прощения! Я Ямадзоэ Дампати. Прежде я служил у даймё Гамо, – сказал первый.
   – Отомо Банрю, – произнес второй. – Я овладел стилем Бокудэн и имею большие планы на будущее.
   – Ясукава Ясубэй, – ухмыльнулся третий. – Ронин всю жизнь, как, впрочем, и мой отец.
   Мусаси гадал, куда они клонят. Он решил без обиняков задать вопрос гостям. Воспользовавшись паузой, Мусаси сказал:
   – Полагаю, у вас есть дело ко мне.
   Самураи изобразили на лицах удивление, но потом признались, что у них и правда есть интересное предложение. Ясубэй напрямую сказал:
   – Мы к тебе по делу пришли. Собираемся устроить «развлечение» для людей у подножия горы Касуга и хотели бы потолковать с тобой. Это не театральные представления. Думаем провести несколько поединков, чтобы дать людям представление о боевых искусствах, а заодно и заработать на ставках зрителей.
   Ясубэй добавил, что уже приготовлены места для публики, что поединки будут иметь успех. Троице приятелей требовался еще один напарник, потому что случайный сильный самурай может побить их, и тогда плакали их денежки. Они решили, что самым подходящим человеком был бы Мусаси. Если он составит им компанию, они не только поделятся с ним прибылью, но и будут содержать его до окончания поединков. Мусаси быстро заработает на дальнейшее путешествие.
   Мусаси слушал болтовню с нескрываемым изумлением. Утомившись от потока слов, он прервал гостей:
   – Если вы пришли только за этим, нам не о чем говорить. Меня это не интересует.
   – Почему же? – спросил Дампати. – Почему тебе не интересно? По-юношески порывистый Мусаси вышел из себя.
   – Я не игрок и не шут! – негодующе заявил он. – И ем палочками, а не мечом.
   – Почему такой тон? – возмутились гости, задетые намеком. – Как прикажешь понимать твои слова?
   – Вы, глупцы, не понимаете? Я – самурай и останусь им! Даже если мне придется голодать. А теперь убирайтесь вон!
   Один из гостей пренебрежительно скривил губы, другой, красный от гнева, крикнул:
   – Ты еще пожалеешь!
   Они понимали, что и втроем ничего не стоят против Мусаси, но нарочито громко топали, угрожающе ухмылялись, намекая, что еще отплатят за обиду.
   Наступившая ночь, как и предыдущая, была лунной. Луну окутывала легкая молочная дымка. Хозяйка дома, успокоенная присутствием Мусаси, готовила ему изысканную еду и угощала отменным сакэ.
   Мусаси ужинал внизу вместе с хозяевами и слегка охмелел. Поднявшись к себе, он растянулся на полу. Мысли его вернулись к Никкану
   – Какое унижение! – вырвалось у него.
   Мусаси не хранил в памяти побежденных противников, даже убитых и покалеченных. Воспоминания о них уплывали, как пена по реке. Мусаси, однако, никогда не забывал тех, кто в чем-то превосходил его или обладал мощной внутренней силой. Они таились в его памяти, как привидения, и Мусаси терзался мыслью о том, как в один прекрасный день расправится с ними.
   – Унизительно! – повторил Мусаси.
   Схватив себя за волосы, он размышлял, как ему одолеть Никкана, как выдержать нечеловеческий взгляд монаха. Два дня его мучил этот вопрос. Мусаси не желал зла Никкану, а был раздосадован на себя.
   «Выходит, я никчемный?» – сокрушался Мусаси. Самоучкой овладев фехтованием, он не имел возможности в полной мере оценить свои силы, поэтому неизбежно сомневался в своей способности когда-нибудь постичь силу, которую излучал старец.
   Никкан сказал, что Мусаси слишком силен и ему надо поубавить силу. Мусаси в который раз возвращался к этим словам, пытаясь вникнуть в их смысл. Разве сила – не главное качество воина? Ведь она определяет превосходство одного воина над другим? Почему Никкан говорит о силе как о недостатке?
   «Может быть, – думал Мусаси, – старый негодник смеялся надо мной? Сыграл на моей молодости, говоря загадками, чтобы сбить меня с толку и позабавиться? После моего ухода, верно, долго смеялся надо мной».
   В такие минуты Мусаси сомневался, стоило ли ему читать книги в замке Химэдзи. До обращения к книгам он не затруднял себя размышлениями над непонятными явлениями, но теперь его ум привык добираться до сути каждого предмета. Прежде он действовал по наитию. Теперь ему необходимо было разобраться в мельчайших деталях. Так он подходил и к фехтованию, и к человеку, и к людям.
   Прежний сорвиголова в Мусаси был укрощен. Никкан, однако, сказал, что он все еще «слишком силен». Мусаси предположил, что монах имел в виду не физическую силу, а свирепый боевой дух, которым Мусаси был наделен от рождения. Действительно ли старый монах уловил в нем этот дух или строил догадки?
   «Книжные знания не нужны воину, – рассуждал Мусаси. – Если , человек придает большое значение мнению и поступкам других, он всегда опаздывает с действием. Если Никкан на мгновение закроет глаза и сделает неверный шаг, то развалится на куски».
   Размышления Мусаси прервали шаги по лестнице. Появилась служанка, а за ней дочерна загоревший Дзётаро. Вихры мальчишки густо припудрила дорожная пыль. Мусаси искренне обрадовался появлению маленького друга и встретил его с распростертыми объятиями. Дзётаро плюхнулся на татами и вытянул грязные ноги. – Очень устал! – вздохнул он.
   – Долго искал?
   – Весь город обегал! Думал, не найду.
   – А в храме Ходзоин спрашивал?
   – Там мне ответили, что ничего о вас не знают.
   – Странно. – Глаза Мусаси сузились. – И это после того, как я попросил их направить тебя в окрестности пруда Сарусава! Рад, что ты отыскал меня.
   – Вот ответ из школы Ёсиоки.
   Мальчик протянул Мусаси бамбуковый пенал.
   – Я не смог найти Хонъидэна Матахати, но попросил его домашних передать ему ваше послание.
   – Прекрасно! А теперь марш отмываться! Тебя покормят внизу.
   Мусаси вынул письмо из пенала. В письме сообщалось, что Сэйдзюро готов провести с ним «второй поединок». Если Мусаси не появится в означенный срок, его отсутствие будет означать малодушие. В этом случае Сэйдзюро позаботится о том, чтобы сделать Мусаси посмешищем на весь Киото.
   Бахвальство было нацарапано неумелой рукой, писал, скорее всего, не Сэйдзюро, а кто-то из его подчиненных.
   Мусаси разорвал и сжег письмо. Пепел полетел по комнате, как черные бабочки.
   Сэйдзюро писал о поединке, но было очевидно, что подразумевается гораздо большее. Бой не на жизнь, а на смерть. Кто из соперников превратится на следующий год в прах по воле этого оскорбительного письма?
   Для Мусаси было естественно, что воин живет одним днем, не зная утром, увидит ли вечернюю зарю. Мысль о возможной гибели, однако, тревожила его. Так много хотелось сделать. Прежде всего Мусаси жаждал стать великим мастером меча. К тому же он чувствовал, что не сделал многого, что положено обычному человеку в жизни. В нем горело молодое тщеславие – он мечтал иметь многочисленных слуг, которые вели бы его коня, несли бы ловчих птиц, как заведено у Бокудэна или Коидзуми, князя Исэ. Хотелось иметь хороший дом, любящую жену и верных слуг, быть заботливым хозяином, наслаждаться теплом и довольством семейной жизни. А до того, как он остепенится, ему в глубине души хотелось испытать страстную любовь. Мусаси, естественно, не знал женщин, поскольку был поглощен «Бусидо». Некоторое женщины, которых он видел на улицах Киото и Нары, волновали его воображение. Он не просто любовался их красотой, но и ощущал возбуждение плоти.
   Мусаси вспомнил Оцу. Время отодвинуло ее далеко в прошлое, но он по-прежнему испытывал привязанность к ней. Мысли об Оцу скрашивали ему жизнь в минуты тоски и одиночества.
   Мусаси взял себя в руки. Появился вымытый и сытый Дзётаро, гордый выполненным поручением. Мальчик уселся, скрестив маленькие ноги и положив руки на колени, и вскоре мерно засопел, сраженный Усталостью. Мусаси отнес мальчика в постель.
   На следующий день Дзётаро вскочил чуть свет. Мусаси тоже поднялся рано, собираясь в дорогу.
   Он одевался, когда появилась вдова.
   – Вы так спешите покинуть нас? – печально сказала она. Вдова держала в руках мужское одеяние.
   – Сшила вам на прощанье кимоно и хаори. Не знаю, понравится ли вам мое рукоделие, но, надеюсь, они вам сгодятся в путешествии.
   Мусаси смущенно взглянул на хозяйку дома. Одежда была слишком дорогой, чтобы дарить ее случайному постояльцу, прожившему в доме два дня. Мусаси пробовал отказаться, но вдова настаивала на своем.
   – Вы должны принять мой подарок. Ничего особенного в нем нет. От мужа у меня осталось много кимоно и костюмов для спектаклей театра Но. Они мне не нужны. Я подумала, не подойдет ли вам кое-что. Пожалуйста, не стесняйтесь! Я подогнала одежду под ваш размер. Если вы не возьмете, они попусту пропадут.
   Вдова помогла Мусаси надеть кимоно. Почувствовав прикосновение к Телу дорогого шелка, он еще больше смутился. Хаори было роскошным, похоже, его привезли из Китая. Оторочка златотканая, подклад из шелкового крепа, а лайковые завязки пурпурного цвета.
   – Сидит превосходно! – воскликнула вдова. Дзётаро, с завистью наблюдавший сцену, подал голос:
   – А мне что вы подарите?
   – Ты должен благодарить судьбу за то, что она послала тебе такого хозяина, – засмеялась вдова.
   – Кому нужно старое кимоно! – пробормотал разочарованный Дзётаро.
   – Что бы ты хотел?
   Мальчик, подбежав к висевшей на стене маске театра Но, снял ее с крючка и крикнул:
   – Вот это!
   Маску он приметил еще накануне вечером и теперь крепко прижимал ее к лицу. Вкус мальчика удивил Мусаси, он и сам отметил редкое изящество маски. Имя автора не было известно, но ей было не менее трехсот лет. Мастерски вырезанная маска изображала лицо ведьмы, но в отличие от обычных масок этого персонажа, гротескно раскрашенных синими штрихами, эта изображала красивое девичье лицо. Несходство с ликом прелестной девушки заключалось в хищном изгибе губ, вздернутых с одной стороны рта. Несомненно, это был портрет реальной женщины – прекрасной, но одержимой нечистой силой.
   – Она не предназначена для подарка, – твердо сказала вдова, отнимая маску у Дзётаро.
   Мальчишка увернулся, нацепил маску на голову и пошел приплясывать по комнате, выкрикивая:
   – Зачем она вам? Теперь маска моя. Я ее хозяин!
   Мусаси, стыдясь выходки своего подопечного, попытался его поймать, но Дзётаро, спрятав маску за пазуху, кубарем скатился вниз по лестнице, преследуемый вдовой. Хозяйка дома смеялась и, казалось, не очень сердилась, но не хотела расставаться с маской.
   Вскоре Дзётаро поднялся наверх. Мусаси ждал его, сидя лицом к двери, чтобы немедленно отчитать за скверное поведение. Мальчишка вынырнул из-за фусума, прикрыв лицо маской.
   – Бу-у! – зарычал он.
   Мусаси вздрогнул и мгновенно напрягся всем телом. Он не мог понять, почему шутка Дзётаро так подействовала на него, но, вглядевшись в полумраке комнаты в маску, он догадался о причине. Резчик вложил в свое творение нечто дьявольское. В хищном изгибе левого уголка рта таилась мрачная сила.
   – Если мы идем, так пора! – сказал Дзётаро. Не двигаясь с места, Мусаси сказал:
   – Почему ты не вернул маску? Зачем она тебе?
   – Но хозяйка сказала, что я могу ее взять. Она мне ее подарила.
   – Неправда. Ступай вниз и немедленно верни маску!
   – Она сама отдала! Я хотел вернуть, но хозяйка сказала: если маска уж так мне нравится, я могу ее взять. Только попросила, чтобы я бережно обращался с маской.
   – Что с тобой поделаешь! – вздохнул Мусаси.
   Ему было стыдно и за подаренное прекрасное кимоно и за маску, которой вдова, по-видимому, дорожила. Он хотел чем-то отблагодарить ее, но в деньгах она не нуждалась, заплатить он мог совсем немного. У Мусаси не было ничего, что он мог бы подарить хозяйке. Мусаси спустился вниз, извинился за невоспитанность Дзётаро и попытался отдать назад маску, но вдова ответила:
   – Нет, не надо! Поразмыслив, я решила, что без маски мне будет спокойнее. Мальчику она так нравится. Не ругайте его!
   Подозревая, что маска имеет особое значение для хозяйки дома, Мусаси еще раз попытался вернуть подарок, но Дзётаро, обувшись в соломенные сандалии, вылетел стрелой к воротам, откуда поглядывал на Мусаси с плутовским видом. Мусаси томился долгим прощанием. Он поблагодарил хозяйку за ее щедрость. Молодая вдова ответила, что ей гораздо обиднее терять не маску, а постояльца. Она умоляла Мусаси останавливаться у нее всякий раз, как только ему случится быть в Наре.
   Мусаси завязывал сыромятные шнурки гэта, когда прибежала запыхавшаяся жена пельменщика.
   – Хорошо, что застала вас! Вам нельзя уходить! Возвращайтесь, пожалуйста, к себе наверх! Происходит что-то ужасное!
   Голос женщины дрожал, словно она едва вырвалась от какого-то чудовища.
   Мусаси, невозмутимо завязав сандалии, поднял голову и спросил:
   – Что же такого страшного?
   – Монахи Ходзоина узнали, что вы сегодня покидаете Нару. Добрый десяток с копьями устроили засаду на вас на равнине Ханъя.
   – Неужели?
   – Да, и с ними настоятель Инсун. Муж знаком с одним монахом он-то и рассказал. Монах сказал, что человек по имени Миямото, проживший здесь два дня, сегодня уходит из Нары. Его-то и поджидают в засаде монахи.
   Лицо женщины перекосилось от страха, она считала, что для Мусаси уход сегодня из Нары был бы самоубийством. Она уговаривала переждать еще одну ночь и выбраться из города на следующий день.
   – Ясно, – проговорил спокойно Мусаси. – Говорите, они поджидают меня на равнине Ханъя?
   – Не знаю точно, в какой ее части, но они ушли в том направлении. Соседи сказали, что там были не только монахи. Собралась ватага ронинов, которые собираются поймать вас и доставить в Ходзоин. Вы, может, плохо отзывались о храме или оскорбили кого-то из его насельников?
   – Нет.
   – Соседи говорят, что монахи разозлились, потому что вы наняли кого-то для расклейки по городу стихов, высмеивающих Ходзоин. Монахи считают, что вы торжествуете, убив одного из них.
   – Ничего подобного не делал. Это ошибка.
   – Тем более нелепо погибать из-за навета.
   Над бровями Мусаси выступили капельки пота. Он задумчиво посмотрел на небо, припомнив взбешенных ронинов, которых накануне выгнал. По их вине, скорее всего, вышло недоразумение. Расклеили оскорбительные стишки и пустили слух, что Это дело рук Мусаси. Вполне в их духе.
   Мусаси решительно поднялся.
   – Я ухожу! – сказал он.
   Он закинул за спину мешок, повесил на руку соломенную шляпу и поблагодарил женщин за гостеприимство. Вдова, уже не сдерживая слез, проводила его до ворот, умоляя подождать до завтра.
   – Если я останусь, беда нагрянет на ваш дом, – ответил Мусаси. – Я не хочу причинять вам неприятности в ответ на вашу доброту.
   – Я не боюсь их! – настаивала вдова. – Здесь вам безопаснее.
   – Нет, я пойду. Дзё! Поблагодари тетю!
   Дзётаро послушно поклонился. Он тоже выглядел расстроенным, но не потому, что покидал гостеприимный дом. Дзётаро так толком и не знал своего хозяина. В Киото говорили, что Мусаси – слабак и трус, поэтому Дзётаро встревожился, услышав, что знаменитые копьеносцы Ходзоина намерены напасть на них. Сердце мальчика сжималось от дурных предчувствий.

РАВНИНА ХАНЪЯ

   Поникший Дзётаро тащился за своим хозяином, содрогаясь от того, что каждый шаг приближает их к неминуемой смерти. Когда на мокрой тенистой дороге неподалеку от храма Тодайдзи ему за ворот упала с дерева капля, он едва не завопил от ужаса. Черные вороны, кружившие над ними, усугубляли мрачные предчувствия мальчика.
   Город остался позади. Сквозь ряды криптомерии, выстроившихся вдоль дороги, виднелась холмистая равнина, тянувшаяся до горы Ханъя, справа возвышались волнистые вершины горы Микаса. Ясное небо царило над головами путников.
   Дзётаро считал глупостью идти туда, где их поджидали в засаде копьеносцы Ходзоина. Укрыться можно где угодно, стоило только немного пошевелить мозгами. Почему бы не переждать опасность в одном из придорожных храмов? Так было бы разумнее. Может, Мусаси хотел извиниться перед монахами, хотя он им ничего не сделал? Дзётаро решил: если Мусаси попросит прощения, то он к нему присоединится. Сейчас поздно рассуждать, кто прав.
   – Дзётаро!
   Мальчик вздрогнул, услышав свое имя. Брови взлетели вверх, и он сжался в комочек. Сообразив, что выглядит по-детски испуганным, и бледным, он тут же принял бравый вид, устремив взгляд в небеса. Мусаси тоже посмотрел на небо, и Дзётаро совсем приуныл.
   Мусаси, однако, заговорил обычным бодрым голосом:
   – Красота, правда? Словно плывем на крыльях соловьиных трелей.
   – Что? – удивился Дзётаро.
   – Я сказал о соловьях.
   – А, соловьи! Их здесь полно.
   По побелевшим губам мальчика Мусаси видел, что тот плохо соображает от страха. Сердце Мусаси заныло от жалости. Действительно, мальчик вскоре может оказаться в одиночестве в незнакомом месте.
   – Мы уже неподалеку от холма Ханъя, да? – произнес Мусаси.
   – Да.
   – Что будем делать?
   Дзётаро молчал. Соловьиные трели холодом обжигали его слух. Он не мог отделаться от предчувствия, что скоро навсегда распрощается с Мусаси. Глаза, озорно блестевшие несколько часов назад, когда он маской напугал Мусаси, теперь наполнились тоской.
   – Тебе не стоит идти дальше, – сказал Мусаси. – Останешься со мной, и тебя могут случайно заметь. Бессмысленно нарываться на опасность.
   Дзётаро не выдержал. Слезы хлынули ручьями, будто прорвало плотину. Он закрыл лицо руками, плечи содрогались, мальчик судорожно всхлипывал и икал.
   – Это что такое? Ты ведь собираешься следовать «Бусидо»! Слушай внимательно! Если я оторвусь от противника и побегу, беги в том же направлении. Если меня убьют, возвращайся в винную лавку в Киото. А сейчас иди вон на тот холмик. Оттуда все хорошо видно.
   Вытерев слезы, Дзётаро, вцепившись в рукав Мусаси, выдавил из себя:
   – Давайте убежим!
   – Самураю так не пристало говорить. Ты ведь мечтаешь стать самураем?
   – Страшно! Я не хочу умирать! – Дрожащие руки мальчика тянули Мусаси за рукав. – Подумайте обо мне! Убежим, пока не поздно!
   – От твоих слов и мне захочется убежать! У тебя нет родителей, ты беспризорный, как и я в детстве. Но...
   – Пойдем! Чего мы ждем?
   – Нет!
   Мусаси решительно повернулся к мальчику и встал как вкопанный, широко расставив ноги.
   – Я – самурай! Ты – сын самурая. Мы не побежим от врага!
   Дзётаро понял, что Мусаси неумолим. Он сел на землю, размазывая слезы по грязному лицу и растирая кулаками красные и опухшие глаза.
   – Не волнуйся, – сказал Мусаси. – Я не собираюсь проигрывать. Я их побью. Все будет хорошо, так ведь?
   Это было слабое утешение для Дзётаро. Он не верил ни одному слову. Он знал, что в засаде более десятка копьеносцев из Ходзоина. Наслышанный о нелестной репутации Мусаси, Дзётаро сомневался, что тот может справиться с каждым из них поодиночке, не говоря уже о схватке с целой группой.
   Мусаси терял терпение. Он любил Дзётаро и жалел его, но сейчас ему было не до мальчика. Копьеносцы поджидали Мусаси, чтобы убить его. Необходимо приготовиться к встрече. Мальчишка только мешал ему.
   Голос Мусаси зазвучал жестче.
   – Хватит хныкать. Иначе не станешь самураем. Боишься, так отправляйся в свою винную лавку! – Мусаси, схватив мальчишку за плечо, резко оттолкнул его.
   Пораженный, Дзётаро мгновенно прекратил плакать и удивленно застыл на месте. Его учитель уходил, размашисто шагая в сторону холма Ханъя. Дзётаро хотел окликнуть его, но заставил себя промолчать. Через несколько минут он сел под дерево, стиснул зубы и закрыл лицо руками.
   Мусаси не оглядывался, но рыдания Дзётаро звучали в его ушах. Спиной, казалось, он видел жалкую, дрожащую от страха фигурку мальчика. Мусаси сожалел, что взял его с собой. Хватало забот о себе одном. Зачем ему спутник, когда единственное средство к существованию – меч, будущее смутно, а сам он еще молод и мало чего достиг в жизни?
   Деревья поредели, и Мусаси вышел на равнину, которая плавно поднималась к подножию гор, видневшихся вдали. На развилке, откуда начиналась дорога к горе Микаса, стоял человек.
   – Эй, Мусаси! Куда собрался? – спросил он, помахав рукой.
   Мусаси узнал того, кто шагал ему навстречу. Это был Ямадзоэ Дампати. Мусаси понял, что Дампати поручено завести его в западню, но радостно ответил на приветствие.
   – Рад тебя видеть! – сказал Дампати. – Представить не можешь, как я сожалею о случившемся в тот день. – Дампати говорил подчеркнуто вежливо, пристально вглядываясь в Мусаси. – Надеюсь, ты забудешь это недоразумение, – продолжал он. – Ошибка вышла.
   Дампати не знал, как держаться с Мусаси. Увиденное в Ходзоине живо стояло перед глазами. Мурашки бежали по спине от одного воспоминания. Мусаси, однако, всего лишь провинциальный ронин, лет двадцати с небольшим, и Дампати не допускал, что такой юнец может превзойти его.