Население квартала состояло в основном из женщин с густо набеленными лицами. Попадались хорошенькие личики, но было много женщин в возрасте за сорок. Они прохаживались по улицам с грустными глазами, укутав голову от холода и обнажая черненные лаком зубы в улыбке, пытаясь увлечь встречных мужчин.
   – Сколько же их! – удивленно вздохнул Матахати.
   – А я что говорил! – подхватил Ясома, словно оправдывая женщин. – Они куда лучше служанок из чайных домиков или певичек, с которыми обычно связываются. Некоторых отталкивает продажная любовь, но проведешь зимнюю ночь с одной из этих женщин, поговоришь о ее семье, о том о сем и поймешь, что они самые обыкновенные женщины. Не надо осуждать их за то, что они торгуют собой. Некоторые были наложницами сегуна, у многих отцы состояли на службе у даймё, а потом потеряли власть. Сейчас повторяется то, что случилось сотни лет назад, когда Минамото победил дом Тайры. Здесь ты убедишься, мой друг, что мусор в сточных канавах мирской жизни состоит в значительной мере из опавших цветов.
   Новые друзья зашли в один из домов. Матахати положился на Ясому, который оказался бывалым человеком. Ясома ловко заказывал сакэ, обходительно беседовал с девушками, словом, был неподражаем. Матахати тоже развеселился.
   Друзья развлекались до утра, но даже к полудню Ясома не выказал признаков утомления. Матахати отвел душу за годы, проведенные в чулане в «Ёмоги», но изрядно устал. Наконец, почувствовав, что больше пить не может, Матахати сказал:
   – Пошли! С меня хватит. Ясома и не думал уходить.
   – Посидим до вечера, – предложил он.
   – Почему до вечера?
   – У меня встреча с Сусукидой Канэскэ. Сейчас пока рано к нему идти. К тому же как я могу толковать с ним о тебе, не зная, чего ты хочешь.
   – Пожалуй, не стоит сразу требовать большого жалованья?
   – Нельзя дешево предлагать себя. Самурай твоего ранга волен запросить любую сумму. Собьешь себе цену, если согласишься получать столько, сколько и прежде. Почему бы не сказать, что твоя ставка – пятьсот коку риса в год? Уверенный в себе самурай может рассчитывать и на большее. Ты не должен держаться так, будто согласен на первое предложение.
   Смеркалось, и на улицах, лежащих в тени гигантского замка Осака, быстро темнело. Покинув веселое заведение, Матахати и Ясома направились через город в один из богатых районов, где жили самураи. Холодный ветер, дувший им вслед со стороны рва, выветрил из них хмель.
   – Вон дом Сусукиды, – сказал Ясома.
   – С навесом над воротами?
   – Нет, следующий. Угловой.
   – Большой дом, ничего не скажешь.
   – Канэскэ всего добился сам. До тридцати лет о нем никто и не слыхал, а сейчас...
   Матахати сделал вид, что замечание Ясомы его мало волнует. Дело не в том, что не доверял ему, напротив, он уверился в Ясоме настолько, что не подвергал сомнению ни единого его слова. Матахати решил, что лучше держаться равнодушно. Глядя на усадьбы даймё вокруг огромного замка, Матахати ощутил новый прилив юношеского честолюбия, которое шептало ему: «Ты будешь жить в таком же доме, ждать недолго».
   – А теперь, – проговорил Ясома, – пойду к Канэскэ и поговорю с ним о тебе. Да, а как насчет денег?
   – Да, да! Конечно! – сказал Матахати, понимавший, что взятка в порядке вещей.
   Он достал из-за пазухи кошелек, невольно отметив, что в нем осталась лишь треть от былого веса. Высыпав деньги на ладонь, он сказал:
   – Вот все, что у меня есть. Достаточно?
   – Вполне!
   – Не завернешь во что-нибудь?
   – Нет! Не один Канэскэ берет вознаграждение за устройство на хорошее место. Все так делают, причем открыто. Стесняться нечего.
   Оставив себе несколько монет, Матахати отдал остальное Ясоме. Матахати стало не по себе, когда Ясома спокойно удалился со всем его состоянием.
   – Ты уж постарайся! – крикнул Матахати ему вслед.
   – Полный порядок! Станет упираться, так я верну деньги. Не он один пользуется влиянием в Осаке. Я могу попросить Оно или Готу. У меня полно знакомых.
   – Когда я получу ответ?
   – Давай прикинем. Можешь подождать меня здесь, но ведь ты не захочешь мерзнуть на холодном ветру. Покажешься кому-нибудь подозрительным. Встретимся завтра!
   – Где?
   – Давай на пустыре, где показывают представления.
   – Договорились!
   – А лучше всего ждать меня в питейном заведении, где мы познакомились.
   Они условились о времени. Ясома, помахав рукой, решительно расправив плечи, вошел в ворота усадьбы, что произвело на Матахати должное впечатление. Он окончательно удостоверился, что Ясома вправду знает Канэскэ с тех времен, когда тот влачил скромное существование. Матахати, уверовав в успех, в ту ночь видел счастливые сны.
   На следующий день Матахати шагал по оттаявшей уличной грязи к пустырю, где разыгрывали представления. Как и накануне, дул пронзительный ветер. Улицы были полны народу. Матахати прождал до захода солнца, но Акакабэ Ясома так и не появился.
   На следующий день Матахати снова пришел на условленное место. «Что-то его задерживает, – утешал он себя, провожая глазами прохожих. – Сегодня наверняка объявится». Но Ясомы не было.
   – Третий день жду, – сообщил Матахати упавшим голосом хозяину.
   – Кого вы ждете?
   – Человека по имени Акакабэ Ясома. Я с ним познакомился у вас несколько дней назад. Матахати в подробностях рассказал хозяину лавки о своем деле.
   – Вот негодяй! – воскликнул тот. – Так он пообещал устроить вас на службу, а сам украл деньги?
   – Он не украл. Я их сам отдал, чтобы передать человеку по имени Сусукида Канэскэ. Вот жду ответа.
   – Бедняга! Можете прождать сто лет и не увидеть его.
   – Почему?
   – Да ведь он известный мошенник. Тут их полным-полно. Заприметив простака, цепляют его на крючок. Сначала я хотел вас предупредить, но потом решил не вмешиваться. Посчитал, что вы сами раскусите проходимца по его ухваткам. А вас надули и обобрали. Плохи дела!
   Торговец сакэ искренне сочувствовал Матахати. Он утешал его объясняя, что нет позора быть обманутым осакскими жуликами. Вопрос чести не слишком волновал Матахати. Он негодовал от потери денег, с которыми уплыли его радужные мечты. Матахати потерянно смотрел на текущую мимо толпу.
   – Поспрашивайте вон там, рядом с балаганом фокусника, хотя навряд ли что прояснится, – продолжал продавец сакэ. – Местное отребье часто собирается там для игры. Заполучив деньги, Ясома наверняка захочет увеличить свой капитал.
   – Спасибо! – воскликнул обнадеженный Матахати. – Который из балаганов? – спросил он, вскакивая на ноги.
   Место, указанное продавцом сакэ, было огорожено бамбуковым забором. У входа в балаган надрывались зазывалы, на флагах по бокам деревянных ворот значились имена известных фокусников. Из-за полотнищ и соломенных циновок, закрывавших щели в заборе, неслась необычная музыка вперемешку с громкой скороговоркой комедиантов и хлопками зрителей.
   Позади балагана Матахати нашел еще один вход. Стоявший на стреме человек спросил:
   – Играть?
   Матахати кивнул, и его пропустили. Он вошел в небольшое пространство под открытым небом, огороженное полотнищами. Посредине сидели кружком десятка два неприглядного вида игроков. Все взоры устремились на вошедшего Матахати, и один из типов потеснился, чтобы дать ему место.
   – Мне нужен Акакабэ Ясома, – сказал Матахати.
   – Ясома? – переспросил кто-то. – Погоди, его что-то не видно последнее время. Почему бы?
   – Думаете, он будет позже?
   – Почем я знаю? Садись и играй.
   – Я не играть пришел.
   – Что ты тогда здесь делаешь?
   – Ищу Ясому. Простите, что побеспокоил вас.
   – Почему ты заявился именно сюда?
   – Я же извинился, – ответил Матахати, не скрывая раздражения.
   – А ну-ка постой! – угрожающе произнес один из игроков, поднимаясь со своего места. – Так просто не отделаешься. Ты должен заплатить за вход сюда, даже если и не играл.
   – У меня нет денег.
   – Нет денег? Хорошо! Высматриваешь, где бы чего прихватить? Вор проклятый!
   – Я не вор! Не смей меня обзывать! – Матахати схватился за эфес меча, что лишь позабавило игрока.
   – Болван! Я бы и два дня не прожил в Осаке, если бы боялся таких, как ты. Только попробуй вытащить меч!
   – Я не шучу, предупреждаю!
   – Неужели?
   – Знаешь, кто я?
   – Откуда же?
   – Я Сасаки Кодзиро, преемник Тоды Сэйгэна из деревни Дзёкёдзи провинции Этидзэн. Он создал стиль Томиты, – вызывающе объявил Матахати, уверенный, что его слова обратят противника в бегство. Ничего, однако, не произошло. Игрок, сплюнув, обернулся к приятелям.
   – Послушайте только! Парень щеголяет дурацкими именами и грозит нам мечом. Посмотрим, как он им владеет. Думаю, потешит нас задаром.
   Матахати, воспользовавшись беспечностью противника, неожиданно вытащил меч и рубанул по спине игрока. Тот подскочил с воплем:
   – Сукин сын!
   Матахати выскочил наружу и нырнул в толпу. Ему удалось скрыться, перебегая от одной толпы к другой, но ему везде мерещились преследователи. От страха он стал искать убежища понадежнее.
   Убегая, он чуть не ткнулся носом в большого тигра, измалеванного на полотне, натянутом на бамбуковом заборе. Перед входом был флаг с изображением трезубца и змеиного глаза, под которым на пустом ящике стоял зазывала, хрипло выкрикивая:
   – Смотрите тигра! Заходите и увидите тигра! Путешествие за тысячу километров. Великий полководец Като Киёмаса собственноручно поймал огромного тигра в заморском лесу. Спешите видеть диковинку!
   Выкрики зазывалы были ритмичными и завораживающими.
   Матахати, бросив монету служителю, проскользнул в балаган. Почувствовав себя в безопасности, он озирался в поисках зверя. В дальнем конце балагана на деревянном помосте лежала шкура тигра, похожая на белье после стирки. Зрители с любопытством глазели на нее, не возмущаясь тем, что зверь не живой и даже распотрошен.
   – Вот он какой, тигр! – говорил один.
   – Здоровый!
   Матахати стоял сбоку от шкуры, и вдруг ему почудился знакомый голос. Не веря своим ушам, он оглянулся и увидел пожилых мужчину и женщину.
   – Дядюшка Гон, – говорила женщина, – это ведь мертвый тигр. Старый самурай, перегнувшись через бамбуковые перила, пощупал шкуру и рассудительно ответил:
   – Конечно. Одна шкура.
   – Но зазывала говорил так, словно тигр живой.
   – В этом, верно, и состоит суть ремесла зазывалы, – усмехнулся старик.
   Осуги не было смешно. Она сердито поджала губы.
   – Не глупи! Если тигр ненастоящий, то нечего заманивать враньем, а шкуру я могу посмотреть и на картине. Пойдем потребуем назад Наши деньги!
   – Не поднимай шум, сестрица. Людей насмешишь.
   – Пусть смеются, я не гордая. Не хочешь, так я пойду сама. Осуги протискивалась сквозь толпу. Матахати попытался укрыться за спинами зрителей, но было уже поздно. Старик Гон заметил его.
   – Матахати! Ты ли? – закричал он. Подслеповатая Осуги пролепетала, заикаясь:
   – Что, что ты сказал, Гон?
   – Не видишь? Здесь только что стоял Матахати, прямо за твоей спиной.
   – Не может быть!
   – Стоял здесь, а потом убежал.
   – Куда? Куда побежал?
   Старики выбрались из деревянных ворот на запруженную народом улицу, окутанную вечерними сумерками. Матахати убегал, натыкаясь на встречных.
   – Сынок, подожди! – кричала Осуги.
   Матахати оглянулся. Его мать как безумная трусила за ним. Дядюшка Гон отчаянно махал руками.
   – Матахати! – кричал Гон. – Почему ты убегаешь? Стой, Матахати!
   Поняв, что сына не догнать, Осуги, вытянув дряблую шею, завопила на всю улицу:
   – Держи вора! Хватай его!
   Тут же несколько человек присоединились к погоне, и бежавшие впереди напали на Матахати, размахивая бамбуковыми шестами.
   – Держи его крепче!
   – Негодяй!
   – Тресни ему как следует!
   Толпа окружила Матахати, некоторые плевали в него. Подоспев с дядюшкой Гоном, Осуги гневно обрушилась на преследователей. Вцепившись в рукоятку короткого меча, она растолкала зевак.
   – Что вы делаете? – кричала она, оскаля зубы. – Почему вы нападаете на этого человека?
   – Он вор.
   – Не вор, а мой сын!
   – Сын?
   – Да, мой сын, сын самурая, и не вам, городской черни, его бить. Только посмейте тронуть его!
   – Ты шутишь! А кто минуту тому назад кричал «вор»?
   – Я не отрицаю. Я преданная мать. Подумала: если закричу «держи вора!», то мой сын остановится. Но кто просил вас, олухи, бить его? Возмутительно!
   Толпа расходилась, пораженная решимостью старухи. Осуги, схватив непутевого сына за шиворот, поволокла его во двор близлежащего храма. Дядюшка Гон остался у ворот храма, наблюдая за сценой. Не выдержав, он подошел к Осуги.
   – Сестрица, ты не должна так обходиться с Матахати, Он уже не ребенок.
   Дядюшка Гон попытался снять ее руку с воротника Матахати, но и бесцеремонно оттолкнула старика.
   – Не вмешивайся! Он мой сын, и я его накажу по-своему. Без тебя справлюсь. Помалкивай и не лезь не в свое дело. Матахати, неблагодарный! Я тебе покажу!
   Говорят, что с годами люди делаются откровеннее и прямолинейнее. Осуги своим поведением подтверждала это. Другая мать рыдала бы от радости, но Осуги кипела от возмущения.
   Она поставила Матахати на колени и била его головой оземь.
   – Подумать только! Убегать от родной матери! Ты родился не от деревяшки, бездельник, ты мой сын.
   Осуги принялась шлепать Матахати, как малое дитя.
   – Уже не чаяла увидеть тебя живым, а ты, оказывается, болтаешься в Осаке. Позор! Никудышный малый! Почему не явился домой и не воздал уважение предкам? Почему ни разу не удосужился показаться на глаза матери? Вся родня исстрадалась, тревожась за тебя.
   – Пожалуйста, мамочка! – умолял Матахати как маленький. – Прости меня, я больше так не буду. Знаю, что поступил плохо. Я не мог вернуться домой, потому что не оправдал твоих надежд. Я не хотел скрываться от вас. Увидев вас, я так удивился, что невольно побежал. Я стыжусь себя и не могу смотреть в глаза тебе и дядюшке Гону.
   Матахати закрыл лицо руками. Нос Осуги сморщился, и она тоже начала всхлипывать, но сию же минуту сдержала себя. Гордость не позволяла выказывать слабость.
   – Ты действительно не делал ничего путного все эти годы, раз стыдишься себя и сознаешься, что позоришь своих предков, – едко заметила Осуги.
   Дядюшка Гон вмешался в разговор:
   – Ну, довольно. Будешь так его корить, он просто надломится душой.
   – Кому я велела не вмешиваться? Ты мужчина и обязан держаться непреклонно. Я – мать и должна поступать строго, но справедливо, как делал бы его отец, будь он в живых. Матахати заслуживает наказания, и я еще не закончила. Матахати! Сядь прямо и смотри мне в глаза!
   Осуги чинно села на землю и указала Матахати на его место.
   – Да, мама, – послушно пролепетал Матахати, поднимая запачканные грязью плечи от земли и становясь на колени. Он боялся гнева матери. Он мог бы надеяться на ее снисхождение по случаю встречи, но слова матери о долге перед предками усугубляли его положение.
   – Запрещаю утаивать что-либо от меня! – проговорила Осуги. – А теперь выкладывай, что ты делал с тех пор, как сбежал в Сэкигахару. Говори и не умолкай, пока я не услышу все, что хочу знать.
   – Ничего не скрою, – ответил Матахати, окончательно подавленный решимостью матери.
   Сдержав слово, он рассказал все в мельчайших подробностях: как они ускользнули с поля битвы после разгрома и скрывались в Ибуки, как он спутался с Око и стал жить за ее счет, как провел несколько лет с ненавистной женщиной, как теперь он искренне раскаивается в содеянном. Матахати почувствовал облегчение, как будто его вывернуло желчью. Признание принесло ему покой.
   Дядюшка Гон, слушая племянника, изумленно хмыкал. Осуги осуждающе прищелкнула языком:
   – Я потрясена твоим поведением. А теперь скажи, что ты сейчас делаешь? Ты неплохо одет. Пристроился на приличную должность?
   – Да, – ответил Матахати. Ответ сорвался с губ без его ведома, и он поспешил поправиться: – Нет, вернее сказать, у меня нет должности.
   – На что живешь?
   – Зарабатываю мечом. Преподаю фехтование.
   Ответ прозвучал правдоподобно и произвел желаемый эффект.
   – Правда? – с явным интересом произнесла Осуги. Нечто вроде удовлетворения впервые мелькнуло на ее лице. – Фехтование? – продолжала она. – Конечно, мой сын обязан был найти время для совершенствования своего мастерства даже при его образе жизни. Слышишь, Гон? Он и впрямь мой сын.
   Дядюшка Гон радостно закивал, одобряя сестру и радуясь перемене в настроении Осуги.
   – Мы так и знали, – сказал он. – Лишнее подтверждение того, что в его жилах течет кровь рода Хонъидэн. Подумаешь, слегка сбился с пути? Главное, сохранил дух предков.
   – Матахати! – сказала Осуги.
   – Да, мама!
   – Кто учил тебя фехтованию?
   – Канэмаки Дзисай.
   – Неужели? Он – знаменитость!
   Осуги явно была польщена. Желая угодить матери, Матахати вытащил свидетельство и развернул его, предусмотрительно закрыв большим пальцем истинное имя владельца.
   – Взгляни-ка, мама, – сказал он.
   – Покажи, что это, – промолвила Осуги, потянувшись за свидетельством, но Матахати крепко держал свиток.
   – Мама, тебе не надо обо мне беспокоиться. Осуги кивнула.
   – Молодец! Посмотри, Гон! Великолепно! Когда Матахати был совсем маленьким, я уже знала, что он умнее и способнее Такэдзо и других мальчишек.
   Осуги от радости говорила, брызгая слюной. Палец Матахати вдруг съехал в сторону, отрыв имя Сасаки Кодзиро.
   – Подожди-ка! – промолвила Осуги. – Почему здесь написано «Сасаки Кодзиро»?
   – Что? Ах, это! Под этим именем я сражаюсь.
   – Чужое имя. Зачем оно тебе? Разве тебя не устраивает собственное – Хонъидэн Матахати?
   – Конечно, – ответил Матахати, соображая, как вывернуться. – Я решил его скрыть. Мое постыдное прошлое бросило бы тень на память предков.
   – Ясно. Правильное решение. Ты, верно, ничего не знаешь о событиях в нашей деревне. Расскажу, слушай внимательно, это важно.
   Осуги пустилась в повествование о происшествии, приключившемся в Миямото, умышленно выбирая выражения таким образом, чтобы подтолкнуть Матахати к действию. Рассказала об оскорблении, нанесенном семейству Хонъидэн, о многолетних поисках Оцу и Такэдзо.
   Она старалась сдерживаться, но все же разволновалась, на глазах навернулись слезы, а голос зазвучал глуше.
   Матахати слушал, склонив голову. Его потрясла живость повествования. Ему хотелось быть хорошим и послушным сыном. Осуги волновали честь семьи и самурайская гордость, но Матахати больнее задевало другое – Оцу его больше не любила, если все сказанное было правдой. Он впервые услышал об этом.
   – Это правда? – спросил Матахати.
   Заметив, как Матахати изменился в лице, Осуги сделала ошибочный вывод, что ее нотации о чести и самурайском духе возымели действие.
   – Не веришь мне, спроси дядюшку Гона. Эта вертихвостка, предав тебя, удрала с Такэдзо. Тот тоже хорош. Зная, что тебя некоторое время не будет дома, завлек Оцу и бежал с ней. Я правильно говорю, Гон?
   – Точно. Оцу помогла Такэдзо освободиться от пут, когда тот был привязан к дереву, а потом они вместе скрылись. И раньше поговаривали, что между ними что-то есть.
   Услышанное пробудило в Матахати самые темные чувства, подогрев его ненависть к другу детства. Осуги, уловив перемену в настроении сына, принялась раздувать зароненную искру.
   – Вот видишь, Матахати? Понимаешь, почему я и дядюшка Гон покинули деревню? Мы обязаны отомстить этой парочке. Я не могу появиться в Миямото или предстать перед поминальными табличками наших предков, пока мы их не убьем.
   – Да.
   – Тебе ясно, что и ты не можешь ступить на родную землю, если мы не отомстим за себя?
   – Я не вернусь. Никогда.
   – Дело не в том. Ты должен убить их обоих. Они – смертельные враги нашей семьи.
   – Наверно.
   – Ты нерешительно отвечаешь. Почему? Не уверен в своих силах? Сумеешь убить Такэдзо?
   – Сил хватит, – возразил Матахати.
   – Не робей, Матахати. Я всегда буду рядом, – успокоил дядюшка Гон.
   – И старая мать, – добавила Осуги. – Привезем их головы в подарок нашей деревне. Как, по-твоему? Если мы вернемся с таким трофеем, ты смело можешь вернуться, найти жену и поселиться в своем доме Подтвердишь, что ты истинный самурай, и заслужишь уважение. Во всем Ёсино нет более славной фамилии, чем Хонъидэн. Ты, несомненно, ещё раз подтвердишь это. Ты готов, Матахати? Выполнишь свой долг?
   – Да, мама.
   – Хорошо, сын. Гон, что ты там стоишь? Подойди, поздравь мальчика. Он поклялся отомстить Такэдзо и Оцу. – Добившись своего, Осуги с видимым усилием поднялась. – Ох-хо-хо! Как болит! – закряхтела она.
   – Что с тобой? – спросил дядюшка Гон.
   – Земля холодная, живот и поясницу ломит.
   – Худо. Снова геморрой прихватил.
   – Я понесу тебя на спине, мама, – предложил Матахати в порыве сыновней нежности.
   – Понесешь? Как хорошо!
   Осуги прослезилась от умиления, устраиваясь на спине Матахати.
   – Смотри, Гон! Сын понесет меня!
   Матахати тоже растрогался, почувствовав, как слезы матери падают ему на шею.
   – Где вы остановились, дядюшка Гон? – спросил он.
   – Пока нигде, но нам подойдет любой постоялый двор.
   – Ладно.
   Осуги слегка раскачивалась в такт шагам Матахати.
   – Какая ты легкая, мама! Как пушинка. Куда легче камней.

МОЛОДОЙ КРАСАВЕЦ

   Солнечный остров Авадзи скрылся в зимней полуденной дымке. Большой парус хлопал на ветру, заглушая шум волн. Корабль, несколько раз в месяц ходивший между Осакой и провинцией Ава на острове Сикоку, пересекал Внутреннее море, направляясь в Осаку. Груз состоял в основном из бумаги и краски индиго, но запах выдавал, что на нем немало контрабандного табака, запрещенного правительством Токугавы. Не разрешалось курить, жевать и нюхать табак. На корабле были и пассажиры – купцы, возвращавшиеся в Осаку или ехавшие туда на предновогодние ярмарки.
   – Как дела? Кучу денег, верно, выручил?
   – Какие деньги! Твердят, что в Сакаи бойкая торговля, но по себе я что-то не заметил.
   – Я слышал, там нужны ремесленники, особенно оружейники. В другой кучке говорили о том же.
   – Я сам поставляю амуницию – древки для знамен, латы и прочее. Прибытку гораздо меньше, чем раньше.
   – Не может быть!
   – Сущая правда. Самураи, похоже, учатся считать.
   – Ха-ха!
   – Раньше было раздолье – мародеры приносят тебе добычу, ты починишь и подкрасишь амуницию и продаешь военным. После очередной битвы товар целиком возвращается снова, подправишь и еще раз сбываешь.
   Один из пассажиров с восторгом описывал заморские страны, устремляя взор к горизонту.
   – Дома денег не наживешь. Хочешь получить настоящий барыш, надо действовать, как Ная Сукэдзаэмон или Тяя Сэдзиро, зарабатывав юшие на заморской торговле. Опасное дело, но если повезет, риск окупается с лихвой.
   – Мы сетуем на неважные дела, а, по мнению самураев, торговцы процветают. Большинство военных не знают вкус хорошей еды. Мы судачим о роскоши, в которой живут даймё, но рано или поздно им приходится облачаться в кожу и железо, идти на войну и отправляться на тот свет. Мне их жалко. Они так хлопочут о чести и воинском кодексе, что не могут спокойно насладиться жизнью.
   – И то верно. Мы жалуемся на плохие времена, но, по правде говоря, сегодня только купец и счастлив.
   – Хотя бы живем в свое удовольствие.
   – Одна забота – время от времени выказывать почтение самураям, но деньги возмещают наши поклоны.
   – Коли явился в этот мир, воспользуйся его благами!
   – Я об этом и толкую. Порой подмывает спросить самурая, какая радость в его жизни.
   Собеседники сидели на заморском шерстяном ковре, свидетельствовавшем, что они самые богатые среди пассажиров. После смерти Хидэёси предметы роскоши периода Момоямы перешли по большей части в руки купцов, а не самураев. Зажиточные горожане обзавелись дорогой, изысканной столовой утварью и добротными дорожными принадлежностями. Мелкий торговец, как правило, жил лучше самурая с годовым жалованьем в тысячу коку риса, что по меркам самураев считалось пределом мечтаний.
   – В пути изнываешь от безделья.
   – Может, в карты сыграем, чтобы время скоротать?
   – Давайте!
   Место игры занавесили, служанки и прихлебатели принесли сакэ, и купцы начали играть в умсуммо – игру, недавно привезенную португальцами. Ставки делали умопомрачительные. Золота на столике было столько, что оно спасло бы от голода целые деревни. Игроки небрежно передвигали кучки монет, словно морскую гальку.
   Среди пассажиров были и те, кто, по определению купцов, ничего не имели от жизни: бродячий монах, несколько ронинов, конфуцианский ученый, профессиональные воины. Посмотрев начало игры, они сели около своего багажа и с осуждающим видом отвернулись к морю.
   Молодой человек держал на коленях что-то живое и пушистое, приговаривая время от времени: «Сиди смирно!»
   – Прекрасная обезьянка, – проговорил один из пассажиров. Ученая?
   – Да.
   – Давно она у вас?
   – Недавно нашел ее в горах на границе провинций Тоса и Ава.
   – Так вы ее сами поймали?
   – Еле унес ноги, спасаясь от старых обезьян.
   Беседуя, молодой человек выискивал блох у обезьянки. Будь молодой человек и без нее, он непременно привлек бы внимание своей наружностью. Одет он был броско – кимоно и красное хаори были необычными. Волосы на лбу не выбриты, а пучок на затылке завязан яркой пурпурной лентой. Судя по одежде, он еще не принял обряда посвящения в мужчины, но в теперешние времена невозможно определить возраст человека по его внешнему виду.