– Упустили!– послышался разочарованный возглас. Преследователи негодовали. Масла в огонь подлил страж с заставы, объявивший, что не может пропустить через границу такую толпу.
   Дядюшка Гон пустился в объяснения, что Такэдзо – преступник, Оцу – дьяволица, а Такуан – сумасшедший.
   – Отступись мы, – втолковывал дядюшка Гон, – так наши предки будут навеки запятнаны. Как мы людям в глаза будем смотреть? Деревня засмеет. Семейству Хонъидэн придется покинуть родные места.
   Сочувствуя их щекотливому положению, страж, однако, ничего не мог поделать. Закон есть закон. Он мог бы послать в Химэдзи гонца за специальным разрешением на переход границы, но это потребовало бы много времени.
   Посоветовавшись с родственниками и крестьянами, Осуги обратилась к стражу:
   – Нельзя ли пропустить хотя бы двоих – меня и дядюшку Гона?
   – По закону можно и пятерых!
   Осуги удовлетворенно кивнула. Если кто-то и ждал от нее трогательного прощания, то напрасно. Старуха деловито подозвала спутников, которые выстроились перед ней, внимательно глядя на ее тонкие губы, не закрывающие крупные выпирающие зубы. Удостоверившись, что ее внимательно слушают, Осуги сказала:
   – Пока у нас нет причин тревожиться. Я предвидела такой поворот событий. Взяв короткий меч, самое дорогое наследие семейства Хонъидэн, я встала на колени перед поминальными табличками предков и по обряду произнесла слова прощания. Я дала два обета. Первый – догнать и наказать беспутную девчонку, которая замарала наше имя. Второй – выяснить, пусть ценой жизни, жив ли Матахати. Если он жив, я привезу его домой, чтобы он продолжил наш славный род. Я поклялась, что верну сына, даже с веревкой на шее, если будет сопротивляться. У него Долг не только передо мной и теми, кто уже в лучшем из миров, но и перед всеми вами. Он найдет жену в сто раз лучше, чем Оцу, смоет пятно позора, и жители Миямото вновь признают благородство и честь нашего дома.
   Люди восторженно внимали ее словам, кто-то даже завопил от избытка чувств. Осуги строго уставилась на зятя:
   – Я и дядюшка Гон заслужили право удалиться на покой от дел. Гон полностью принимает взятые мной обеты. Мы готовы исполнить клятву, пусть на это уйдет два-три года и нам придется исходить всю страну. В мое отсутствие главой дома остаешься ты. Обещай, что без нас будешь работать не покладая рук. Никакие оправдания о погибших шелковичных червях или одичавшем поле я не приму. Ясно?
   Дядюшке Гону было под пятьдесят, Осуги постарше лет на десять. Односельчанам не хотелось отпускать их одних, ведь они не справились бы с Такэдзо, даже если бы и нагнали его. Для жителей деревни Такэдзо оставался зверем, готовым убивать ради запаха крови.
   – Не лучше ли взять трех молодых крепких парней? – предложил кто-то. – Пятерых пропустят.
   Старуха решительно вздернула голову.
   – Обойдусь без помощи! Не нуждалась и не нуждаюсь. С ума посходили от силы Такэдзо! Я его не боюсь. Для меня он по-прежнему безволосый ублюдок, каким я знала его в младенчестве. Он сильнее физически, но я-то еще в своем уме. Пока могу перехитрить не одного противника. Дядюшка Гон тоже не развалина. Теперь вы знаете мой план, – горделиво произнесла Осуги. – И я исполню его. Вы же возвращайтесь домой и следите за хозяйством!
   Велев всем идти в Миямото, Осуги направилась к заставе. Никто не осмелился остановить ее. Двое стариков шли по горной тропе на восток, вслед им неслись прощальные возгласы.
   – Отважная женщина! – заметил кто-то. Другой, приложив руки рупором ко рту, закричал:
   – Заболеете, немедленно шлите гонца!
   – Берегите себя! – заботливо напутствовал третий.
   Осуги обратилась к дядюшке Гону, когда голоса односельчан остались далеко позади:
   – Нам не о чем беспокоиться. Мы и так умрем раньше молодых парней из деревни.
   – Истинная правда, – согласился дядюшка Гон.
   Дядюшка Гон промышлял охотой. В молодые годы он был самураем и, по его словам, участвовал не в одной кровавой битве. Даже сейчас он был плотным и загорелым, без единой седой нити в волосах. Он носил фамилию Футикава, имя Гон было сокращением от Гонроку. Он приходился дядей Матахати и, естественно, переживал за родных.
   – Осуги!
   – Что?
   – Ты снарядилась в дорогу, а я в повседневной одежде. Надо где-то раздобыть мне сандалии и шляпу.
   – На полпути к долине есть харчевня.
   – Припоминаю! Называется «Микадзуки». Там, конечно, найдется все нужное.
   Солнце клонилось к закату, когда они добрались до харчевни. Шли они гораздо больше времени, чем предполагали. Им казалось, что удлинившиеся с приближением лета дни облегчат поиск беглецов.
   Осуги и Гон выпили чаю и передохнули. Отсчитывая деньги, Осуги сказала:
   – До темноты в Такано не успеть. Придется заночевать на постоялом дворе Сингу на циновках, провонявших от погонщиков вьючных лошадей. По мне, лучше совсем не спать, чем ночевать в Сингу.
   – Нет, сон теперь как никогда нужен. Пора в путь!
   Гонроку поднялся, надевая только что купленную соломенную шляпу.
   – Подожди минутку! – сказал он. – Что еще?
   – Наберу воды!
   За харчевней тек горный ручей, из которого Гонроку зачерпнул полную фляжку, сделанную из бамбуковой трубки. На обратном пути он заглянул сквозь раздвинутые сёдзи внутрь дома. Гонроку застыл на месте, увидев в полумраке комнаты фигуру, накрытую циновкой. В воздухе стоял запах лекарства. Гонроку не видел лица, только разметанные по подушке длинные черные волосы.
   – Гон, поторопись! – нетерпеливо окликнула его Осуги.
   – Иду.
   – Что ты там застрял?
   – В харчевне лежит какой-то больной, – ответил Гон и поспешил к Осуги с видом провинившейся собаки.
   – Ну и что? Зеваешь по сторонам, как ребенок.
   – Прости! – поспешно извинился Гонроку. Он тоже побаивался вздорную старуху, но прекрасно знал, как с ней обходиться.
   С крутого склона они начали спускаться к дороге, ведущей в Хариму. Тропа, проложенная вьючными лошадьми с серебряных рудников, была в рытвинах.
   – Не упади, Осуги! – обеспокоенно предупредил Гон.
   – Не смей делать таких замечаний! По этой дороге я пройду с завязанными глазами. Смотри сам под ноги, старый дуралей!
   Сзади вдруг раздался голос:
   – А вы резво идете!
   Обернувшись, Осуги и Гон увидели хозяина харчевни верхом на лошади.
   – Да, мы только что передохнули у вас. А вы куда держите путь?
   – В Тацуно.
   – На ночь глядя?
   – Нигде лекаря нет. Верхом поспею туда лишь к полуночи.
   – Жена захворала?
   – Да нет, – сдвинул брови хозяин. – Ладно бы жена или ребенок. Путник, который зашел передохнуть у нас.
   – Не девушка ли в задней комнате? – спросил дядюшка Гон. Я случайно ее увидел.
   Осуги насторожилась. – Она отдыхала, – продолжал хозяин, – и ее начала бить дрожь. Я предложил ей прилечь в задней комнате. А ей все хуже. Надо было что-то решать. Она еле дышит, вся горит. Дело плохо.
   Осуги остановилась.
   – Девушка лет шестнадцати, очень худенькая?
   – На вид шестнадцать. Сказала, что она из Миямото. а Осуги, подмигнула Гонроку, начала копаться за поясом.
   – Оставила в харчевне! – озабоченно воскликнула она. – Что?
   – Четки. Хорошо помню, как положила их на стол.
   – Вот незадача! – отозвался хозяин, заворачивая лошадь. – Сейчас привезу.
   – Нет! Вам надо спешить за лекарем. Больная девушка поважнее моих четок. Мы сами вернемся за ними.
   Дядюшка Гон уже карабкался вверх по склону. Избавившись от услужливого хозяина, Осуги поспешила за Гонроку. Молча, тяжело дыша, они приближались к цели. Та девушка – не кто иной, как Оцу.
 
   Оцу так и не избавилась от простуды, которую она подхватила в грозовую ночь, когда ее с трудом затащили домой. Рядом с Такэдзо Оцу забыла о болезни, но, оставшись одна, вскоре почувствовала ломоту и слабость. Она добралась до харчевни чуть живая.
   Оцу не знала, сколько пролежала в бреду, изредка прося пить. Перед отъездом за лекарем хозяин заглянул к ней, чтобы приободрить. Едва он вышел, как Оцу снова впала в забытье. Казалось, ее пересохший рот забит сотнями иголок. Срывающимся голосом она попросила воды, но никто не ответил. Она приподнялась на локтях, чтобы доползти до бадьи с водой, которая стояла за стеной. Кое-как она дотянулась до бамбукового ковшика, и в тот же миг сзади кто-то с грохотом откинул ставень, защищавший сёдзи от дождя. Харчевня была обыкновенной горной хижиной, поэтому ставень так легко поддался.
   Осуги и дядюшка Гон ввалились в комнату.
   – Ничего не вижу, – проворчала Осуги.
   – Сейчас! – ответил Гон, помешивая угли в очаге и подбрасывая хворост, чтобы осветить комнату.
   – Ее здесь нет!
   – Она должна быть здесь! Куда ей деться? Осуги заметила отодвинутые фусума.
   – Она здесь! – крикнула Осуги и тут же получила в лицо полный ковш воды, выплеснутой Оцу. Девушка выбежала из хижины и понеслась вниз по склону, рукава и полы кимоно развевались, как крылья птицы.
   Осуги, брызгая слюной, закричала:
   – Гон, Гон, да делай же что-нибудь!
   – Сбежала?
   – Конечно! Мы ее вспугнули, пока лезли сюда. Ты уронил ставень! Лицо старухи исказила злоба.
   – Все у тебя валится из рук!
   Дядюшка Гон указал на удалявшуюся фигурку, похожую на олененка, бегущего от преследователей.
   – Далеко ей не уйти. Она больна, да и не может девушка бегать быстрее мужчины. В один миг догоню!
   Набычившись, Гон бросился в погоню, за ним Осуги.
   – Гон, – кричала она, – не руби ей голову, пока я ей не выскажу все!
   Неожиданно Гон вскрикнул и упал на четвереньки.
   – Что с тобой? – спросила запыхавшаяся Осуги.
   – Посмотри вниз!
   Под ними был горный провал, поросший густыми зарослями бамбука.
   – Неужели бросилась вниз?
   – Да. Вряд ли здесь глубоко, но, как знать, слишком темно. Сбегаю за факелом в харчевню.
   – Что ты тянешь время, осел? – закричала Осуги и толкнула Гона, стоявшего на четвереньках на краю обрыва. Гон пытался ухватиться за что-нибудь, но покатился вниз.
   – Старая ведьма! – раздался его голос. – Сама теперь лезь сюда! Полюбуйся!
 
   Такэдзо сидел со скрещенными руками на скале и смотрел на долину, где находился острог Хинагура. Под одной из крыш заточена его сестра. Такэдзо сидел так и весь вчерашний день, однако не мог ничего придумать. Он решил, что не сдвинется с места, пока не составит план спасения Огин.
   Такэдзо уже знал, как обмануть пятьдесят или сто стражей, охранявших острог, однако его беспокоило расположение темницы. Ведь надо было не только проникнуть в нее, но и выйти оттуда. Тыльная стена острога примыкала к крутому обрыву, фасад его был защищен двойными воротами. Дело осложнялось и тем, что им пришлось бы убегать по равнинной местности, без единого деревца. В безоблачный день, такой, как сегодня, они с Огин будут более чем легкой мишенью.
   Можно было бы предпринять вылазку ночью, но ворота запирались перед заходом солнца. Без стука их не отпереть, значит, поднимется переполох. Голыми руками острог не взять.
   «Ничего не получится, – с горечью думал Такэдзо. – Я рискую собой и жизнью Огин без надежды на успех».
   Собственное бессилие причиняло Такэдзо невыносимые страдания.
   «Почему я стал таким трусом? – спрашивал он себя. – Неделю назад мысль боязни за собственную жизнь в голову бы мне не пришла».
   Минула половина еще одного дня. Такэдзо сидел в той же позе, скрестив руки на груди, словно их заперли на замок. Он не мог определить, что удерживало его от того, чтобы приблизиться к острогу. Он ругал себя последними словами, чувствуя необъяснимый страх.
   «Совсем растерялся, а ведь был отчаянным. Заглянув в лицо смерти, остаешься, верно, трусом на всю жизнь». Такэдзо тряхнул головой. Нет, это не трусость. Он усвоил урок, преподанный монахом, – стал зорче смотреть на мир. В душе его царил покой, словно в груди текла большая и тихая река. Теперь он усвоил, что храбрость и бездумное отчаяние – не одно и то же. Он перестал вести себя как зверь, он обдумывал поступки как человек, смелый мужчина, переросший безрассудство юности. Он должен беречь, как драгоценное сокровище, дарованную ему жизнь, осмысленно тратить каждый ее час.
   Такэдзо взглянул на ясное небо – какое чудо его синева! Жизнь прекрасна, но он не мог бросить сестру, пусть даже придется пожертвовать жизнью, цену которой он в муках познал совсем недавно.
   В голове начал складываться план.
   «С наступлением темноты пересеку долину, взберусь на скалу на той стороне. Естественное препятствие может пригодиться – с тыльной стороны острога нет ворот, она плохо охраняется».
   Размышления Такэдзо внезапно были прерваны – мимо просвистела стрела, которая вонзилась в землю в нескольких шагах от его ноги. За оградой острога он увидел несколько человек, они обнаружили Такэдзо. Люди мгновенно исчезли. Такэдзо понял, что стрелявший рассчитывал на его ответный выпад, поэтому не среагировал на стрелу.
   Вечерняя заря угасала за грядой гор на западе, но еще было достаточно светло. Такэдзо подобрал с земли камень. Ужин пролетал у него над головой – Такэдзо сбил птицу с первого раза. Разорвав ее, Такэдзо впился зубами в теплое мясо.
   Такэдзо еще ел, когда два с лишним десятка солдат с криками окружили его. Каждый занял боевую позицию, и чей-то голос прокричал:
   – Это он! Такэдзо из Миямото!
   – Он опасен! Берегитесь!
   Оторвавшись от еды, Такэдзо обвел неистовым взглядом солдат, как дикий зверь, которому помешали терзать добычу.
   – Я-а-х! – выдохнул Такэдзо, швырнув здоровенный булыжник в живую стену перед собой. Булыжник обагрился кровью, а юноша стремительно помчался к воротам острога. Люди застыли в замешательстве.
   – Что с ним?
   – Куда этот болван собрался?
   – Сумасшедший!
   Такэдзо летел, как вспугнутая стрекоза, преследуемый воплями солдат. Пока они добежали до острога, Такэдзо уже перескочил через внешние ворота. Он очутился в западне между двумя воротами, но Такэдзо этого не замечал. Он не видел ни преследующих его солдат, ни частокол, ни стражу у вторых ворот. Солдата, пытавшегося его остановить, Такэдзо уложил ударом кулака почти машинально. С нечеловеческой силой он стал раскачивать столб внутренних ворот, пока не вывернул, и с этим оружием повернулся к преследователям. Он не считал их, только видел, как нечто большое и темное надвигается на него. Такэдзо обрушил дубину на движущуюся массу. На землю посыпались сломанные копья и мечи.
   – Огин! – крикнул Такэдзо, подскочив к тыльной стене. – Это я, Такэдзо.
   Горящим взором он обводил острожные строения, выкрикивая имя сестры.
   «Неужели обманули?» – в панике подумал Такэдзо. Дубиной он вышибал одну дверь за другой. Куры, которых разводила стража, с квохтаньем разлетались в разные стороны.
   – Огин!
   Сестры нигде не было. Такэдзо охрип. В грязной и маленькой клетушке он вдруг заметил тень человека, пытавшегося незаметно скрыться.
   – Стой! – приказал Такэдзо, швыряя окровавленную дубину под ноги существа, похожего на хорька.
   Человек жалобно заверещал, придавленный тяжестью тела Такэдзо.
   – Где сестра? – взревел Такэдзо, нанося мощный удар по лицу. – Что с ней? Отвечай, иначе забью до смерти.
   – Ее здесь нет. Позавчера ее увезли по приказу из замка.
   – Куда? Куда, болван?
   – В Химэдзи.
   – В Химэдзи?
   – Точно.
   – Если соврал... – Такэдзо ухватил извивающегося человека за волосы.
   – Сущая правда, клянусь!
   – Учти, если соврал, я за тобой вернусь!
   Солдаты снова окружили Такэдзо. Схватив избитого человека, он швырнул его в преследователей и исчез в лабиринте между камерами. Просвистело с полдюжины стрел, и одна, как огромная игла, вонзилась в подол кимоно Такэдзо. Прикусив большой палец, он выждал момент, когда утих град стрел, и, как молния, метнулся через ограду. За спиной раздался мушкетный залп, эхом прокатившийся по долине.
   Такэдзо мчался вниз по склону. В ушах звучали слова Такуана:
   – Научись бояться того, что воистину опасно. Грубая сила – ребячество, инстинкт неразумного животного. Обрести силу истинного воина – настоящее мужество. Жизнь – бесценный дар.

РОЖДЕНИЕ МУСАСИ

   Такэдзо ждал, как было условлено, на окраине Химэдзи. Временами он прятался под мост Ханада, но по большей части стоял на мосту, незаметно наблюдая за прохожими. Отлучаясь ненадолго в центр города, где находился замок, он надвигал шляпу на глаза и скрывал лицо куском тонкой соломенной циновки, как это делают нищие.
   Такэдзо волновался из-за отсутствия Оцу. Она произнесла клятву неделю назад – не сто, не тысяча дней миновали. Сам Такэдзо, дав слово, никогда не нарушал его. С каждым часом в нем крепло желание отправиться в путь, хотя в Химэдзи его привела не только договоренность с Оцу. Надо было разузнать, где находится Огин.
   Во время одной из вылазок в центр Такэдзо услышал, как кто-то окликнул его по имени. За спиной у него человек. Такэдзо резко обернулся – перед ним был Такуан. Появление монаха сразило юношу. Он вообще чувствовал себя скованно в присутствии монаха. Такэдзо считал, что никто, даже Такуан, не узнает его в новом обличье. Монах, схватив Такэдзо за руку, приказал:
   – Пойдешь со мной!
   Тон монаха исключал всякое неповиновение.
   – Веди себя смирно. Я слишком долго разыскивал тебя. Такэдзо покорно последовал за Такуаном. Он понятия не имел, куда
   они направляются. Он снова испытывал необъяснимое бессилие перед этим человеком. Почему так происходит? Ведь сейчас он свободен. Такэдзо не сомневался, что они возвращаются к тому ненавистному дереву в Миямото или в тюрьму при замке. Он подозревал, что Огин держат где-то в замке, но не имел ни малейшего тому подтверждения. Если его вели в замок, то хотя бы они будут вместе с сестрой. Коли им суждена смерть, то в последние минуты бесценной жизни он предпочел бы провести рядом с единственным человеком, которого любил.
   Замок Химэдзи величественно предстал взору Такэдзо. Он понял, почему его называют замком Белой Цапли. Стройное здание парило над каменными громадами укреплений, как спустившаяся с небес сказочная гордая птица. Такэдзо с Такуаном перебрались через внешний ров по широкому подвесному мосту. У железных ворот застыла стража. Солнце играло на отполированных наконечниках копий, выстроившихся в ряд. Такэдзо замедлил шаг. Такуан не оглядываясь уловил сомнения спутника и нетерпеливым жестом велел ему поторопиться. Миновав первые ворота, Такуан и Такэдзо подошли ко вторым, где стража казалась еще более грозной и воинственной, готовой мгновенно вступить в схватку. Замок принадлежал даймё. Обитателям замка, получившим краткую передышку, еще предстояло осознать, что произошло успешное воссоединение страны. Мир был непривычным благом для Химэдзи, как и для других замков страны в те времена. Такуан вызвал командира стражников.
   – Привел! – объявил монах.
   Передавая Такэдзо в руки стражи, Такуан напомнил об уговоре хорошо заботиться о пленнике, но предупредил:
   – Будьте поосторожней! Это клыкастый львенок не укрощен. Если его дразнить, он кусается:
   Такуан прошел через вторые ворота в центральную часть замка, где находились покои даймё. Монах хорошо знал дорогу, ему не требовались провожатые. Он шел с высоко поднятой головой, и никто не останавливал его.
   Выполняя указания Такуана, главный страж пальцем не коснулся Такэдзо. Он только приказал пленнику следовать за собой. Такэдзо молча повиновался. Они пришли в баню, и страж велел юноше вымыться. У Такэдзо мурашки побежали по спине – он хорошо помнил последнюю баню у Осуги, когда ему чудом удалось выбраться из западни. Такэдзо, скрестив руки на груди, оглядывался по сторонам и тянул время. Все вокруг выглядело удивительно мирно – истинный островок покоя, где даймё мог насладиться жизнью в минуты, свободные от обдумывания военных планов. Появился слуга в черном косодэ и брюках-хакама. Он вежливо сказал с поклоном:
   – Я оставлю одежду здесь. Наденьте после бани.
   Такэдзо едва сдерживал слезы. Вместе с одеждой ему принесли не только складной веер и бумажные салфетки, но и пару самурайских мечей – длинный и короткий. Вещи были скромными и недорогими. С Такэдзо обращались как с человеком. Ему захотелось потереться щекой о чистую одежду и вдохнуть свежий запах хлопка. Юноша вошел в баню.
   Владелец замка князь Икэда Тэрумаса сидел, опершись на подлокотник, и любовался садом. Это был невысокий человек с чисто выбритой головой и темными оспинами на лице. Он не был облачен в официальный костюм, но выглядел строго и величаво.
   – Это он? – обратился Тэрумаса к Такуану, указывая сложенным веером в сторону Такэдзо.
   – Да, – ответил монах с учтивым поклоном.
   – У него хорошее лицо. Ты правильно поступил, сохранив ему жизнь.
   – Он всем обязан вам, ваша светлость.
   – Это твоя заслуга, Такуан. Будь у меня больше таких, как ты, мы спасли бы много отважных воинов во благо страны.
   Даймё вздохнул.
   – Печально, но мои люди считают своим священным долгом отловить или обезглавить как можно больше таких храбрецов.
   Часом позже Такэдзо сидел в саду перед верандой, склонив голову и положив ладони на колени в знак почтительного внимания.
   – Тебя зовут Симмэн Такэдзо? – спросил Икэда Тэрумаса. Такэдзо мельком взглянул на прославленного воина и тут же опустил глаза.
   – Да, ваша светлость.
   – Дом Симмэна принадлежит к клану Акамацу, а Акамацу Масанори, как тебе известно, когда-то владел этим замком.
   У Такэдзо пересохло в горле. Он лишился дара речи. Привыкнув быть изгоем в семействе Симмэн, он и к даймё не испытывал ни теплых чувств, ни благоговения. Такэдзо вдруг охватил стыд за то, что он навлек позор на предков и запятнал фамилию. Лицо его вспыхнуло.
   – Ты совершил множество непростительных ошибок, – строго продолжал Тэрумаса.
   – Да, ваша светлость.
   – Ты понесешь наказание. Обратившись к Такуану, даймё спросил:
   – Правда ли, что мой вассал Аоки Тандзаэмон без моего разрешения позволил тебе решать вопрос о наказании этого человека в случае его поимки?
   – Спросите лучше у самого Тандзаэмона.
   – Его я уже допросил.
   – Вы полагаете, я мог вам солгать?
   – Конечно нет! Тандзаэмон признался, но мне нужно было твое подтверждение. Он мой вассал, поэтому его обещание должно выполнять и мне. Являясь правителем Химэдзи, я тем не менее потерял право наказать Такэдзо по своему усмотрению. Я не могу отменить наказание, но приговор вынесешь ты.
   – Хорошо. Этого я и добивался.
   – И видимо, уже все обдумал. Что с ним делать?
   – Считаю, надо его испытать.
   – Каким образом?
   – В замке наверняка есть темная комната, про которую ходит дурная молва, будто там водятся привидения?
   – Да. Слуги отказываются в нее входить, ее избегают даже мои воины, так что она всегда пустует. Ею никогда не пользуются, я держу ее запертой.
   – Вы, Икэда Тэрумаса, один из славнейших воинов сегуна Токугавы, а у вас в замке есть комната, куда все боятся заходить. Не подрывает ли это ваше достоинство?
   – Мне это никогда не приходило в голову.
   – Это может плохо отразиться на вашей власти и могуществе. Мы должны вдохнуть жизнь в этот уголок замка.
   – Да?
   – С вашего позволения я помещу в ней Такэдзо и буду держать его, пока не прощу. Он привык жить во мраке. Ты меня слышишь, Такэдзо?
   Такэдзо промолчал, а Икэда рассмеялся:
   – Прекрасно!
   В ту памятную ночь Такуан сказал сущую правду Аоки Тандзаэмону о своих отношениях с Икэдой. Монаха и Икэду, исповедовавших Дзэн, связывали дружеские, почти братские узы.
   – Зайди в чайный домик после того, как определишь Такэдзо на новом месте, – сказал Икэда монаху, завершая аудиенцию.
   – Хотите лишний раз продемонстрировать свою неуклюжесть в чайной церемонии?
   – Ты несправедлив, Такуан! Я серьезно увлекся этой наукой. Увидишь, как я преуспел. Жду тебя!
   Икэда Тэрумаса удалился во внутренние покои. Князь был невысок ростом, но фигура его, казалось, заполняла весь многоярусный замок.
   В башне, где находилась проклятая комната, стояла кромешная тьма. Здесь не существовало времен года, дня, ночи, сюда не проникали звуки жизни. Тусклый светильник освещал бледное, осунувшееся лицо Такэдзо. Перед ним на низком столике лежал трактат «Сунь-цзы», раскрытый на главе «Топография». Она гласила:
 
«По топографическим характеристикам местность бывает:
Проходимой
Препятствующей движению
Задерживающей движение
Теснящей со всех сторон
Имеющей крутизну
Отдаленной».
 
   Доходя до параграфа, который ему особенно нравился, Такэдзо начинал декламировать наставления Сунь У.
 
«Владеющий искусством воина
Четок в движениях.
Он действует, он не скован.
Познавший себя и врага
Побеждает без угрозы для жизни.
Познавший землю и небеса
Одерживает верх надо всеми».
 
   В глазах начинало рябить от напряжения, и Такэдзо промывал их холодной водой из кувшина, стоявшего под рукой. Когда кончалось масло и светильник начинал чадить, он его задувал. Стол был завален горами японских и китайских книг. Книги о Дзэн, тома японской истории. Такэдзо погребла лавина знаний. Все книги были из библиотеки князя Икэды.
   Приговорив Такэдзо к заключению, Такуан объявил: